Жанр: Научная фантастика
Книга черепов
...ти, предначертанному
Господом, и выплатить закладную за землю. Он преуспел в первом и был близок к
выполнению
второго. У меня были более честолюбивые планы: получить образование, подняться
над грязью полей,
стать врачом, ученым. Как звучит? Нобелевская премия в области медицины
присуждается доктору
Оливеру Маршаллу, который сумел выбраться из табакожующего невежества
Кукурузного Пояса и
стать примером для всех нас. Но разве моя цель отличается чем-нибудь, кроме
масштабов, от цели
моего отца? Для нас обоих все это сводилось к жизни, состоящей из тяжелой
работы, честного труда.
Я не мог с этим мириться. Копить деньги, проходить тестирование, добиваться
стипендии, изучать
латынь и немецкий, анатомию, физику, химию, биологию, ломать голову над
проблемами более
трудными, чем те, с которыми приходилось сталкиваться моему отцу - а потом
умереть? Умереть в
сорок пять, пятьдесят пять, шестьдесят пять или, может быть, в тридцать шесть,
как отец? Самое время
уйти в тот момент, когда ты готов начать жить. Стоит ли вообще пытаться жить?
Зачем подставляться
насмешке судьбы? Посмотрите на президента Кеннеди: отдать все силы и опыт, чтобы
попасть в Белый
дом, а потом получить пулю в голову. Жизнь - напрасная трата времени. Чем
большего добьешься,
тем горше будет умирать. Мне, с моим честолюбием, с моими устремлениями. Просто
я настраивал
себя на более затяжное падение, чем большинство людей. Так как мне все равно
умирать рано или
поздно, я решил перехитрить Смерть, покончив с собой до того, как меня начнут
подталкивать к
неизбежному.
Так я сказал себе в шестнадцать лет. Я составил список возможных способов.
Перерезать вены?
Открыть газ? Надеть на голову полиэтиленовый пакет? Разбиться на машине? Найти
где-нибудь в
январе полынью? У меня было пятьдесят различных планов. Я расположил их по
степени
привлекательности. Перетасовал. Сравнивал быстрые, но мучительные варианты с
медленными, но
безболезненными. В течение, наверное, полугода я изучал самоубийство в теории
точно так же, как Эли
зубрит неправильные глаголы. За эти шесть месяцев умерли мои бабушка и дедушка.
Сдохла моя
собака. Мой старший брат погиб на войне. У матери случился первый сердечный
приступ, и доктор в
разговоре с глазу на глаз сказал мне, что она не протянет и года, что после
подтвердилось. Все это
должно было укрепить мою решимость: уходи, Оливер, уходи сейчас, пока жизненная
трагедия не
подобралась к тебе вплотную! Все равно тебе умирать, как и любому другому, так
чего же ждать? Умри
сейчас. Сейчас. Избавь себя от массы хлопот.
Впрочем, как ни странно, мой интерес к самоубийству понемногу исчез, даже
несмотря на то, что
философия моя, в общем-то, не изменилась. Я перестал составлять списки вариантов
самоубийства. Я
начал планировать жизнь, решил бороться со Смертью вместо того, чтобы без
сопротивления отдаться
ей. Я поступлю в колледж, я стану ученым, я изучу все, что смогу, и, возможно,
мне удастся немного
раздвинуть пределы Страны Смерти. Теперь я знаю, что никогда не убью себя. Я
вообще не собираюсь
этого делать. Я буду сражаться до конца, а если Смерть придет, чтобы посмеяться
мне в лицо, что ж, я
рассмеюсь в ответ. А если все-таки "Книга Черепов" истинна? А вдруг
действительно существует
возможность избежать Смерти? Вот смеху-то было бы, если бы я перерезал себе вены
пять лет назад.
За сегодняшний день я проехал, должно быть, уже не меньше четырех сотен
миль, хотя полдень
еще не наступил. Дороги здесь великолепные - широкие, прямые, пустые. Следующий
город -
Амарилло. Потом - Альбукерке. Дальше - Финикс. А потом в конце концов мы начнем
выяснять
множество новых вещей.
