Жанр: Научная фантастика
Радио судьбы 2. Башня
...ичего не мог с собой поделать.
Отец ему как-то сказал: "Ты, наверное, и в преисподнюю заявишься с березовым веником под
мышкой и тут же пошлешь кого-нибудь из чертей за холодным пивком". В общем-то, он был
прав.
Башня перестала содрогаться, и треск проходил, будто остывал.
- Севочка, вставай, нехорошо обманывать ожидания порядочной девушки! - Он взял
Севу за шею и оторвал тело от пола. Приятель сел и захлопал глазами.
- Что это?
Денис пожал плечами.
- Маленькое землетрясение. Что же еще? Для Москвы в июле это обычное дело.
Стены, пол и потолок постепенно замирали; они больше не качались и не дрожали. Сева
поправил сбившиеся набок очки.
- Денис... - казалось, еще немного - и он заплачет.
- Сева... - Денис старался, чтобы голос его звучал строго. - Давай обойдемся без
сантиментов. Конечно, я тебя спас. Но лыжи пришлось пристрелить. Не беда, купишь новые.
- Как открывается эта чертова дверь?!! Визг за спиной напомнил ему о пожарной
машине, мчащейся по городу.
- Дальше... Следующий вопрос, - не оборачиваясь, бросил он. - В теме "архитектура"
я не силен. Давайте что-нибудь из области искусства...
Света подскочила к нему и стала трясти за плечо.
- Открой мне! Открой мне немедленно!
Денис покачнулся, скинул с плеча руку с острыми ногтями и обернулся. С бледного,
будто стекшего вниз лица Светы на него смотрели вытаращенные в ужасе глаза.
- ОТКРОЙ!!! - Ее пальцы, как когти пантеры, мелькнули в нескольких сантиметрах от
его щеки; если бы Денис не успел отшатнуться, она бы оставила ему четыре красные полосы.
Ненужное украшение.
Денис поколебался, но недолго. Левой рукой он обхватил запястье девушки, а правой -
отвесил короткую звучную пощечину.
Света застыла - совсем как падающий телевизор на краю тумбы. Денис подумал, что еще
немного - и она взорвется.
- Светик! - спокойно произнес он. - Постарайся успокоиться. А то ведь... Боюсь,
войду во вкус.
Он снова поднял руку, будто для замаха, и этого оказалось достаточно. Девушка шумно
дышала, но больше не кричала. Она отступила назад.
- Займись подругой. Теперь ты знаешь, как это делается?
- Козел... - прошипела Света. Она напряглась, и Денис подумал, что сейчас она снова
бросится на него, но девушка, видимо, учла разницу в весе и росте. Она отошла к двери и
склонилась над сидящей Ларисой.
- Отлично, дамы! Не будем паниковать. От этого ничего не изменится - я имею в виду,
в лучшую сторону.
- Подонок! Ублюдок, - со злобой цедила Света, и Денис решил, что это надо
прекратить.
- Светик! У тебя слишком соблазнительные и мягкие щечки для того, чтобы ты могла
безбоязненно говорить подобные вещи. Поэтому замолчи, пожалуйста.
Он повернулся к Севе.
- Ты знаешь какой-нибудь хитрый способ открыть дверь?
- Нет.
- Ага... А как еще мы можем выйти? Сева помотал головой.
- Ну ладно. Будем думать...
В кармане джинсов зазвонил мобильный. Денис предусмотрительно отошел на несколько
шагов в глубь квартиры и поднес телефон к уху.
-Да. Звонил отец.
- Да, фазер, привет, как поживаешь? Я не отрываю тебя от работы?
- Денис, - голос отца был немного раздраженным и одновременно напуганным. - Что
с тобой? Где ты?
- Святой отец... Я - в Башне. И могу подтвердить, что твой канал, как всегда, на
высоте. Вы очень подробно и правдиво освещаете ход событий. Хочешь, я буду передавать
сообщения в прямой эфир?
- В Башне?!
- Только не вздумай говорить матушке, для нее я на даче у Севы.
Истомин-старший молчал, осмысливая услышанное.
- Зачем понапрасну беспокоить старушку? - продолжал Истомин-младший.
