Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов и повестей.
...ту в Гаварни, появился снова, и я, признаться,
был рад его видеть. У нас сложились, можно сказать, дружеские отношения. В
последний мой вечер перед отъездом он приготовил восхитительный омлет - яйца,
помидоры, зеленый перец, лук, сосиски и ветчина домашнего копчения. Я прихватил
бутылку вина.
- Ту самую?
- Да, ту самую.
- И что дальше?
- Он играл на свирели. На костяной свирели. Маленькая такая пищалка. И не
бог весть какая музыка...
- Там была свирель...
- Это другая. Того же типа, но другая. Они почти одинаковые. Одна лежала у
живого человека в кармане, другая - рядом с палитрой в гроте... И в нем самом
тоже было что-то необычное. Ничего такого, что бросалось бы в глаза, но тем не
менее я постоянно замечал всякие странные мелочи. Раз, потом другой. Порой с
большими интервалами... Иногда даже забываешь, что привлекло внимание в первый
раз, и трудно связать свои наблюдения. Чаще всего у меня возникало впечатление,
что он слишком много знает. Какие-то мелкие подробности, которые вряд ли мог
знать человек вроде него. Или что-то такое, чего вообще не может знать никто. В
разговоре проскальзывали разные мелочи, а он этого, видимо, даже не замечал... И
его глаза... Раньше я не осознавал. Только потом, когда нашел вторую свирель и
начал задумываться обо всем остальном... Однако я говорил о глазах. Так вот,
выглядит он молодо, этакий никогда не стареющий молодой человек, но глаза у него
очень старые...
- Том, ты говорил, что он баск.
- Да, верно.
- Я когда-то слышал, что баски - это, возможно, потомки кроманьонцев...
- Есть такая теория. И я об этом думал.
- Может быть, этот твой друг - настоящий кроманьонец?
- Я тоже начинаю склоняться к этой мысли.
- Но сам подумай: двадцать тысяч лет!
- Да, понимаю,- сказал Бойд.
4.
Свирель Бойд услышал еще у подножия тропы, которая вела к пещере.
Неровные, словно обрываемые ветром звуки. Вокруг поднимались на фоне глубокого
голубого неба Пиренеи.
Пристроив бутылку вина под мышкой понадежнее, Бойд начал подъем. Внизу
лежали красные крыши деревенских домов в окружении увядающих коричневых красок
осени, захвативших долину. Сверху все еще доносилась музыка, звуки то взлетали,
то опадали, повинуясь порывам игривого ветра.
Луи сидел, скрестив ноги, у своей потрепанной палатки. Увидев Бойда, он
положил свирель на колени, но продолжал сидеть. Бойд опустился на траву рядом с
ним и вручил Луи бутылку. Тот принялся вытаскивать пробку.
- Я узнал, что ты вернулся,- сказал он. - Как прошла поездка?
- Успешно.
- Значит, теперь ты знаешь,- произнес Луи.
Бойд кивнул.
- Я думаю, ты сам хотел, чтобы я узнал. Почему?
- Годы становятся все длиннее,-ответил Луи,- а ноша тяжелее. Мне одиноко,
ведь я один.
- Ты не один.
- Одиноко потому, что никто меня не знает. Ты первый, кто узнал меня понастоящему.
- Но ведь это ненадолго. Пройдет сколько-то лет, и снова никто не будет о
тебе знать.
- Хотя бы на время мне станет легче, -сказал Луи.- Когда ты уйдешь, я
снова смогу взвалить на себя эту ношу. И еще...
- Да. Что такое, Луи?
- Ты сказал, что, когда тебя не станет, снова не будет никого, кто обо мне
знает. Означает ли это...
- Если ты хочешь узнать, расскажу ли я кому-то еще, то нет, не расскажу.
Если ты сам этого не захочешь. Я уже думал о том, что может с тобой случиться,
если миру станет о тебе известно.
- У меня есть кое-какие способы защиты. Без них я вряд ли прожил бы так
долго.
- Какие способы?
- Всякие. Давай не будем об этом.