16. ЭЛИ
Как странно выглядит здешний мир. Техас, Нью-Мексико. Лунный пейзаж. Почему
вообще комуто
вздумалось поселиться в таких местах? Широкие коричневые плато, отсутствие
травы; лишь кривые,
чахлые, малорослые, грязные серо-зеленые растения. Голые пурпурные горы,
зазубренные и острые,
очерчивающие ярко-голубой горизонт, будто выщербленные зубы. Я думал, на западе
горы выше.
Тимоти, побывавший везде, говорит, что настоящие горы - в Колорадо, Юте,
Калифорнии, а это -
просто холмы высотой по пять-шесть тысяч футов. Я был потрясен, узнав это. Самая
большая вершина
к востоку от Миссисипи - гора Митчелл в Северной Каролине: что-то около шести
тысяч семисот
футов. Я проиграл пари насчет этого лет в десять и поэтому так хорошо все
запомнил. До этой поездки
самой высокой для меня была гора Вашингтон - около шести тысяч футов - в НьюГемпшире,
куда
родители взяли меня с собой в тот год, когда мы не поехали на Катскилл. (Спорилто
я насчет горы
Вашингтон. Я ошибся.) А здесь повсюду вокруг меня были горы такой же высоты, но
считались всегонавсего
холмами. У них, наверное, даже и имен-то нет. Вашингтон нависала на фоне
неба, как
гигантское дерево, которое вот-вот может рухнуть и погрести меня под обломками.
Здесь, конечно,
обзор пошире, ландшафт открытый: в перспективе горы казались ниже.
Воздух свеж и прохладен. Небо невероятной голубизны и прозрачности. Это
апокалиптический
край: так и ждешь, что с "холмов" вдруг раздастся трубный глас. Чудный трубный
глас по гробницам
земным про-, гремит и приведет их к трону. И Смерть будет посрамлена. Мы
проезжаем по тридцатьсорок
миль от да до города, а по дороге нам попадаются лишь зайцы, белки, всякая
мелочь. Сами города
выглядят новыми: заправочные станции, вереницы мотелей, небольшие квадратные
домики из
алюминия, у которых такой вид, словно их можно прицепить к автомобилю я
отбуксировать куданибудь
в другое место. (Возможно, так оно и есть.) А с другой стороны, мы
миновали и два пуэбло,
которым по меньшей мере лет шестьсот-семьсот, и много таких нам еще встретятся
по пути. Мысль о
том, что там есть настоящие индейцы, живые индейцы, расхаживающие по поселку,
мелькает в моем
манхеттенизированном мозгу. В тех цветных фильмах, что я в течение многих лет
каждую субботу
смотрел на Семьдесят третьей улице и Бродвее, индейцев было в изобилии, но я
никогда не питал
иллюзий на этот счет: своим холодным мальчишеским рассудком я понимал, что это
просто
пуэрториканцы или мексиканцы, выряженные в бутафорские перья. Настоящие индейцы
принадлежали
девятнадцатому столетию, они уже давно вымерли, и их не осталось нигде, кроме
как на пятицентовой
монетке с бизоном на обратной стороне, а когда вы в последний раз видели бизона?
Индейцы были
архаизмом, индейцы для меня находились в одном ряду с мастодонтами,
тиранозаврами, шумерами,
карфагенянами. Но нет, вот я впервые оказался на Диком Западе, и тот плосколицый
бронзовокожий
человек, продавший нам в лавке пиво к обеду, был индейцем, и тот малыш, который
заливал нам в бак
бензин, тоже индеец, и те глинобитные хижины на другом берегу Рио-Гранде
заселены индейцами, хоть
я и различаю лес телевизионных антенн, поднимающихся над саманными крышами.
Посмотри на
индейцев, Дик! Посмотрите на те огромные кактусы! Джейн, смотри, индеец едет на
"фольксвагене"!;
Видели, как Нед подрезал этого индейца! Послушайте, как индеец сигналит!
