Жанр: Научная фантастика
Радио судьбы 2. Башня
...обу
становилось опасным.
"О Боже, Боже... Помоги! Прошу тебя, помоги!" Может быть, Всевышний услышал его...
А может, сама мольба, этот внутренний отчаянный призыв, подействовала, но только...
Дубенский почувствовал, что его захват стал слабее и тело приобрело необходимую для
молниеносного рывка вверх свободу и подвижность.
Вентиляционная шахта сотрясалась все сильнее и сильнее. Казалось, само здание сейчас
обрушится, и на этом все закончится.
"Как обрушится? Башня не может рухнуть!" Это походило на неудачное заклинание.
Попытку убедить самого себя в том, что происходящее просто невозможно, а потому и бояться
не стоит... Хотя... Это происходило. И этого СТОИЛО бояться.
Но прежде чем Башня рухнет, следовало попытаться дать себе последний шанс.
Дубенский ослабил захват и расцепил руки. Ноги стали сгибаться в коленях, скручиваясь,
как тугие пружины. Он чувствовал, что правый конец скобы, за которую он держался, вылез из
стенки, и тонкий прут стал гнуться, поддаваясь силе тяжести, тянувшей вниз девяносто два
килограмма его веса. Его ЖИВОГО - пока - веса.
Медлить было нельзя. Дубенский отпустил скобу и резко выпрямил ноги, метнув тело
вверх. Теперь все зависело от точности расчета и цепкости его пальцев.
Расчет оказался точным: пальцы в тонких перчатках с насечками на внутренней стороне
ладоней нащупали рифленую поверхность прута - верхнюю скобу, и Дубенский ощутил
мгновенное облегчение от того, что эта скоба оказалась прочной и неподвижной. И захват...
О, наверное, он мог бы поспорить в силе захвата с орангутангом. Как-то он со своими
"девчонками" был в зоопарке, и больше всего его поразил обезьянник. Во-первых, количеством
тараканов. А во-вторых, большим орангутангом. Этот увалень, похожий на пузатого заросшего
бомжа с грустными и умными глазами, мог висеть под самым потолком, зацепившись за едва
заметный выступ кончиками длинных темно-коричневых пальцев. И хотя у него не было
чудовищных выступающих мышц, как у культуриста, но сила, заключенная в теле обезьяны,
легко угадывалась. Неимоверная нерастраченная сила.
Дубенский подтянулся и снова замкнул кольцо рук вокруг скобы. Он боролся. За свою
жизнь прежде всего - и за жизни тех, кто сидел в Башне, ожидая помощи. Ведь это его слова:
"Я хочу попросить жильцов сохранять спокойствие. Оснований для паники нет. Башне не
грозит обрушение. Поэтому самое лучшее, что они могут сделать - это подготовиться к
эвакуации и ждать момента, когда спасатели откроют двери".
Они ждали, но, похоже, его слова больше не соответствовали действительности. Башне
ГРОЗИЛО обрушение. И возможно, Дубенский понимал это лучше, чем кто бы то ни было.
Он висел, ухватившись за скобу, но теперь не боялся, что странные, неизвестно откуда
появившиеся толчки сбросят его вниз. Гораздо страшнее в этой ситуации оказалось то, что он
всегда подозревал и чувствовал - Башня была живой. Она вела себя словно живая, и она
всячески сопротивлялась. Чему? Контролю над собой? Еще вчера эта мысль показалась бы ему
смешной. Бредовой. Но не сегодня.
Толчки постепенно стихали, и Дубенский выжидал момента, когда они стихнут
окончательно. Тогда, чтобы не тратить время впустую, не дожидаясь очередного ободряющего
щипка от Кондратьева, он полезет вверх и не будет останавливаться до самого технического
этажа... Если, конечно, не случится что-нибудь еще.
Что-то непредвиденное - то, чего он никак не мог учесть в своих расчетах.
Дубенский закрыл глаза. Он отдыхал. Сама идея отдыха на тонкой металлической
жердочке на высоте в сотню метров выглядела абсурдной, но он действовал совершенно
осознанно и берег силы для следующего рывка вверх - еще на сотню метров.