- Пожалуй, это, действительно, меня не касается. Извини. Но есть еще один
момент... Если ты хотел, чтобы я узнал, зачем такие сложности? Если бы чтонибудь
пошло не так, если бы я не нашел грот...
- Сначала я надеялся, что грот не понадобится. Я думал, ты и так
догадаешься.
- Я чувствовал, что здесь что-то не так. Однако все это настолько
невероятно, даже дико, что я не доверился бы собственным догадкам. Ты же сам
знаешь, насколько это невероятно, Луи. И если бы я не нашел этот грот... Это
ведь чистая случайность.
- Если бы ты его не нашел, я просто подождал бы еще. Другого раза, другого
года или кого-нибудь другого. Какого-то иного способа выдать себя.
- Ты мог бы просто сказать мне.
- Ты имеешь в виду - прямо так?
- Вот именно. Я бы тебе не поверил, конечно. По крайней мере, сразу.
- Как ты не понимаешь? Я не мог сказать тебе прямо. Скрытность уже давно
моя вторая натура. Один из способов защиты, о которых я говорил. Я бы не смог
заставить себя признаться ни тебе, ни кому другому.
- Но почему ты выбрал меня? Почему ты ждал все эти годы, пока я не
появлюсь?
- Я не ждал, Бойд. Были и другие. В разные времена... Ничего из этого не
выходило. Ты же понимаешь, я должен был найти человека достаточно сильного,
чтобы он мог взглянуть правде в глаза, а не шарахаться от меня с дикими криками.
Я знал, что ты выдержишь.
- Тем не менее мне потребовалось какое-то время, чтобы обдумать то, что я
узнал, - сказал Бойд.- Я, видимо, уже свыкся с новыми фактами, принял их, но
едва-едва. Ты как-нибудь можешь объяснить свое положение, Луи? Почему ты так
отличаешься от всех нас?
- Не имею понятия. Даже не догадываюсь. Одно время я думал, что есть
другие, подобные мне, искал их. Но никого не нашел. И теперь уже не ищу.
Луи вытащил пробку и передал бутылку Бойду.
- Ты первый,- сказал он твердо.
Бойд поднес бутылку к губам, сделал несколько глотков, потом вручил ее
Луи. Глядя, как тот пьет, Бойд невольно задумался: неужели он действительно
сидит тут и спокойно разговаривает с человеком, который прожил, оставаясь всегда
молодым, двадцать тысяч лет? При мысли о неоспоримости этого факта ему снова
стало не по себе, факт оставался фактом. Анализ лопатки и небольшого количества
органического вещества, сохранившегося в краске, показал, что их возраст
двадцать две тысячи лет. Никаких сомнений в идентичности отпечатков пальцев в
краске и на бутылке тоже не было. Еще в Вашингтоне он спросил специалистов,
надеясь обнаружить доказательства фальсификации, можно ли воссоздать древнюю
краску, которой пользовались доисторические художники, чтобы затем оставить на
ней отпечатки пальцев и подбросить в грот. Ему ответили, что это невозможно,
потому что любая подделка красителя обязательно обнаружилась бы при анализах. Но
ничего такого они не нашли. Красящему веществу исполнилось двадцать две тысячи
лет, и ни у кого не было на этот счет никаких сомнений.
- Ладно, кроманьонец,- произнес Бойд, - расскажи, как тебе это удалось.
Как может человек оставаться в живых так долго? Ты, разумеется, не стареешь, и
тебя не берет никакая болезнь. Но, насколько я понимаю, ты не защищен от насилия
или несчастных случаев, а в истории нашего мира масса всяческих бурных событий.
Как можно двести веков подряд ускользать от роковых случайностей и человеческой
злонамеренности?
- На заре моей жизни,- сказал Луи, - случалось, что я бывал близок к
смерти. Довольно долго я просто не понимал, чем отличаюсь от всех прочих.