- Денис... - отец подбирал нужные слова, но они почему-то никуда не годились. -
Денис, не волнуйся... Спасатели уже... И там... Не только спасатели. Где вы?
- Сорок седьмой этаж. Впрочем, может, это уже устаревшие сведения. Нас так
тряхнуло... Не исключено, что Башня наполовину ушла под землю.
- А сейчас?
- Больше не трясет, если ты это имеешь в виду. Трясется только Сева, и то по своей
глупости. Я всегда отговаривал его заниматься горнолыжным спортом. Лыжи не его конек.
Денис, вы заперты? - Истомин не стал расспрашивать сына, что он имеет в виду, говоря
о лыжах. Он прекрасно знал, что Денис порой начинает нести всякую ерунду. - Двери не
открываются?
- Фазер, у тебя самая точная информация. Ручаюсь, на РТР еще ничего об этом не знают.
- Сын... - Башню и студию разделяло не менее десяти километров, но Денис будто
видел, как отец недовольно поморщился. - Когда двери откроются, будьте очень
осторожными. - Голос отца стал тише, словно он закрывал трубку рукой: - Сейчас начнется
штурм... И вас освободят. Не паникуйте. Понятно? Не вздумайте паниковать!
- Ты же знаешь, я не паникую, - Денис говорил уверенно, но на мгновение закралась
мысль, что его реакция - смешливая и нарочито веселая - на самом деле не что иное, как
тщательно замаскированная паника. - Хочешь, я буду вести прямой репортаж?
Представляешь, как это здорово?
- Что ты несешь? Какой прямой репортаж? Денис... Деня, - так нежно и ласково
Истомин давно уже не называл сына. - Пожалуйста, будь серьезен. И - осторожен. Я... Ты
знаешь, я, наверное, сейчас приеду.
- Нет, папа, - отрезал Денис. Он и не заметил, как немного пренебрежительное и
скрывающее настоящие чувства "фазер" уступило место естественному "папа". - Только
этого не хватало. Что будет с мамой, если ты вдруг исчезнешь с экрана? Она еще, чего доброго,
решит, что к власти пришел режим "черных полковников", достанет из-под кровати ружье и
начнет отстреливаться... Я просто... Я хотел, чтобы ты знал, где я. Ей знать об этом не
обязательно. Во всяком случае, пока.
- Да, ты прав, - как-то тускло и бесцветно отозвался отец. - Денис!
-Да.
- Звони мне. Пожалуйста.
- Конечно, пап... - он помолчал. Слишком грустным становился их разговор.
Необходимо было внести ноту здорового идиотизма. - Если я принесу тебе в клювике
эксклюзивный репортаж, что ты скажешь насчет "Туарега"?
- "Туарега"? - переспросил Истомин.
- Ну да, на "Порше-Кайенн" это не потянет, а "Туарег" будет в самый раз.
- Я, пожалуй, сначала сниму ремень...
- Не пугай! Ты давно уже носишь подтяжки. Можешь не отпираться, я подсматривал в
замочную скважину. Значит, договорились? "Туарег" со всем фаршем. И чтоб движок -
"восьмерка". На меньшее я не согласен.
- Денис!
- Пап, все. У меня все в порядке, просто рекламная пауза подходит к концу.
- Денис, звони мне!
- Обещаю... - он помолчал, чувствуя, как пальцы изо всех сил сжимают телефон, а к
горлу подступает что-то... Что-то, похожее на... Он не мог этого допустить. - Да, кстати, -
тон его снова стал беззаботным... и легким. - Ты здорово смотришься на экране. И даже
порой говоришь умные вещи... Я... - он прочистил горло, словно поперхнулся. - Горжусь
тобой. Вот что. Будь на высоте. Но не вздумай вставать в кадре - живот все испортит. Ну,
пока. Я не прощаюсь.
И раньше, чем отец успел что-то сказать, Денис отключил связь.
Он потер висок и только сейчас почувствовал, что спина горит, как от ожога.
- Здорово смотришься, папа... - пробормотал он вполголоса.
Затем обернулся и вновь направился в прихожую.
По тому, как Сева смотрел на него остановившимся взглядом и в глазах его плавал страх,
Денис понял, что что-то неладно...
- Что еще?
