Жанр: Научная фантастика
Книга черепов
...меем пронести Тимоти дальше, чем на десять ярдов, но Эли не дрогнул. Присев на
колени, он
переплел лодыжки трупа и, подставив плечо под икры Тимоти, показал мне знаком
браться посередине.
Мы повернули и вместе подняли неподвижную двухсотфунтовую груду с земли, слегка
пошатываясь.
Вслед за братом Энтони мы с Эли зашагали к кладбищу, а остальные братья
держались где-то позади.
Хотя рассвело совсем недавно, солнце уже палило нещадно, и усилия,
затрачиваемые на
переноску этого ужасного груза сквозь колышущийся раскаленный воздух пустыни,
привели меня в
полугаллюцинозное состояние: открылись поры на коже, колени подкашивались, перед
глазами все
расплывалось, горло будто сдавила невидимая рука. Передо мной начали
прокручиваться повторные
замедленные кадры звездного часа Эли; наиболее значительные моменты отмечались
стоп-кадром. Я
увидел, как Эли бежит, как наклоняется, чтобы схватить тяжелую базальтовую
глыбу, потом снова
гонится за Тимоти, настигает его, раскручивается словно толкатель ядра.
Неожиданно рельефно
вздуваются мышцы на его правом боку, Эли удивительно плавно протягивает руку,
будто собираясь
легонько стукнуть Тимоти по спине, но вместо этого аккуратно и точно направляет
каменный череп в
более хрупкий череп Тимоти. Тимоти сгибается, падает, неподвижно лежит. И снова.
Снова. Снова.
Погоня, нападение, удар опять и опять прокручиваются в мозгу, как ролик
кинохроники. На эти кадры
накладываются картинки с другими знакомыми образами смерти, проплывающими
призрачной кисеей:
изумленное лицо Ли Харви Освальда, к которому приближается Джек Руби;
бесформенная фигура
Бобби Кеннеди на кухонном полу; отрезанные головы Мишимы и его спутника,
аккуратно положенные
на генеральский стол; римский воин, протыкающий копьем фигуру на кресте;
ослепительный гриб,
вздымающийся над Хиросимой. И снова Эли, снова описывающий траекторию древний
тупой предмет,
снова удар. Время остановки. Поэзия уничтожения. Я споткнулся и чуть не упал, но
красота этих
образов поддержала меня, наполнив мои потрескивающие суставы и пылающие мышцы
новой силой, и
я удержался на ногах, прилежный носилыцик трупа, с трудом бредущий по
крошащейся, пропитанной
щелочью почве.
- Мы пришли, - объявил брат Энтони. Неужели это кладбище? Я не увидел
надгробных камней,
вообще никаких знаков. Низенькие серые растения с кожистыми листьями разбросаны
беспорядочными
пятнами по пустому полю. Тогда я пригляделся повнимательней, воспринимая
окружающее со
странной отчетливостью изнеможения, и заметил отдельные неровности на
поверхности земли: то
участок, казавшийся просевшим на несколько дюймов, то небольшое возвышение,
будто здесь были
какие-то колебания почвы. Мы бережно опустили Тимоти, и мое освобожденное от
груза тело
показалось мне невесомым: я действительно подумал, что сейчас поднимусь в
воздух. Ноги у меня
дрожали, а руки, помимо моей воли, поднялись на уровень плеч. Передышка была
недолгой. Брат
Франц подал нам лопаты, и мы начали копать могилу. Он один нам помогал:
остальные трое
Хранителей стояли поодаль, как истуканы, безмолвные, отстраненные. Земля была
комковатой и
мягкой: вероятно, все силы сцепления молекул были выжжены солнцем Аризоны за
десятки миллионов
лет. Мы рыли как рабы, как муравьи, как машины, втыкая лопаты и поднимая, втыкая
и поднимая,
втыкая и поднимая; каждый из нас делал свою маленькую ямку, а потом три ямки
соединялись. Время
от времени мы залезали на чужую территорию; один раз Эли чуть не пробил мне
киркой босую ступню.
Но вот работа закончена. Выкопанная вами яма имела футов семь в длину, три - в
ширину и четыре -
в глубину.
- Достаточно, - произнес брат Франц.
Тяжело дыша, обливаясь потом, испытывая головокружение, мы сложили
инструмент и отступили
назад. Я был на грани истощения и еле держался на ногах. Приступ сухих рвотных
позывов напугал
меня: я поборол его, превратив в нелепую икоту. Врат Энтони сказал:
- Опустите покойника в землю.