Разумеется, я жил дольше и дольше оставался молодым. Но осознавать это я начал,
видимо, только тогда, когда стал замечать, что все те люди, которых я знал
раньше, уже умерли, причем умерли давно. Именно тогда я понял, что отличаюсь от
остальных. И примерно в то же время на это обратили внимание другие люди. Ко мне
начали относиться с подозрением. Кое-кто с ненавистью. Люди решили, что я какойто
злой дух, и в конце концов мне пришлось бежать из своего племени. Я
превратился в вечно скрывающегося изгнанника. И вот тогда-то я и начал изучать
принципы выживания.
- И что это за принципы?
Не высовываться. Не выделяться. Не привлекать к себе внимания. Ко всему
относиться осторожно. Не быть храбрецом. Не рисковать. Оставлять грязную работу
другим. Никогда не вызываться добровольцем. Таиться, бежать, скрываться в случае
опасности. Отрастить толстую непробиваемую шкуру: тебе должно быть наплевать,
что думают другие. Отбросить все благородные помыслы и любую ответственность
перед обществом. Никакой преданности племени, народу или стране. Ты живешь один,
сам, для себя. Ты всегда наблюдатель и ни в коем случае не участник. Ты все
время с краю, никогда - в центре. И ты настолько сосредотачиваешься на себе, что
со временем начинаешь верить, будто тебя не в чем обвинить, будто твой образ
жизни - единственно разумный, будто ты живешь, как и должен жить человек... Ты
ведь не так давно был в Ронсесвальесе?
- Да. Когда я упомянул о поездке туда, ты сказал, что слышал об этих
местах.
- Слышал! Черт побери, я был там в тот самый день, 15 августа 778 года.
Разумеется, я был наблюдателем, а не участником. Трусливый, никчемный человечек,
который тащился за отрядом благородных гасконцев, победивших Карла Великого.
Гасконцы! Как же! Это для них слишком красивое имя. Самые обыкновенные баски -
вот кто они такие! Сборище негодяев, каких свет не видывал. Баски бывают
благородными людьми, но только не эта банда. Вместо того чтобы сразиться с
франками лицом к лицу, они спрятались в горах и завалили могучих рыцарей камнями
в ущелье. Но их интересовали, конечно, не рыцари, а обоз. Они не собирались
воевать или мстить за причиненное зло. Просто хотели ограбить богатый обоз. Хотя
им это не пошло на пользу.
- Почему?
- Так уж вышло,- сказал Луи.- Они понимали, что основная часть армии
франков вернется, если арьергард не догонит ее в скором времени, а им это совсем
не улыбалось. Короче, они поснимали с рыцарей доспехи и дорогую одежду, золотые
шпоры, кошельки с деньгами, погрузили все это на телеги и дали деру. Потом,
отъехав на несколько миль, забрались далеко в горы и спрятались в глубоком
каньоне, где, как им казалось, они будут в безопасности. Даже если бы их нашли,
у них там получилось нечто вроде форта. Полумилей ниже того места, где они
устроили лагерь, каньон сужался, резко забирая в сторону. Там произошел мощный
обвал, и образовалась настоящая баррикада, ее могла бы горстка людей удерживать
против целой армии. К тому времени я уже был далеко. Я чувствовал, что вот-вот
произойдет что-то скверное. Это еще одна из сторон искусства выживания. У тебя
развивается какое-то особое чувство, и ты способен заранее предсказывать
неприятности. О том, что случилось в ущелье, я узнал гораздо позже.
Луи поднес бутылку к губам и сделал еще глоток, потом передал ее Бойду.
- Не томи,- сказал тот.- Что было дальше?
- Ночью,- продолжил Луи,- разразилась буря. Одна из тех внезапных свирепых
бурь, что случаются в здешних местах летом. А тогда начался еще и жуткий ливень.
Мои храбрые гасконцы погибли все до одного. Вот и плата за храбрость.
Бойд сделал глоток, опустил бутылку и прижал ее рукой к груди.
- Ты знаешь вещи,- сказал он,-которых не знает никто. Может быть, никто
никогда и не задумывался о том, что случилось с гасконцами, которые разбили нос
Карлу Великому... Видимо, тебе известно множество ответов на другие загадки.
Боже, это как живая история. Ты ведь, наверное, не всегда жил здесь?