"Потому что... Потому что это мой долг? Звучит немного помпезно, хотя, в общем, это
правильно... Нет, скажем так - это часть моей собачьей работы. И никто лучше меня ее не
сделает".
До него внезапно дошло, что никто и не сможет ее сделать лучше, чем он, и Кондратьев
был на тысячу процентов прав, заставляя его начать подъем; ведь начало - это самое сложное.
Надо только начать, а дальше уже можно не задумываться.
Он замер, прижимаясь грудью к скобе, и вдруг услышал отчетливый сигнал,
прозвучавший в мозгу - громко и пугающе, как аварийная сирена. В голове роились обрывки
мыслей - удачных и не очень, и Михаилу потребовалось несколько секунд, прежде чем он
сообразил, в чем заключался этот сигнал.
Запах... Пока еще слабый, но уже совершенно явственный, неуклонно усиливающийся.
Откуда-то сверху вентилятор гнал дым - едкий, ядовитый, щекочущий ноздри и выжимающий
слезы из глаз.
"О Боже! Нет!" Он не успел додумать эту мысль до конца. Шахту - и Башню -
последний раз сильно тряхнуло, и Михаил, уже ослабивший захват, едва успел снова вцепиться
в скобу.
Ощущение того, что случилось что-то непоправимое и ужасное, появилось за долю
мгновения до того, как он услышал противный шорох и стук. Что-то летело, падая сверху,
рассекая панически сгустившийся воздух.
Летело молча, и по этому молчанию Дубенский догадался, что ЭТО такое. Догадался еще
до того, как тяжелый ботинок с грубым и твердым каблуком ударил ему в лоб.
От удара перед глазами Дубенского вспыхнули разноцветные искры; он покачнулся... Но
устоял. И все же все его внутренности сжались от невыносимого предчувствия, что он сейчас
сорвется. Сорвется, как только услышит глухое эхо удара, поднимающееся снизу, от дна
шахты.
В голове кружилось от удара спецназовским ботинком, но еще страшнее было ожидание.
"Нет! О Боже, НЕТ!!!"
В то мгновение, когда эхо удара (этот звук больше походил на шмяканье, хлопок ладонью
по влажной глине) достигло его ушей, Дубенский почувствовал дурноту и слабость в руках.
Решительность, которая наполняла его сердце несколько секунд назад, испарилась. Исчезла, как
глубокий и шумный выдох в морозном воздухе. Тело обмякло, и он, не в силах больше
бороться, расцепил руки.
Так боксер на ринге, пропустив нокаутирующий удар, падает ничком на мягкое зеленое
покрытие, даже не успев удивиться, почему это вдруг софиты под потолком и пол мгновенно
меняются местами.
Пальцы запоздало сжались, поймав лишь пустоту, ноги больше не чувствовали опоры,
живот захлестнул тоскливый ужас, и Михаил стал падать в черную бездну шахты.
Бекетов бесцельно слонялся по квартире, суживая круги.
Впрочем, бесцельно не совсем правильно. В какой-то момент он понял, что в центре этих
кругов находится компьютер.
Он даже не удивился. Это была его обычная реакция на происходящее. Что бы с ним ни
случалось, он всегда бежал к компьютеру. Если ему было тоскливо, он садился писать. Было
весело - садился писать. Поначалу, когда его романы еще не пользовались таким шумным
успехом, он писал. И потом, когда большие тиражи повлекли за собой солидные гонорары,
писал еще больше.
Ему нравилось писательство во всех проявлениях, включая и собственно механический
акт письма.
Сейчас он тоже оказался перед компьютером и нажал кнопку включения. В большом
белом ящике оперативного блока загудел вентилятор, монитор озарился бледным свечением, и
компьютер стал загружаться.
Бекетов сидел, уставившись в экран. Он пытался понять, зачем он здесь. Что пытается
сделать? Что он еще может сделать?
Он поискал глазами пепельницу; она должна была быть где-то рядом, неподалеку -
Бекетов всегда много курил во время работы.
Пепельница нашлась, но зажигалки под рукой не оказалось.