- Денис... У тебя вся спина... В крови... - Сева выглядел так, словно готов был вот-вот
снова потерять сознание.
- Да? - Денис попробовал извернуться и посмотреть на спину, но из этого ничего не
получилось. - Где у тебя зеркало? Ну, такая штука, в которой бегает смешной очкастый
человечек, очень похожий на тебя?
- В ванной.
- О! В ванной? Наверное, он там не только бегает, а занимается еще кое-чем - Он
подмигнул. - О'кей! Я пойду полюбуюсь, а ты пока развлеки дам. Например, напомни, зачем
они сюда приехали. Думаю, они будут смеяться.
Он направился в ванную, но, словно вспомнив о чем-то, остановился на полпути и снова
повернулся к Севе.
- И кстати... Ты говорил мне, что купил новую цифровую камеру. Найди, пожалуйста...
Если она еще цела.
Сева укоризненно вздохнул.
- Денис.
Денис развел руками.
- Гены, Сева... К тому же я зарабатываю на "Туарег"...
Он зашел в ванную и обнаружил, что дела обстоят несколько хуже, чем он предполагал.
Его любимая рубашка-поло, клюквенного цвета, вся пропиталась кровью и прилипла к спине.
Он осторожно снял рубашку и увидел кусок толстого стекла, застрявший между лопатками,
слева от позвоночника.
- Вот черт! Только этого не хватало. Кровь сочилась из раны слабыми толчками.
Две тонкие струйки текли по спине, подбираясь к джинсам. Денис схватил первое
попавшееся полотенце, накинул его на спину и зажал концы под мышками.
- Ребята-а-а! - пропел он, выходя из ванной. "Видимо, я все-таки боюсь и начинаю
паниковать". Он чувствовал это, потому что неоправданная веселость нарастала с каждой
минутой. - У меня к вам один нескромный вопрос. Никто из вас в детстве не мечтал стать
врачом?
Дубенский осторожно спускался вниз, хватаясь руками за скобы, торчавшие из стены
вентиляционной шахты. До дна было не более пяти метров, но он старался не смотреть вниз.
Следом за ним лез Кондратьев, и Дубенский понимал, что тормозит всю процессию: тяжелые
ботинки капитана с коваными каблуками так и норовили наступить ему на пальцы, когда
Михаил боялся отпустить скобу.
- Ну? - услышал он тихое шипение командира штурмовой группы.
Дубенский ничего не ответил и стал двигаться быстрее.
Внизу послышались осторожные шаги: первый боец уже спустился. За ним - второй.
Наконец ноги Дубенского ощутили дно шахты, покрытое тонким слоем воды - конденсата.
Он дождался Кондратьева и схватил его за плечо. Рука капитана мягко, но очень
настойчиво отцепила его пальцы.
- Что?
- Дальше по прямой - около тридцати метров. Уклон будет, но небольшой - чтобы
конденсат стекал в канализацию. А потом...
А потом... Его больше всего волновало именно то, что начнется потом.
- Да?
- Потом начнется подъем.
- Это вас смущает? - Кондратьев говорил ему на ухо - громким шепотом.
- По отвесной стене, по таким же скобам... - Михаил сам не понимал, что ожидал
услышать в ответ. Может, он надеялся, что капитан покачает головой и повернет назад?
- Ну и что? - начал раздражаться Кондратьев. - Здание новое, скобы крепкие...
Полезем потихонечку. Вы, главное, не тормозите.
- Понимаете... Поток воздуха... Я опасаюсь, что...
Кондратьев, кажется, понял, что он хотел сказать.
- Вы боитесь высоты?
- Ну да... То есть... Мы ведь можем добраться до второго-третьего этажа, а там, через
вентиляционный короб, вылезти в холл, затем выйти на лестницу...
Нет, так не получалось. Двери, ведущие на лестницу, были закрыты, и он знал об этом.
- Сломаем двери, выйдем на лестницу, - поправился Дубенский, - и по ней
поднимемся до технического этажа...
Кондратьев помолчал, обдумывая его слова.
- Где установлены камеры слежения?
- В холлах... - упавшим голосом сказал Дубенский. - И... на лестницах, между
этажами...
Кондратьев молчал.