- Временами я отправлялся странствовать. Не сиделось на месте, многое
хотелось увидеть. И, кроме того, я просто должен был кочевать: если я оставался
в каком-то одном месте надолго, люди начинали замечать, что я не старею.
- Ты пережил Черную Чуму,- произнес Бойд.- Видел римские легионы. Сам
слышал рассказы о завоеваниях Аттилы. Следил за крестовыми походами. Ходил по
улицам древних Афин...
- Афины мне почему-то никогда не нравились,- сказал Луи,- зато я прожил
какое-то время в Спарте. И Спарта, я тебе скажу, действительно того стоила.
- Насколько я понимаю, ты образованный человек... Где ты учился?
- Однажды в Париже, в четырнадцатом веке. Потом в Оксфорде. После этого -
в других местах. Под разными именами. Так что, если кто попытается проследить
мою жизнь по университетам, которые я посещал, ничего не выйдет.
- Ты мог бы написать книгу,- сказал Бойд,- и она побила бы все рекорды по
числу проданных экземпляров. Ты стал бы миллионером. Одна книга - и ты
миллионер!
- Я не могу позволить себе стать миллионером, потому что не могу быть на
виду, а миллионеры слишком заметны. Кроме того, я не стеснен в средствах. И
никогда не был стеснен. Для человека с моей биографией всегда найдутся только
ему известные клады, и у меня есть несколько собственных тайников. Так что я
вполне обеспечен.
"Конечно же, Луи прав,- подумал Бойд. - Он не может стать миллионером. Не
может написать книгу. Ни в коем случае он не может позволить себе стать
известным или хоть каким-то образом заметным. В любой ситуации он должен
оставаться совершенно неприметным, безликим. Принципы выживания, говорил он. И
это органическая их часть, хотя далеко на все. Луи упоминал искусство предвидеть
неприятности, способность предчувствовать. Кроме того, нужны и мудрость, и
смекалка, и определенная доля цинизма, которая приобретается человеком с годами,
и опыт, и умение разбираться в характерах, и знание внутренних побуждений
человека, и понимание власти - любой власти. экономической, политической,
религиозной... Да полно, человек ли он? Или двадцать тысячелетий превратили его
в какое-то высшее существо? Может быть, он уже сделал тот шаг, что вынес его за
пределы человечества, в ряды существ, которые придут нынешнему человеку на
смену?"
- Еще один вопрос,- сказал Бойд. - Как появились эти "диснеевские"
рисунки?
- Они были выполнены позже других,-ответил Луи.- Но кое-какие из ранних
рисунков в пещере тоже сделал я. Например, медведь, который ловит рыбу,- мой. Я
давно знал о гроте. Нашел его когда-то случайно, но никому не говорил. Так, безо
всяких причин. Просто люди иногда оставляют для себя такую вот ерунду, чтобы
казаться самим себе позначительнее. Я, мол, знаю что-то такое, чего ты не
знаешь... Глупая забава... Но позже я вернулся, чтобы расписать грот. Рисунки в
пещере были такие серьезные, строгие... Столько в них вкладывалось этого глупого
колдовства. А мне казалось, что живопись должна дышать радостью. Когда племя
ушло из этих мест, я вернулся и расписал грот просто для собственного
удовольствия. Как тебе, кстати, эти рисунки, Бойд?
- Отличные рисунки. Настоящее искусство,- ответил Бойд.
- Я боялся, что ты не найдешь грот, а помочь тебе никак не мог. Однако я
знал, что ты заметил трещины в стене, потому что наблюдал за тобой, когда ты
смотрел в ту сторону. Я надеялся, что ты вспомнишь об этом. И рассчитывал, что
ты найдешь отпечатки пальцев и свирель. Все это, конечно, просто удачное
совпадение. Я ничего не планировал, когда оставил в гроте свои вещи. Свирель,
конечно выдавала меня сразу, и я надеялся, что ты по крайней мере,
заинтересуешься. Хотя здесь, у костра, ты ни словом не обмолвился о находке, и я
решил, что шанс упущен. Но когда ты припрятал и унес с собой бутылку, я понял,
что мой план сработал... А теперь самый главный вопрос. Ты собираешься
оповестить мир о рисунках в гроте?