Мне кажется, что наша вовлеченность в это приключение усилилась после того,
как мы достигли
пустыни. Во всяком случае у меня. Тот страшный день! сомнений, когда мы
проезжали через Миссури,
теперь) выглядит таким же далеким прошлым, как и времен" динозавров. Теперь я
знаю (откуда? Как я
могу эта утверждать?), что все, описанное в "Книге Черепов",; существует, и то,
что нам предстоит
отыскать на просторах Аризоны, тоже существует, и что, если мы преодолеем все
трудности, нам будет
даровано то, к чему мы стремимся. И Оливер это знает. За прошедшие несколько
дней в нем явственно
проступила какая-то фатальная, неестественная целеустремленность. Нет, эта
одержимость одной идеей
присутствовала в нем всегда, но ему удавалось скрывать ее. Теперь же, когда он
по десять-двенадцать
часов кряду сидит за рулем и его буквально силой приходится вытаскивать с
водительского места, он
совершенно ясно дает понять, что для него нет ничего более значимого, чем
добраться до конечной
цели нашей поездки и предаться наставлениям Хранителей Черепов. Даже оба наших
неверующих
исполняются верой. Нед, как обычно, колышется между абсолютным приятием и
абсолютным
отрицанием, часто занимая обе позиции одновременно; он высмеивает нас,
подкалывает, но все же
изучает карты и выверяет маршрут, будто в той же степени, что и мы, охвачен
нетерпением. Нед -
единственный из известных мне людей, кто способен на рассвете сходить к
заутрене, а в полночь
отслужить черную мессу, не ощущая ни малейшей несовместимости, с одинаковым
рвением отдаваясь
обоим обрядам. Тимоти по-прежнему держится отстраненно, стоя в позе беззлобного
насмешника, и
утверждает, что просто решил составить компанию в этом паломничестве своим
чокнутым соседям по
комнате; но в какой степени это - лишь фасад, демонстрация подобающего
аристократического
хладнокровия? Полагаю, в большей, чем может показаться. У Тимоти гораздо меньше
причин, чем у
всех нас, жаждать сверхъестественного продления жизни, поскольку его нынешняя
жизнь уже сейчас
предоставляет ему бездну возможностей - при его-то финансовых ресурсах. Но
деньги - еще не все, и
тебе не протянуть больше положенных семи десятков, даже если получишь в
наследство весь ФортНокс.
Образ Дома Черепов искушает, как мне кажется, и его. Искушает и его.
К тому времени, когда завтра-послезавтра мы достигнем цели, я думаю, мы
сплотимся в
устойчивую четырехстороннюю формацию, которую "Книга Черепов" именует
"Вместилищем": то
есть мы станем группой кандидатов. Будем надеяться. Ведь, кажется, в прошлом
году было столько
шума насчет студентов со среднего запада, которые привели в исполнение
соглашение о самоубийстве?
Да. Вместилище можно считать философской антитезой соглашению о самоубийстве. И
то, и другое
содержит проявление отчуждения от современного общества. Я полностью отвергаю
ваш мерзкий мир,
говорит участник соглашения, поэтому выбираю смерть. Я полностью отвергаю ваш
мерзкий мир,
говорит участник Вместилища, поэтому выбираю бессмертие в надежде дожить до
лучших дней.
17. НЕД
Альбукерке. Ужасно унылый город, тянущиеся на многие мили пригороды,
бесконечная цепь
аляповатых мотелей вдоль шоссе номер 66, какой-то жалкий, недоделанный Старый
город для туристов
где-то в дальнем конце. Если бы я приехал на запад туристом, то подайте мне как
мимимум Санта-Фе с
его глинобитными магазинчиками, симпатичными улочками на холмах, с его
настоящими остатками
испанского колониального прошлого. Но в ту сторону мы не поедем. Здесь мы
сворачиваем с 66-й
магистрали и катим на юг по 85-й и 25-й почти до мексиканской границы, а от ЛасКрусеса
- по шоссе
номер 70, которое приведет нас в Финикс. Сколько мы уже едем? Два, три, четыре
дня? Я полностью
утратил ощущение времени. Сижу, наблюдая час за часом, как ведет Оливер, иногда
садимся за руль я
или Тимоти, а колеса крутятся у меня в душе, карбюратор горит у меня в брюхе,
грань между
пассажиром и водителем стирается. Мы все - одно целое с этим фыркающим
чудовищем, несущимся
на запад. Разметавшаяся, загазованная Америка .осталась позади. Чикаго теперь -
лишь воспоминание.