Бекетов встал и опять пошел по комнате, наступая босыми ногами на полупустые пачки
сигарет. В дальнем углу он увидел валявшиеся на полу брюки и побрел к ним, надеясь, что в
кармане обязательно найдет то, что ищет.
У него не было даже мысли о том, чтобы переодеться. Мокрые штаны казались самым
незначительным из того, что с ним происходит.
Сон... Он дошел до своего логического завершения. И этот конец... Финал, как он любил
выражаться...
Бекетов понимал, что не может это видеть. Это было слишком ужасно. Он знал, КТО ждет
его там, в самом конце подъема на крутящейся площадке лифта. Маленький голый трехлетний
мальчик с мокрыми белокурыми прядями, облепившими лицо.
Бегство от себя в течение долгих двенадцати лет не принесло результата. Прошлое
настигло его. Бекетов присел, достал из кармана брюк зажигалку и прикурил. Табачный дым
заглушил запах гари, с которым не справлялся даже кондиционер.
Бекетов заплакал. Он поднес руки к лицу и потер глаза.
"Нет, прошу тебя! Не надо! Тебя ведь уже нет... Зачем ты преследуешь меня?"
Он всхлипнул и посмотрел на потолок.
- Я виноват, я виноват, - шептал Бекетов. - Я виноват... Но прошу тебя...
Контуры действительности потихоньку расплывались и дрожали, как в тумане; сон
наступал, он превращался в его единственную действительность. Нужно было собрать остатки
сил для последнего побега. Он бежал все эти двенадцать лет, отчаянно колотя по клавишам:
сначала - старенькой пишущей машинки, потом - компьютера...
Вот оно в чем дело. Вот почему у него все получалось, и романы расходились большими
тиражами. Казалось, сама удача вела его за руку. Читатели верили в то, что он писал. А у него
просто не было другого выхода: он пытался убежать.
Бекетов женился поздно, когда ему было уже за тридцать пять. Жена, Света, работала в
той же больнице, что и он - но в другом отделении и на другом этаже. Их робкий и немного
неуклюжий, медленно набиравший обороты роман закончился браком - неожиданным для
обоих. Они прожили три года, втайне (хотя это было, конечно же, глупо) друг от друга мечтая о
ребенке.
Но они, поскольку были врачами, прекрасно понимали, что шансов не так уж много.
Точнее, он единственный, если вообще существует. И Светина беременность - в тридцать
восемь лет, им обоим было тогда по тридцать восемь - явилась такой же, если не большей,
неожиданностью, как и сам брак.
Родился сын - Петя, названный в честь отца Бекетова. Они никогда не говорили
"первенец", словно боялись, что милостивая судьба, рассердившись на их нечаянную
неблагодарность, отнимет свой драгоценный подарок.
Петя рос крупным и рассудительным мальчиком. Родители не просто любили его... и
даже не боготворили. Эта любовь была чем-то большим, чем просто любовь. Безумное, не
останавливающееся ни перед чем чувство, смешанное с постоянным страхом. Страх
преследовал их все три года жизни Пети.
Жена укутывала сына намного теплее, чем следовало, и Бекетов возражать не
осмеливался. Наоборот, ходил по всем комнатам и закрывал везде форточки, чтобы, не дай Бог,
не было сквозняков. Если ночью ребенок плакал, они вскакивали с постели вместе и, не успев
проснуться, бежали к кроватке, нелепо тыкаясь в темноте руками и мешая друг другу. Они
боролись за право укачать ребенка, поменять пеленки, покормить. Первые шесть месяцев у
Светы было преимущество, но оно исчезло с молоком. Теперь Бекетов ревниво следил, чтобы
его забота о сыне была ничуть не меньше... А удастся - то и больше.