Как это? Ничем не накрыв? Бросать землю прямо на лицо? Прах к праху? По
всей видимости, так
и нужно. Собрав остатки сил, мы подняли Тимоти, перетащили через вынутый грунт и
опустили вниз.
Он лежал на спине, его разбитая голова покоилась на мягкой земле, а глаза - было
ли в них удивленное
выражение? - смотрели на нас. Эли потянулся, закрыл ему глаза и слегка повернул
голову набок,
после чего Тимоти стал больше похож на спящего, лежавшего в более удобной для
вечного покоя позе.
Четверо Хранителей заняли места у четырех углов могилы. Братья Миклош, Франц и
Ксавьер положили
руки на свои медальоны и склонили головы. Брат Энтони, глядя прямо перед собой,
произнес короткую
молитву на том певучем, неразборчивом языке, на котором братья общались со
жрицами (язык ацтеков?
атлантов? кроманьонцев?). Затем, на последних фразах переключившись на латынь,
произнес то, что
впоследствии Эли, подтвердив мою догадку, определил как текст Девятого Таинства.
Потом жестом
велел нам засыпать могилу. Схватив лопаты, мы начали сбрасывать землю. Прощай,
Тимоти!
Драгоценный отпрыск истинных американцев, наследник восьми поколений лучшей
породы! Кто
теперь вступит во владение твоими капиталами, кто будет нести дальше фамильное
имя? Прах к праху.
Тонкий слой песка Аризоны покрывает дородное тело. Мы вкалываем как роботы,
Тимоти, и ты
исчезаешь из виду. Как и было предначертано с самого начала. Как написано в
"Книге Черепов" десять
тысяч лет тому назад.
- Все обычные занятия на сегодня отменяются, - сказал брат Энтони, когда
могила была
засыпана и земля утрамбована. - Мы проведем день, погрузившись в медитацию, не
будем принимать
пищи, посвятив себя раздумьям о Таинствах.
Но прежде чем мы смогли приступить к раздумьям, нам пришлось еще
поработать. Мы вернулись
в Дом Черепов, намереваясь первым делом омыться, и обнаружили в коридоре перед
комнатой Оливера
брата Леона и брата Бернарда. Их лица были как маски. Они показали внутрь.
Оливер лежал навзничь,
раскинувшись на своей койке. Очевидно, он позаимствовал нож на кухне и с
искусством хирурга,
которым ему уже никогда не стать, свел счеты с жизнью, вспоров себе живот и
перерезав горло, не
пощадив даже предательского отростка между ног. Глубокие разрезы были сделаны
твердой рукой:
оставшись дисциплинированным до конца, несгибаемый Оливер предал себя смерти,
проявив
характерную приверженность к методичности. Довести такое дело до конца я был
способен не в
большей степени, чем научиться ходить по лунному лучу, но Оливер всегда обладал
необычайной
способностью концентрации. С удивительной бесстрастностью разглядывали мы дело
рук его. Многие
вещи способны вызвать у меня тошноту, как и у Эли, но в этот день исполнения
Девятого Таинства я
лишился всех подобных слабостей.
- Есть один среди вас, - произнес брат Энтони, - кто отказался от вечности
ради своих братьев
из четырехсторонней фигуры, так чтобы они смогли постичь значение самоотрицания.
Да. И мы во второй раз побрели к кладбищу. А потом, за грехи свои, я
отскребал толстые
запекшиеся потеки крови в комнате, которая принадлежала Оливеру. И наконец
омылся и сел в
одиночестве в своей келье, размышляя о Таинствах Черепа.
42. ЭЛИ
Лето тяжко навалилось на землю. Небо содрогается от одуряющей жары. Все
кажется
предопределенным я должным образом спланированным. Тимоти спит. Оливер спит. Нед
и я остаемся.
За эти месяцы мы налились силой, а кожа наша потемнела от солнца. Мы живем в
каком-то полусне,
безмятежно преодолевая дневной круг забот и обрядов. Мы еще не стали
полноценными братьями, но
срок нашего Испытания близится к концу. Через две недели после того дня, когда
мы копали могилы, я
постиг. ритуал с тремя женщинами, и с тех пор не испытывал ни малейших
затруднений в усвоении
всего, чему бы ни учили меня братья.
Дни проносятся сплошным потоком. Здесь мы находимся вне времени. Когда мы
впервые
появились у братьев? В апреле? Какого года? А какой год идет сейчас? Полусон,
сон наяву. Иногда мне
кажется, будто Оливер и Тимоти были персонажами другого сна, привидевшегося мне
давным-давно. Я
стал уже забывать их черты. Светлые волосы, голубые глаза, да, помню, а что еще?