Сент-Луис - просто дурной сон. Джоплин, Спрингфилд, Талса, Амарилло - почти
бесплотная
нереальность. Континент измученных лиц и мелких душонок перестал существовать.
Пятьдесят
миллионов тяжелых случаев менструальных спазм происходят к востоку от нас, а нам
начхать.
Эпидемия подростковой эякуляции распространяется по огромным урбанизированным
мегаполисам.
Все гетеросексуалы мужского пола старше семнадцати в Огайо, Пенсильвании,
Мичигане и Теннесси
поражены вспышкой кровоточащих геморроев, а Оливер увозит нас все дальше и
плевать на все хотел.
Мне нравятся эти места: открытые, несуетные, есть в них что-то
вагнеровское, какой-то дух
старых добрых времен; так и видишь мужчин с галстуками-тесемками и в необъятных
шляпах, спящих
индейцев, склоны, поросшие полынью, и знаешь, что это правильно, все именно так,
как и должно быть.
В то лето, когда мне стукнуло восемнадцать, я побывал здесь, прожив большую
часть времени в СантаФе,
деля жилье с одним обветренным, загорелым торгашом индейскими сувенирами лет
сорока.
Разговорчивым ов не был: он и шепелявил, и акцент у него был жуткий, сущая баба.
В числе многого
другого он научил меня водить машину. Весь август я разъезжал по его
поставщикам, закупая товар:
старые горшки, которые этот тип скупал по пятерке за штуку, а продавал охочим до
антиквариата
туристам по полтиннику. Низкие накладные расходы - быстрый оборот. В
одиночестве, едва отличая
сцепление от локтя, я совершал невероятно длинные поездки, ездил и в Берналилло,
и в Фармингтон,
добирался до Рио-Пуэрко, даже предпринял продолжительную экспедицию в Хопи; в
нарушение
местных законов в области археологии фермеры рыщут по нераскопанным развалинам
пуэбло и тащат
оттуда все, что можно продать. Встречал я и немало индейцев, многие из которых
(подумать только!)
голубые. До сих пор приятно вспомнить одного классного навахо. И щеголеватого
тао, который,
убедившись в моей дееспособности, взял меня с собой в киву* [Место проведения
религиозных обрядов
в пуэбло.] на некое племенное таинство, в результате чего я получил доступ к
таким этнографическим
данным, что многие ученые, несомненно, согласились бы за них позволить снять с
себя скальп.
Большой опыт. Расширение кругозора. Я просто хочу дать понять миру, что если ты
педик, то
расширяется не только дырка у тебя в заднице.
В тот день случился инцидент с Оливером. Я гнал по 25-му шоссе где-то между
Беленом и
Сокорро, ощущая легкость и свободу, впервые чувствуя себя хозяином автомобиля, а
не какой-то там
шестеренкой. В полумиле впереди я заметил фигуру, бредущую по обочине, видать,
"автостопник". Я
машинально замедлил ход. Все верно: "стопник", более того - хиппи, безупречная
модель 1967 года, с
длинными немытыми лохмами, в овчинном жилете на голое тело, со звездно-полосатой
заплатой на
тыльной части протертых до ниток джинсов, с рюкзачком, босой. Наверное,
направляется в какуюнибудь
пустынную коммуну, бредя из неоткуда в никуда. Что ж, в каком-то роде мы
тоже катим в
некую коммуну, и я почувствовал, что мы должны подобрать его. Я затормозил почти
до полной
остановки. Он поднял глаза, явно поддавшись мгновенной панике, слишком часто,
вероятно,
сталкиваясь с разными подвохами, но выражение страха сошло с его лица, когда он
увидел, что мы -
просто пацаны. Он ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы, и я почти услышал, как он
бормочет слова
благодарности: "это самое, чувак, как клево с твоей стороны меня подобрать, это
самое, идти долго, а
ведь ни одна сволочь не поможет". Но Оливер вдруг просто сказал: "Нет".
- Нет?
- Езжай дальше.
- Но в машине есть место, - возразил я.
- Не хочу терять время.
- Но, Оливер, парень ведь совершенно безвредный! А здесь проезжает, быть
может, одна машина
в час. Будь ты на его месте...