Потом уже (хотя Бекетов изо всех сил старался не вспоминать те три года), он понял что с
рождением ребенка они стали отдаляться; потеряли друг к другу интерес и больше почти не
занимались сексом. Иногда Бекетов, думая, что жена нуждается в его ласках, быстро и поделовому
исполнял супружеский долг, а Света, полагая, что ему это необходимо, безропотно
уступала. Но очень скоро они поняли, что никому из них это не нужно. И тогда Петя стал спать
с ними в одной постели - между ними. Они оправдывали это тем, что опасались, будто
ребенок может упасть во время сна, но на самом деле причина была другой - исступленная,
безумная и эгоистичная любовь к сыну и любовь к собственной любви.
Бекетов, пытаясь избавиться от мучивших его воспоминаний, вел что-то вроде дневника.
В такие минуты, перед чистым листом, он бывал откровенен и точен до жестокости. Он знал,
что все случившееся - закономерная расплата.
Они никогда не интересовались друг другом по-настоящему. Для обоих это был первый
брак, но брак в тридцать пять лет - это скорее дань общественным условностям, попытка
убить одиночество. Неудачная попытка. Вместо этого они убили Петю. Убили своей неуемной
и неумной любовью, превратившейся в дурацкое состязание.
В тот вечер (девятнадцатого ноября; каждый из двенадцати последовавших ноябрьских
дней, отмеченных в календаре числом "19", Бекетов напивался до беспамятства, до рвоты; с
самого утра пил не останавливаясь) они, помнится, долго спорили, кто будет купать ребенка.
Спорили до хрипоты, хотя это можно было сделать вдвоем. Но они спорили, и в конце концов
Света победила.
У каждого из них были свои дела. Бекетов тогда писал свой первый роман - на ощупь,
вслепую подбирая нужные слова, прекрасно понимая, что тяга к писательству не что иное, как
еще одна попытка заполнить пустоту, сжатую до предела, как черная дыра; невидимую, но все
время бывшую где-то рядом, из которой несло могильным холодом.
А Света в это время писала диссертацию.
Каждый из них думал, что Петя, когда вырастет, будет гордиться... кем-то из них. Вот как
это звучало - не "гордиться своими родителями", а "кем-то из них". Конечно, каждый
полагал, что именно им. Наверное, так бы оно и было когда-нибудь... Если бы не телефонный
звонок.
Бекетов слышал этот звонок, но не придал значения. Он знал, что ему никто звонить не
должен, а жене... Ну, не будет же она болтать полчаса, когда ребенок плавает в ванне.
Он плел свой самый первый сюжет (когда книга вышла, на титульном листе было
короткое посвящение - П. Б. ; это все, что он смог сделать), все дальше и дальше залезая в
дремучие дебри сочинительства, и очень удивился, когда услышал голос жены:
- Сергей! Посмотри, как там Петя... - она говорила это нехотя, будто сама мысль о том,
что приходится просить мужа присмотреть за сыном, доставляла ей неудобство.
Его словно ударило током. Он вскочил, опрокинув стул, и опрометью бросился в
ванную... Но самым страшным было то, что он уже все знал. Наверное, лицо его в ту секунду
было ужасным. Бекетов с грохотом промчался через холл, мимо Светы. Жена застыла, будто
увидела привидение. Бекетов ворвался в ванную комнату, услышав за спиной стук падающей на
пол телефонной трубки...
Петя... Маленькое голое тельце лежало на спинке, тихо покачиваясь. Лицо мальчика было
под водой, глаза закрыты, круглый белый животик, как безжизненный, необитаемый остров с
круглым пупком, поднимался из воды. И еще... То, что он запомнил, то, что отпечаталось в
мозгах навсегда, - игрушки, плававшие вокруг белокурых прядей, лениво шевелившихся,
словно водоросли. Зеленый крокодильчик, розовый пластмассовый катер и резиновый мячик.
Но то, что случилось дальше - в те долгие бесконечные минуты, было еще ужаснее.
Самые страшные минуты в его жизни.
Бекетов подскочил и схватил Петю за плечи. Скользкое тело совсем скрылось под водой,
и Света закричала - страшно, как раненое животное. Он бы и сам кричал, если бы смог. Но
Бекетова душила тошнота, и он боялся открыть рот. Света бросилась к нему, но он, не
оборачиваясь, оттолкнул ее бедром. Толкнул сильно, что было мочи, жена отлетела в сторону и
ударилась головой об стенку, но тут же бросилась снова.