Какие у них были
носы, насколько выпуклы были лбы? Их лица ускользают. Тимоти и Оливер ушли, а мы
с Недом
остаемся. Я еще помню голос Тимоти, теплый, гибкий, хорошо управляемый, красиво
модулированный,
с легким аристократическим прононсом. И голос Оливера, сильный, чистый тенор, с
отчетливыми и
твердыми тонами, с нейтральным акцентом, английский американских прерий.
Благодарность свою им
выражаю. Они умерли для меня.
Этим утром вера моя поколебалась, лишь на мгновение, но мгновение это было
ужасно: бездна
неуверенности разверзлась подо мной после стольких месяцев беззаветной
твердости, и увидел я чертей
с вилами, и услышал пронзительный смех Сатаны. Возвращаясь с полей, я случайно
взглянул через
скудную ровную почву на то место, где лежали Тимоти и Оливер, и неожиданно
тонкий скрипучий
голосок в голове у меня спросил: Ты действительно считаешь, будто приобрел здесь
нечто? Откуда ты
можешь это знать? Насколько ты уверен в возможности получить то, к чему
стремишься? Я позвал
вспышку оглушающего страха и представил, будто заглядываю покрасневшими глазами
в обдающее
холодом будущее и вижу себя увядающим и высыхающим, превращающимся в прах в
пустом,
продуваемом ветрами мире. Мгновенное сомнение покинуло меня так же неожиданно,
как и появилось.
Возможно, это был какой-то бродячий сгусток неясно выраженного недовольства,
бесцельно
перекатывавшийся через весь континент к Тихому океану, ненадолго задержавшийся,
чтобы лишить
меня уверенности. Потрясенный только что пережитым, я бросился в Дом, собираясь
отыскать Неда и
рассказать ему об этом, но, уже почти дойдя до его комнаты, решил, что эпизод
слишком ничтожен,
чтобы делиться им с Недом. Ты действительно считаешь, будто приобрел здесь
нечто? Как я вообще
мог усомниться? Странный откат, Эли.
Дверь в комнату Неда была открыта. Заглянув внутрь, я увидел, что он сидит
сгорбившись, уронив
лицо в ладони. Каким-то образом он ощутил мое присутствие; быстро подняв голову,
сменил
выражение лица, скрыв мимолетное отчаяние или подавленность за маской
подчеркнутого спокойствия.
Но в глазах его застыло напряжение, и мне показалось, что я увидел в них
навернувшиеся слезы.
- Ты тоже это почувствовал? - спросил я.
- Что почувствовал? - Слова Неда прозвучали почти вызывающе.
- Ничего. Ничего. - Легкое пожатие плечами. Откуда ты можешь это знать? Мы
играли друг
с другом, притворялись. Но сомнение в то утро было общим. Зараза коснулась нас
обоих. Насколько ты
уверен в возможности получить то, к чему стремишься? Я почувствовал, как между
нами поднимается
стена, не позволяющая мне поведать ему о своих страхах или спросить, отчего у
него такой смятенный
вид. Оставив его, я пошел к себе, чтобы омыться, а потом пойти на завтрак. Мы с
Недом сидели вместе,
но почта не разговаривали. После завтрака должна была состояться наша утренняя
встреча с братом
Энтони, но я каким-то образом почувствовал, что идти не стоит, и вместо этого
вернулся в свою
комнату. Ты действительно считаешь, будто приобрел здесь нечто? В замешательстве
я встал на колени
перед огромной мозаичной маской-черепом на стене, глядя на нее немигающим
взглядом, позволив себе
поглотить ее, заставив мириады крошечных кусочков обсидиана, бирюзы, нефрита и
перламутра
слиться, поплыть и видоизмениться, пока череп не облекся для меня в плоть и я не
увидел лицо поверх
выступающих костей, потом еще одно, и еще, целый ряд лиц, колышущихся, постоянно
перемещающихся. Вот я увидел Тимоти, и тут же череп надел на себя более тонкие
черты Оливера, а
теперь я вижу отца, мгновенно превратившегося в мою мать. Откуда ты можешь это
знать? Брат Энтони
посмотрел на меня со стены, обращаясь ко мне на неведомом наречии, в тут же
превратился в брата
Миклоша, что-то бормочущего про погибшие континенты и забытые пещеры.