- Не знаю. Мне нужно будет подумать. А как бы тебе хотелось?
- Я, пожалуй, предпочел бы, чтобы ты этого не делал.
- Ладно, не буду,- сказал Бойд.- По крайней, мере, какое-то время. Чтонибудь
еще я могу для тебя сделать? Тебе что-нибудь нужно?
- Ты сделал самое для меня главное, - сказал Луи.- Ты узнал, кто я. Или
что я. Сам не понимаю, почему, но это для меня очень важно. Видимо тревожит
полная безвестность. Когда ты умрешь,- а это, я надеюсь, случится еще не скоро,
- на свете снова не будет никого, кто знает. Но память, что один человек знал и,
более того, понимал, поможет мне продержаться века... Подожди минуточку, у меня
кое-что для тебя есть...
Он поднялся, забрался в палатку, потом вернулся и вручил Бойду листок
бумаги. Своего рода топографический план.
- Я тут поставил крестик,- сказал Луи. - Чтобы пометить место.
- Какое место?
- Место неподалеку от Ронсесвальеса, где ты найдешь сокровища Карла
Великого. Телеги с награбленным добром смыло потоками воды и пронесло вдоль
каньона. Но они застряли на повороте, у той каменной баррикады, о которой я
говорил. Ты там их и найдешь, очевидно, под толстым слоем галечника и
нанесенного мусора.
Бойд оторвал взгляд от карты и вопросительно взглянул на Луи.
- Дело стоящее,- сказал Луи.- Кроме того, это еще одно доказательство в
пользу моего рассказа.
- Я поверил тебе, и мне не нужно больше доказательств.
- Все равно. Это не помешает. А теперь пора уходить.
- Как "пора уходить"? Нам еще очень о многом нужно поговорить.
- Может быть, позже,- сказал Луи. - Время от времени мы будем встречаться.
Я об этом позабочусь. Но сейчас пора уходить.
Он двинулся по тропе вниз, а Бойд остался сидеть, провожая его взглядом.
Сделав несколько шагов, Луи обернулся.
- Мне постоянно кажется, что пора уходить,- произнес он, как будто
поясняя.
Бойд встал, но, не трогаясь с места, продолжал смотреть вслед удаляющейся
фигуре. Ощущение глубочайшего одиночества вызывал у него уже один вид этого
человека. И вправду, самого одинокого человека на всей Земле.
Клиффорд Саймак "Ван Гог космоса"
пер. Светлана Васильева
(~ ~) - italic
Планета была столь незначительной и находилась в такой космической глуши,
что не имела названия, а только кодовое обозначение и номер, которые определяли
ее местонахождение. У деревни же название было, но ни один человек при всем
старании не мог произнести его правильно.
Перелет с Земли на эту планету стоил немалых денег. Вернее, не перелет, а
обычное ~полтирование~. Однако, чтобы получить информацию, необходимую для
уточнения координат этого ~полтирования~, следовало изрядно раскошелиться: та
планета находилась настолько далеко от Земли, что-компьютеру нужно было
произвести расчеты по высшему разряду - с точностью до одной десятимиллионной. В
противном случае вы могли материализоваться эдак в миллионе миль от пункта
назначения, в неизведанных глубинах космоса; или же, если вы все-таки
оказывались неподалеку от намеченной планеты, материализация могла произойти в
тысяче миль над ее поверхностью, либо, что еще хуже, под поверхностью, на
глубине в двести - триста миль. И то, и другое было, естественно, крайне
неудобно, а вернее, неизбежно приводило к гибели.
Ни у кого во всей Вселенной, за исключением Энсона Лэтропа, не возникало
желания посетить эту планету. А Лэтроп должен был побывать на ней, потому что
именно там ушел из жизни Рибен Клэй.
Итак, он отвалил солидную пачку купюр за то, чтобы ему помогли постичь
нравы и обычаи аборигенов и обучили их языку, и еще кучу денег за вычисление
параметров своего ~полтирования~ на эту планету и обратного - для возвращения на
Землю.