Бекетов подхватил сына под мышки и вытащил из ванны. Тонкие ручки и ножки
безжизненно болтались, и не было никаких сомнений - сын мертв.
Света, не переставая кричать, ухватилась за ножку сына и стала вырывать тело из рук
Бекетова. А он бросился вперед, в прихожую, и, дернувшись, ударил Петю головой о дверь. Он
ощутил это, как собственную боль, возникшую мгновенно, как вспышка, выжигающая все
внутри. Но он продолжал бежать.
Там, в прихожей, Бекетов перевернул тело и положил его животом на выставленное
колено. Он стал энергично надавливать (голова работала сама по себе, отдавая четкие приказы);
изо рта Пети полилась пузырящаяся вода, смешанная с наполовину переваренной пищей.
Бекетов ужаснулся, как много воды может уместиться в этом маленьком хрупком теле.
Казалось, это не кончится никогда. Ковер вокруг был уже мокрым, а он продолжал давить.
Света уже и не кричала. И даже не визжала. Она... выла. Телефонная трубка, лежавшая на
полу, тоже что-то говорила и кричала. "Женский голос", - машинально отметил Бекетов, но
разве это имело хоть какое-нибудь значение?
Струйки воды, выливавшиеся изо рта ребенка, стали тоньше и наконец прекратились
совсем. Тогда Бекетов положил тело на мокрый ковер и начал делать непрямой массаж сердца,
на каждые восемь толчков делая один глубокий выдох - прямо в посиневшие губы сына.
Отстраненно, будто речь шла о чем-то происходящем за высокой и крепкой стеной, он
ощущал удары, сыпавшиеся ему на плечи, на голову... куда попало, но он их почти не
чувствовал.
- Давай! - бормотал Бекетов срывающимся голосом. - Давай, парень! Давай,
чемпион... - Он не смог бы объяснить, почему называл погибшего сына "чемпионом": это
слово вряд ли могло вернуть его к жизни... Ничто уже не могло.
Сначала он надавливал на грудину аккуратно, кончиками сложенных в щепоть пальцев,
но ведь это не помогало?! Бекетов решился: он положил на узкую грудь мальчика всю ладонь.
"Боже, ну сделай так, чтобы я заплакал! Зарыдал, закричал - хоть как-нибудь
отреагировал!" Он не мог. Он просто продолжал давить - все сильнее и сильнее.
Бекетов почувствовал, что поверх его ладоней легли руки Светы. В тот момент они не
сознавали, что делают; в приступе исступленного отчаяния они терзали мертвое тело сына;
продавливали хрупкие детские ребра и рвали тонкие холодные губы оскаленными, как у зверей,
зубами.
Каждый из них боролся со смертью... и в то же время - друг с другом.
Он не знал, сколько это продолжалось. Он остановился только тогда, когда Света
потеряла сознание.
А потом все застыло.
Как через подушку, он слышал слова судмедэксперта.
Седой мужчина, склонив голову, смотрел на него и ронял страшные, но почему-то очень
тихие слова.
- Множество травм... Уже посмертных. Видимо, они были вызваны реанимационными
мероприятиями... Так часто бывает... Мужайтесь, коллега!
Он не смог пожать судебному медику руку, ту самую руку, которая резала тело его сына.
Он кивнул и в первый раз с того дня заплакал.
Судебный медик обхватил его за плечи и хотел увести в ординаторскую: быть может,
напоить чаем... или налить спирта... Но Бекетов отказался.
Они стояли по разные стороны маленькой могилы. И сколько Бекетов ни старался
заставить себя сделать шаг по направлению к жене, так и не смог.
Он понимал, что был бы не прав, вздумай обвинить Свету. Конечно, ее вина была
очевидной... Ну почему она сразу не позвала мужа, как только раздался телефонный звонок?
Он прекрасно знал ответ. Бекетов обязательно сказал бы что-то вроде: "Если болтовня с
подругой для тебя важнее, чем сын, незачем было спорить со мной. Я бы сам его выкупал".
И сказал бы это таким тоном... О черт!