- Откуда ты знаешь, что безвредный? - спросил Оливер. Сейчас хиппи
находился примерно в
сотне футов от того места, где я остановился. - А вдруг он из семьи Чарльза
Мэнсона? - тихо
продолжал Оливер. - А вдруг его работа - резать ребят, что распускают сопли при
виде хиппи?
- Ничего себе! Ты что, рехнулся?
- Поезжай, - сказал он зловеще-ровным голосом прерии, предвещающей смерч,
голосом типа
"чтоб вечером, ниггер, и духу твоего в городе не было". - Он мне не нравится. Я
отсюда чую, как от
него воняет. Не хочу, чтобы он садился в машину.
- Сейчас за рулем я, мне и решать насчет...
- Поезжай, - вмешался Тимоти.
- И ты тоже?
- Оливер не хочет его, Нед. Ты ведь не собираешься навязать его Оливеру
против воли?
- О Господи, Тимоти...
- Кроме того, это моя машина, а я тоже его не хочу. Жми на газ, Нед.
Сзади послышался голос Эли, тихий и озадаченный:
- Погодите секундочку, ребята, по-моему, здесь нужно обсудить одну
моральную проблему.
Если Нед хочет...
- Так ты поедешь? - Оливер почти сорвался на крик, чего я никогда от него
не слышал.
Я бросил взгляд в зеркало заднего вида. На побагровевшем лице Оливера
проступили капельки
пота, на лбу вздулась вена. Лицо маньяка, психопата. Он способен на все. Я не
мог рисковать ради
какого-то хиппи. Печально покачав головой, я нажал на педаль, и как раз в тот
момент, когда хиппи
потянулся к ручке со стороны Оливера, машина с ревом сорвалась с места, оставив
его ошарашенно
стоять в облаке выхлопных газов. К его чести, надо сказать, что он не махал нам
кулаком, даже не
плюнул в нашу сторону, а лишь опустил плечи и побрел дальше. Возможно, он с
самого начала ожидал
подвоха. Когда хиппи пропал из виду, я снова посмотрел на Оливера. Теперь его
лицо выглядело
поспокойней: вена спала, кровь отхлынула. Но в нем еще оставалась какая-то
потусторонняя леденящая
неподвижность. Уставившиеся в одну точку глаза, подергивающаяся нежная
мальчишеская щека. Мы
проехали не меньше двадцати миль, прежде чем обстановка в салоне разрядилась.
Наконец я спросил:
- Почему ты это сделал, Оливер?
- Что сделал?
- Заставил меня наколоть этого хиппи.
- Я хочу скорее добраться туда, куда еду, - сказал Оливер. - Ты видел,
чтобы я хоть раз когонибудь
подбирал? Эти "стопники" - всегда проблема. Тебе пришлось бы везти его до
общины, а это
означало бы сбой графика на час-другой.
- Не повез бы. Кроме того, ты пожаловался на его вонь. Ты разволновался,
как бы он тебя не
пырнул. Что с тобой, Оливер? У тебя что, паранойя прорезалась из-за твоих
длинных волос?
- Возможно, голова не очень четко работала, - ответил Оливер, который
всегда мыслил самыми
что ни на есть четкими категориями. - Возможно, я так был поглощен желанием
двигаться вперед, что
наговорил того, чего не хотел, - продолжал Оливер, который никогда не говорил
иначе, кроме как по
подготовленному сценарию. - Не знаю. Просто нутром почуял, что не стоит его
брать, - произнес
Оливер, который что-то чуял нутром в последний раз, вероятно, когда его учили
ходить на горшок. -
Извини, что наехал на тебя, Нед.
После десяти минут молчания он сказал: - Полагаю, что нам все-таки нужно
согласиться в
одном: с этого момента до конца поездки никаких пассажиров. Договорились?
Никаких.
18. ЭЛИ
Они правильно сделали, выбрав эти суровые, изрытые складками холмов места
для Дома Черепов.