На той планете он появился около полудня, но материализовался не в самой
деревне - для этого было недостаточно даже расчета с точностью до одной
десятимиллионной,- а, как выяснил позже, не более чем в двадцати милях от нее и
футах в двенадцати над поверхностью планеты.
Он поднялся на ноги, стряхнул с одежды пыль и мысленно поблагодарил свой
рюкзак, который уберег его от ушибов при падении.
Планета, во всяком случае, тот участок ее поверхности, который
представился его взору, выглядела довольно-таки уныло. Стоял пасмурный день, и
окружавший Лэтропа ландшафт был настолько бесцветным, что трудно было различить
границу между линией горизонта и небом. Вокруг него простиралась равнина без
единого дерева или холма, только кое-где виднелись чахлые заросли какого-то
кустарника.
Он упал неподалеку от тропинки и решил, что ему повезло, поскольку из той
информации, которой его напичкали на Земле, следовало, что на этой планете не
было никаких дорог, да и протоптанные дорожки попадались весьма редко.
Он подтянул ремни рюкзака, покрепче укрепил его и зашагал по этой
тропинке. Пройдя около мили, он увидел изъеденный непогодой столб с указательным
знаком, и хотя Лэтроп не был до конца уверен, что разобрался в нацарапанных на
дощечке символах, из надписи следовало, что он идет не в ту сторону. И он
повернул назад, надеясь, что правильно понял текст на дорожном знаке.
Уже смеркалось, когда он добрался до деревни. Он шел в полном одиночестве
много миль, не встретив ни души, если не считать какого-то странного, свирепого
на вид животного, которое поднялось на задние лапы и издало резкий свистящий
звук.
Да и в самой деревне он увидел немногим больше.
Как Лэтроп и представлял, эта деревня более всего напоминала обиталище
стаи степных собак - такие поселения этих животных встречаются на его родной
планете, Земле, в западной части Северной Америки.
На окраине деревни он заметил участки возделанной почвы, на которых росли
какие-то незнакомые ему растения; на некоторых делянках в сгущавшихся сумерках
копошились маленькие, похожие на гномов фигурки. Когда он окликнул их, они лишь
взглянули на него и снова принялись за работу.
Он пошел по единственной в деревне улице, пытаясь угадать, почему перед
лазом в каждую нору возвышались холмики земли, извлеченной в процессе рытья. Все
эти холмики выглядели почти одинаково, да и лазы в норы практически ничем не
отличались друг от друга.
То там, то здесь перед норами играли крошечные гномики, и Лэтроп
предположил, что это дети; а когда он приблизился к ним, они быстро юркнули в
темные лазы и больше не показывались.
Он прошел всю улицу до конца и остановился, увидев перед собой холм
повыше, на котором стояло нечто вроде грубого обелиска, похожего на обрубок
копья, точно указующий перст, нацеленный в небо.
Это его несколько удивило, ибо в полученной им на Земле информации не
упоминались ни памятники, ни какие бы то ни было культовые сооружения. Однако он
сообразил, что в сведениях о такой планете наверняка имеются пробелы: не так уж
много известно о ней и ее коренных жителях.
Но почему не допустить, что у этих гномов есть своя религия? На других
планетах то и дело прослеживались задатки верований. В ряде случаев они
возникали на самой планете, а иногда это были пережитки культов, привнесенных
извне - с Земли или с каких-нибудь планет других солнечных систем, где в
незапамятные времена процветали могущественные религии.
Он повернулся и зашагал по улице назад. Посреди деревни он остановился.
Никто не вышел ему навстречу; он сел на тропу и стал ждать. Вытащил из рюкзака
пакет с завтраком, поел, напился воды из термоса, который прихватил с Земли, и
задумался над тем, почему Рибен Клэй решил провести последние дни своей жизни в
таком унылом месте.