Он был виноват. Он не думал "Я ТОЖЕ виноват"; он говорил про себя: "Я виноват". Горе
не сблизило их. И ВИНУ они делить не собирались.
Света сразу же уехала к матери, а через пару дней Бекетов услышал злой голос тещи.
- Моя дочь... погибла.
Она тоже не сказала - "твоя жена". "Моя дочь". Здесь все было МОИМ, и ничто -
НАШИМ.
Он ушел с далекого загородного кладбища первым; едва первые комья промерзшей земли
гулко посыпались на крышку гроба. Но он пошел не к автобусу фирмы "Ритуал", а в
противоположную сторону - в широкое, покрытое первым, неверным снегом поле.
И там кричал. Просто кричал, до боли в голове, до рвоты, до самой темноты. Слов не
было. Только боль.
Потом он научился переносить эту боль, но все равно не мог понять, благо это или нет?
Может быть, лучше было, как Света? Одним разом свести счеты? Расплатиться по долгам?
Нет. Он знал, что самоубийство - никакая не расплата. И не кара. А просто - бегство.
Он тоже бежал - к пишущей машинке и целиком погружался в придуманный мир.
Только сигаретный дым и сладкий до липкости чай связывали его с реальностью. Это было его
бегство, которому рукоплескала читающая публика. Сотни тысяч слов, миллионы экземпляров,
рубли...
Надежные, обожженные на огне личной трагедии кирпичи, которые он укладывал по
кругу, все время оставаясь внутри. Это была его собственная Башня, которую он старательно
возводил двенадцать лет.
Долгих лет? Или промелькнувших, как одно мгновение? Не имело значения. Ничто не
имело значения.
Ничто не имело значения до нынешнего июля, когда появился этот сон. Потому что он
знал, КТО ждал его там, в самой верхней точке подъема. Кто сидел на самом верху этой Башни:
будь то Башня реальная на проспекте маршала Жукова, или Башня из его сна, темная и
зловещая, или Башня из глупых слов, выстуканных на клавишах пишущей машинки.
Маленький голенький мальчик с неестественно помятой узкой грудной клеткой. И Света
- изуродованная падением с балкона шестнадцатого этажа. Они ждали его. И протягивали к
нему руки.
Бекетов сжал в руке зажигалку, вытер слезы и вернулся к компьютеру. Как ни странно, он
прекрасно понимал, что означают эти минуты. Расплату.
Он тяжело опустился на вращающийся стул перед экраном компьютера, положил пальцы
на клавиатуру и застыл на мгновение, как это обычно делал перед тем, как начать писать. Он
хотел очистить голову, услышать тонкий голос внутри... или извне, кто знает?
Зажженная сигарета тихо тлела в уголке рта. Рядом с клавиатурой стояла пепельница, но
это было не более чем дань привычке: он не будет стряхивать в нее пепел. Под руками лежали
зажигалка и пачка сигарет. Он был готов. И он наконец услышал этот тихий голос и, забыв обо
всем, пытаясь еще хоть немного отодвинуть свой страшный сон и особенно его кошмарный
финал, принялся писать.
Он писал, не перечитывая. Пальцы сами били по клавишам. Удары сливались в частую
дробь - без пауз и промежутков.
Бекетов не перечитывал, но знал наверняка, что еще ни разу не писал ничего подобного.
"И, - он усмехнулся, - уже не напишу".
Рыцарь, укрывшийся в горной расщелине. Он медленно продирает глаза и с удивлением
смотрит на кроваво-красный диск солнца, встающий над горизонтом. Рыцарь этот худ и бледен,
давно не мытое лицо заросло густой щетиной, вокруг рта запеклась кровь. Старый доспех не
блестит в первых лучах, он покрыт глубокими царапинами и трещинами. Рыцарь отбрасывает
бывший некогда белым потрепанный плащ и вскакивает на ноги. Зрачки его постепенно
расширяются от ужаса: он видит, что небольшая долина, зажатая между двух почти одинаковых
гор, покрыта девственно-чистой скатертью снега. Он стоит, потрясенный, не в силах
пошевелиться, затем поднимает голову к небу и, вздымая худые руки, извергает страшные
проклятия. Но Тот, кому они адресованы, безмолвен и глух, он бесстрастно взирает на Землю и
то, что творится на ней. Он ждет. И тогда рыцарь достает меч из широких ножен и пробует
пальцем иззубренное лезвие. На мече ржавыми пятнами запеклась кровь его верного коня.