Древним культам требуется обрамление в виде тайны и романтической
отстраненности, если они хотят
подняться выше взаимосталкивающихся, гнусавых резонансов скептического,
материалистичного
двадцатого века. Пустыня - идеальное место. Воздух здесь ослепительно голубой,
земля - тонкая,
спекшаяся корка на щите скалистой породы, растения и деревья искорежены, покрыты
колючками,
причудливы. В таких местах время останавливается. Современный мир неспособен
сюда вторгнуться
или осквернить их. Древние боги могут здесь расти пышным цветом. Старинные
песнопения, не
засоряемые шумом дорожного движения и грохотом машин, поднимаются к небу. Когда
я сказал об
этом Неду, он не согласился, ответив, что пустыня - место слишком театральное и
очевидное, даже
немного старомодное, а подходящим местом для осколков древности, вроде
Хранителей Черепов, был
бы центр какого-нибудь оживленного города, где контраст между нами и ними
наиболее разительный.
Например, дом коричневого камня на Восточной 63-й улице, где священнослужители
могли бы в свое
удовольствие отправлять обряды бок о бок с художественными галереями и собачьими
парикмахерскими. Другим предложенным им вариантом могло бы стать какое-нибудь
одноэтажное
фабричное здание из кирпича и стекла по производству кондиционеров и конторского
оборудования
где-нибудь в промышленной зоне на окраине. Контраст, по словам Неда - это все.
Несовместимость -
существенна. Секрет искусства состоит в достижении чувства должного
сопоставления, а что есть
религия, если не категория искусства? Но мне кажется, Нед, как обычно,
подкалывал меня. Как бы там
ни было, я не могу проглотить его теории контраста и сопоставления. Пустыня, это
сухое безлюдье -
идеальное место для размещения штаб-квартиры тех, кто не собирается умирать.
Перебравшись -из Нью-Мексико в южную Аризону, мы оставили за спиной
последние признаки
зимы. В районе Альбукерке воздух был прохладным, даже холодным, но там высота
над уровнем моря
больше. По мере продвижения в сторону мексиканской границы и приближения к
повороту на Финикс
уровень суши понижался. Температура же резко пошла вверх, с пятидесяти градусов
до семидесяти с
лишним* [50о по Фаренгейту - 10о по Цельсию; 70о F=21о С.], а то и больше. Горы
были пониже, и как
будто состояли из частиц красно-коричневой почвы, выполненной по шаблону и
побрызганной клеем;
казалось, что я могу кончиком пальца проковырять в породе глубокую дыру. Мягкие,
уязвимые,
покатые, практически голые холмы. Марсианский пейзаж. Растительность здесь тоже
другая. Вместо
обширных темных пятен солончаковой полыни и искореженных сосенок - леса
раскидистых
гигантских кактусов, фаллически торчащих из бурой, чешуйчатой земли. По ходу
дела Нед просвещал
нас в области ботаники. Вот это, говорит он, сагуары - кактусы с крупными
отростками, выше
телеграфных столбов, а те кустистые, с остроконечными ветвями, сине-зеленые
деревья без листьев,
которые вполне могли бы расти на какой-нибудь другой планете, называются "пало
верде", а торчащие
пучки деревянистых веток зовутся "окотилло". Юго-запад хорошо известен Неду. Он
чувствует себя
здесь почти как дома, потому что несколько лет назад провел в Нью-Мексико
довольно много времени.
Этот Нед везде как дома. Любит он рассказывать про международное братство
голубых: куда б его ни
забросила судьба, он всегда уверен, что найдет компанию и крышу над головой
среди Себе Подобных.
Иногда я ему завидую. Возможно, стоит смириться со всеми побочными неудобствами
жизни
гомосексуалиста в нормальном обществе, когда знаешь, что есть места, где тебе
всегда рады лишь
потому, что ты принадлежишь к данному племени. Уж мое-то племя таким
гостеприимством не
отличается.
Мы пересекли границу штата и направились на запад, в сторону Финикса.
Рельеф снова на
некоторое время стал гористым, а местность - менее отталкивающей. Здесь
индейская страна -
Пимас. Успели заметить мы и плотину Кулиджа - воспоминание об уроках географии в
третьем
классе. Еще за сотню миль до Финикса нам стали попадаться щиты с приглашениями -
нет, приказами
- остановиться в одном из городских мотелей: "Проведите отпуск в "Солнечной
Долине" хорошо!"