Насколько ты уверен в возможности получить то, к чему стремишься? А теперь
я видел ту
худенькую, робкую девушку с крупным носом, которую полюбил в Нью-Йорке с первого
взгляда, и мне
пришлось припоминать ее имя - Мики? Мики Бернштейн? - и я сказал: "Привет, я
уехал в Аризону,
как и говорил", но она не ответила: думаю, она уже забыла, кто я такой. Вместо
нее появилась мрачная
девица из мотеля в Оклахоме, а потом - полногрудый суккуб, проплывший мимо меня
той ночью в
Чикаго. Снова услышал я пронзительный смех из бездны; неужели мне опять
предстоит пережить такие
же мгновения иссушающего сомнения? Ты действительно считаешь, будто приобрел
здесь нечто? На
меня вдруг пристально посмотрел доктор Николеску с серым лицом, печальными
глазами: покачивая
головой, он упрекал меня в своей мягкой примирительной манере за нечестное
отношение к себе. Я не
оправдывался, но не вздрогнул и не отвел глаза, потому что вина моя была снята с
меня. Не смежив
уставших век, я смотрел на него, пока он не пропал. Насколько ты уверен в
возможности получить то, к
чему стремишься? Появилось лицо Неда. Снова Тимоти. Лицо Оливера. Потом - мое
собственное,
лицо самого Эли, основного инициатора путешествия, незадачливого вождя
Вместилища. Ты
действительно считаешь, будто приобрел здесь нечто? Я изучил свое лицо, пожалел
о его изъянах,
подчинил своей воле, вернул его в пухлое, одутловатое состояние времен детства -
потом снова
провел сквозь время к настоящему, к новому и незнакомому Эли на Дома Черепов, а
от этого Эли
перешел к тому, которого еще никогда не видел: к Эли из грядущего, к Эли,
стоящему вне времени,
бесстрастному, флегматичному, к ставшему братом Эли с лицом из дубленой кожи, с
лицом из камня.
Рассматривая того Эли, я слышал неотступный голос Врага: Откуда ты можешь это
знать? Откуда ты
можешь это знать? Откуда ты можешь это знать? Он спрашивал снова и снова,
барабанил меня этим
вопросом, пока отзвуки не слились в единый бесформенный раскатистый грохот. И не
было у меня
ответа для Него, и я вдруг оказался на темной полярной равнине, вцепившись во
Вселенную,
покинутую богами, и думал: "Я пролил кровь своих друзей, а ради чего? Ради
этого?" Но потом силы
вернулись ко мне, и я прокричал в ответ на Его раскатистые насмешки, что
опираюсь на веру, что я
уверен, потому что уверен. "Верую! Верую! Я лишаю Тебя победы!" И я показал себе
собственный
образ, шагающий по сияющим улицам отдаленного будущего, образ Эли, ступающего по
пескам чужих
миров, вечного Эли, обуздавшего поток лет. И я рассмеялся. Рассмеялся и Он, и
смех Его заглушил мой,
но вера моя больше не пошатнулась, и Он утих, и я смеялся последним.
И вот я снова сижу, дрожащий, с пересохшим горлом, перед знакомой мозаичной
маской.
Метаморфозы закончились. Время видений прошло. Я недоверчиво взглянул на маску,
но с ней ничего
не произошло. Очень хорошо. Я исследовал свою душу и не обнаружил в ней ни капли
сомнения: этот
заключительный пожар выжег все еще остававшиеся там нечистоты. Поднявшись я
выхожу и быстро
направляюсь к той части здания, где видны лишь голые балки на фоне открытого
неба. Посмотрев
вверх, я увидел огромного ястреба, кружившего высоко надо мной, темным силуэтом
вырисовывавшегося в ослепительной безоблачной голубизне. Ястреб, ты умрешь, а я
буду жить. В этом
у меня нет сомнения. Я свернул за угол и вошел в комнату, где проходили наши
встречи с братом
Энтони. Брат и Нед уже были там, но они явно дожидались меня: медальон так и
висел на шее брата
Энтони. Нед улыбнулся мне, а брат Энтони кивнул. Понимаю, казалось, говорили
они. Понимаю. Эти
бури пройдут. Я встал на колени рядом с Недом. Брат Энтони снял медальон и
положил маленький
нефритовый череп на пол перед нами.
- Обратим наш внутренний взор на символ, который мы здесь видим, - мягко
произнес он.
Да. Да. С радостью, с ожиданием, без сомнений предал я себя заново Черепу и
его Хранителям.
Закладка в соц.сетях