Этот вопрос возник у него не потому, что в этой планете он усмотрел какое
то несоответствие с личностью Клэя. Напротив. Все здесь выглядело предельно
скромно, а Клэй был человек скромный, замкнутый; когда-то его даже прозвали №Ван
Гогом Космоса¤. Погруженный в себя, он жил своей внутренней жизнью, а не жизнью
Вселенной. Он не искал ни славы, ни оваций, хотя мог претендовать и на то, и на
другое. Порой даже казалось, что он бежит от них. Всю свою жизнь он производил
впечатление человека, который пытается от всех скрыться. Человека, который от
чего-то убегает или, наоборот, за чем-то гонится, человека ищущего, которому
никак не удается завладеть тем, что он пытается найти. Лэтроп покачал головой:
трудно определить, кем на самом деле был Клэй - охотником или преследуемой
добычей. Если добычей, то чего он боялся, от чего бежал? А если охотником, то за
кем он гнался, что искал?
Лэтроп услышал какое-то тихое шарканье и, повернув голову, увидел, что по
тропе к нему идет одно из гномоподобных существ. Он понял, что это старик.
Поседевший волосяной покров на его теле казался серым, а когда он подошел
поближе, Лэтроп разглядел и другие признаки старости: слезящиеся глаза,
морщинистую кожу, поникшие кустики бровей, скрюченные пальцы рук.
Существо остановилось перед Лэтропом, заговорило, и тот понял его.
- Да будут зорки ваши глаза, сэр. (Не сэр, конечно, а слово, самое близкое
по смыслу.)
- Да будет острым ваш слух,- отозвался Лэтроп.
- Крепкого вам сна.
- Приятного вам аппетита,- продолжил Лэтроп.
Когда наконец все традиционные добрые пожелания были исчерпаны, гном
внимательно оглядел Лэтропа и произнес:
- Вы похожи на того, другого.
- На Клэя,- уточнил Лэтроп.
- Только вы моложе,- сказал гном.
- Моложе,- согласился Лэтроп.- Но не намного.
- Верно,- вежливо согласился гном, словно желал доставить этим
удовольствие собеседнику.
- И вы не больной.
- Да, я здоров,- сказал Лэтроп.
- Клэй был больной, Клэй...(Не "умер". Слово скорей переводилось как
"прекратился" или "иссяк", но смысл его был ясен.)
- Я знаю. Я пришел, чтобы поговорить о нем.
- Он жил с нами,- произнес гном.- Мы были рядом с ним, когда он...
(умер?).
А давно ли это произошло? Как спросить: "Давно ли?"? Лэтроп вдруг
смешался, осознав, что в языке этих гномов не было слов, подходивших по смыслу
для обозначения продолжительности отрезка времени.
Глаголы в нем, конечно, употреблялись в настоящем, прошедшем и будущем
времени, но не было ни одного слова для измерения протяженности времени или
пространства.
- Вы...
(Не было слов, означавших: "похоронить" и "могила".)
- Вы закопали его в землю? - спросил Лэтроп.
Он почувствовал, что этот вопрос привел гнома в ужас.
- Мы... его.
Съели его? - мучительно соображал Лэтроп. На Земле, да и на некоторых
других планетах жили в древности племена, которые поедали своих усопших,
воздавая таким способом покойникам высшую почесть.
Но это не было слово "съели".
Тогда что же они сделали с Клэем? Сожгли? Повесили? Куда-то забросили?
Нет. Ни то, ни другое, ни третье.
- Мы... Клэя,- настойчиво повторил гном.-Он так хотел. Мы любили его. Мы
не могли сделать для него меньше, чем он просил.
Лэтроп с благодарностью поклонился.
- Этим вы оказали честь и мне тоже
Гном вроде бы несколько успокоился.
- Клэй был безвредным, - произнес он.
"Безвредный" - не совсем точный перевод. Быть может, "мягкий". Не
"жестокий". Да еще "слегка чокнутый". Естественно, что из-за психологической
несовместимости, недопонимания любой пришелец не может не показаться аборигенам
"слегка чокнутым".
Словно прочтя его мысли, гном проговорил:
- Мы не понимали его. У него были какие-то вещи,
...Поділитися у соцмережах