Предвечернее солнце вовсю жарило нас, неподвижно зависнув над ветровым стеклом и
испуская лучи
золотисто-красного цвета прямо в глаза, и Оливер, который гнал как заведенный,
нацепил пижонские
солнцезащитные очки с зеркальным покрытием. Мы проскочили городишко, именуемый
Майами, но
без пляжей и светских дам в мехах. Воздух здесь был розовато-пурпурным из-за
клубящегося из труб
дыма: атмосфера отчетливо пахла Освенцимом. Кого они здесь кремируют? Неподалеку
от центральной
части города мы увидели огромную, в форме боевого корабля, серую кучу отвалов
медного рудника,
исполинскую гору остатков добычи, выросшую за долгие годы. Прямо через дорогу
стоял гигантский
мотель, предназначенный, по всей видимости, для тех, кто рыщет в поисках
натурных картин насилия
над природой. А кремируют они здесь Мать-Природу.
Ощутив отвращение к городу, мы поспешили вырваться в необитаемые места.
Сагуары, пало
верде, окотилло. Мы пронеслись по длинному тоннелю, проложенному в толще горы.
Пустынная,
незаселенная земля. Удлиняющиеся тени. И жара, жара, жара. А потом вдруг
неожиданно появляются
кончики щупальцев городской жизни еще далекого Финикса: предместья, торговые
центры, лавчонки с
индейскими сувенирами, мотели, неоновые огни, киоски-закусочные, где продают
такое, омлет,
сосиски, жареных цыплят, сэндвичи. Мы уговорили Оливера остановиться и поели
такое под
мрачноватым желтым светом уличных фонарей. И дальше. Серые пластины огромных
универмагов без
окон окаймляют шоссе. Здесь - земля денег, дом для богатых. Я был чужаком в
чужой стране, бедным,
потерявшим ориентиры, посторонним жиденком из Верхнего Вест-Сайда, проносящимся
между
кактусов и пальм. Так далеко от дома. Эти плоские города, эти сверкающие
одноэтажные аквариумы из
зеленого стекла с психоделическими пластиковыми вывесками. Дома в пастельных
тонах, розовая и
зеленая штукатурка. Земля, никогда не знавшая снега. Американские флаги плещутся
на ветру. Или
люби, или пошел вон!
Главная улица, Меса, Аризона. Университет экспериментального фермерства
Аризоны прямо
рядом с шоссе. Отдаленные горы вырисовываются в предвечерней синеве. Теперь мы
на бульваре
Апачей в городе Темпе. Визг колес: дорога поворачивает. И вдруг мы оказываемся в
пустыне. Ни улиц,
ни рекламных щитов - ничего: земля без человека. Слева от нас темные неровные
силуэты: горы,
холмы. Далеко впереди виден свет фар. Еще несколько минут - и пустота
заканчивается: от Темпе мы
добрались до Финикса и рассекаем теперь Ван-Бурен-стрит. Магазины, дома, мотели.
- Езжай до центра, - говорит Тимоти.
Его семья, кажется, держит контрольный пакет акций одного из мотелей в
самом городе: мы
остановимся там. Еще десять минут по кварталу букинистических магазинчиков и
автостоянок по пять
долларов за ночь - и мы в центре. Сооружения в десять-двенадцать этажей, здания
банков, редакция
какой-то газеты, большие отели. Жара - фантастическая, градусов девяносто* [32 о
С]. Сейчас конец
марта: что-то здесь творится в августе? А вот и наш мотель. Перед зданием
скульптура, изображающая
верблюда. Огромная пальма.
Небольшой, тесный вестибюль. Тимоти занимается оформлением. У нас будет
номер из
нескольких комнат. Второй этаж, с обратной стороны здания. Бассейн.
- Кто будет плавать? - спрашивает Нед.
- А потом мексиканский ужин, - говорит Оливер. Настроение у нас повышается.
Ведь это же
Финикс, в конце концов. Мы действительно здесь, почти добрались до цели. Завтра
направляемся на
север в поисках обители Хранителей Черепов.
Будто несколько лет прошло с того, как в
...Закладка в соц.сетях