Вчера он упал на горной тропе и больше не поднялся. Тогда рыцарь перерезал коню глотку, и
верный друг оказал ему последнюю услугу: напоил и подкрепил хозяина своей густой темной
кровью.
А сейчас рыцарь смотрит на выпавший снег и понимает, что эта жертва оказалась
напрасной. Он снова разражается потоком богохульных проклятий. Не переставая ругаться, он
садится рядом с большим камнем и начинает править на нем свой меч. Он правит лезвие и
проверяет его остроту. Наконец он вкладывает меч в ножны и берет арбалет с расщепленным
ложем. Он пересчитывает стрелы, их осталось всего четыре. Рыцарь меняет истершуюся тетиву
на новую, проверяет ее упругость. Затем он вскакивает, топает ногами и туго затягивает пояс:
голод последних дней высушил его живот, совсем прилипший к позвоночнику, а ножны
болтаются и бьют по бедру.
Затянув пояс, он привязывает ножны к ноге сыромятным шнурком, сдвигает колчан со
стрелами для арбалета за спину, поправляет кинжал, висящий справа. Он готов. Он наклоняется
и берет снег в горсть. Он жадно запихивает снег в рот и вдруг начинает смеяться - бешено и
громко, как смеются скорбные разумом. Но глаза его горят неукротимой злобой. Он хватает
старый плащ и в ярости срывает нашитый алый крест, бормоча что-то под нос. Затем топчет
крест ногами и с вызовом смотрит в небо. "Ну что? Неужели ты до сих пор думаешь, что
сможешь найти для меня подходящую кару? Ту, которая могла бы сломить благородного
рыцаря? Неужели ты настолько глуп, что льстишь себя тщетной надеждой заставить меня
смириться? Опуститься на колени? Черта с два! Я совершил немало славных дел во Имя Твое.
Но в последний бой я иду с другим именем на устах. И ты больше не услышишь от меня
ничего: ни просьбы о пощаде, ни молитвы, ни слов раскаяния. Прощай! Оставайся один в своем
безмолвном сверкающем чертоге. Слепая вера - удел глупцов. А я ухожу нераскаянным и
свободным".
Он накидывает плащ на широкие худые плечи, завязывает на шее шелковые шнурки,
подтягивает тяжелые сапоги из оленьей кожи и начинает спускаться в долину.
Он идет по тропе, прыгает с камня на камень, не таясь. Он распевает старую
тамплиерскую песню, и свежий морозный воздух звенит от веселой похабщины. Он идет
налегке, оставив на месте последнего ночлега кусок черствого хлеба, трут и кресало, потому
что знает, что ему больше не потребуются ни еда, ни огонь...
Отныне он ПРОКЛЯТ. И еще - ИЗБРАН.
И то, и другое тяжкой ношей лежит на его плечах, тянет к земле, но в сердце рыцаря нет
ни страха, ни жалости...
Алый крест, сорванный с плаща, втоптан в грязный снег, но рыцарь несет другой, более
тяжкий крест. И знает, что должен донести его до конца...
Бекетов остановился. По полу комнаты ползла тяжелая пугающая дрожь, но Бекетов не
знал, была ли она реальной или же предвестником неотвратимо надвигающегося безумия,
которого он ждал, как избавления. Будто осуществлялась известная образная фраза:
"Привычный мир вокруг него рушился".
Он услышал грохот и треск, стул под ним подпрыгнул, и монитор, дрожа, пополз к краю
стола.
Бекетов бросился к нему, накрыл его своим телом и обхватил руками. С полок, висевших
над письменным столом, посыпались книги. Его книги. Он всегда собирал их все и просто
ставил на полку,
...Закладка в соц.сетях