Конечно, Дубенского взяли потому, что он знал в Башне каждый закоулок. Его взяли,
чтобы проникнуть в здание бесшумно и незаметно... А если ломать двери... И бегать по
лестницам перед камерами, то эффект внезапности пропадет. Он и сам это понимал.
Михаил вздохнул.
- Полезем до технического этажа, - оправдывая его самые худшие ожидания, сказал
Кондратьев. - Главное - не перепутать.
- Не перепутаете... - язык у Михаила стал заплетаться, словно первым отреагировал на
предстоящую прогулку по отвесной стене шахты. Двести метров - это не так уж много, если
идти по земле. Но если карабкаться двести метров вверх... - Там... краской... нарисованы
цифры. Вы не перепутаете.
- Я все-таки надеюсь, что вы будете с нами, - с мягким нажимом произнес Кондратьев
и слегка подтолкнул Дубенского вперед.
Михаил почувствовал, что его ноги стали как ватные: они с трудом сгибались в коленях,
но стоило бы им согнуться чуть больше нужного, и он бы упал.
Дубенский медленно двинулся вперед, по наклонному дну желоба. В какой-то момент он
подумал, что сейчас остановится и больше не сделает ни шагу, но капитан толкал его в спину, и
Дубенский волей-неволей переставлял непослушные ноги...
Наконец они подошли к тому месту, где дно резко переходило в вертикальную стену, из
которой торчали скобы. Сейчас эти скобы из металлического рифленого прута толщиной в
палец казались Дубенскому такими хрупкими... и ненадежными.
В шахте было темно: лишь слабый электрический свет, пробивающийся сверху (из
вентиляционных камер, стоявших через каждые пять этажей; там небольшие вентиляторы
поддували отработанный воздух в гигантскую трубу), озарял оцинкованные блестящие стенки.
В этих отсветах он увидел, как первый боец решительно и уверенно, будто и не знал другого
способа подниматься на верхние этажи, полез вверх. За ним последовал второй.
Дубенский отошел в сторону, пропуская остальных.
Он не мог видеть взгляда, устремленного на него Кондратьевым, но уловил движение,
которым капитан, чуть помедлив, хлопнул по плечу третьего бойца, и тот послушно шагнул
вперед.
- Вот что... - Жесткая и сильная рука схватила Дубенского за шиворот и подтянула к
себе - так легко, словно бы Михаил и не весил девяносто два килограмма при росте метр
восемьдесят девять. - Ты сейчас полезешь наверх, понял?
- Нет, - еле слышно ответил Михаил и покрутил головой.
Вместо ответа он получил легкий удар раскрытой ладонью в лоб.
- Мы не на прогулку собрались, и ты не сидишь, почесывая пузо, у себя в кабинете.
Здесь сто пятьдесят человек, соображаешь? И они ждут помощи. Где, ты говоришь,
технический этаж? На пятидесятом? Ты взлетишь по этой лестнице и будешь думать вот о чем:
каждый этаж - это три спасенных души. Усек?
Дубенскому стало холодно, и виной тому был не только поток влажного воздуха сверху.
- Я...
Кондратьев не дал ему договорить.
- Манда рожает дураков, а Родине нужны герои. Ты будешь героем, парень! Твоя семья
будет гордиться тобой! - голос капитана вдруг изменился: из резкого, приказного, он стал
мягким и вкрадчивым. - Я бы, конечно, мог и сам, но, извини, не закончил компьютерные
курсы. Зато свою часть работы я сделаю, как надо, можешь не сомневаться... - В чем-в чем, а
в этом Дубенский не сомневался. - Нам без тебя никак. Давай, дружок! - Кондратьев
подтолкнул Михаила к этим проклятым скобам.
- Скажите... - он почти знал, каким будет ответ, но все же... надеялся. - У вас нет...
никакой страховки?
В темноте сверкнули белые зубы капитана. Та же самая рука - вроде бы и небольшая, но
очень крепкая - снова схватила его за шиворот и оторвала от земли.
- Это тебя устроит? Я буду снизу, если что, подхвачу... - Кондратьев заметил, что он не
только не успокоил Дубенского, но скорее, наоборот, еще больше напугал. - Да ничего с тобой
не случится. Вперед! Разрешаю тебе помочиться мне на голову, если уж будет совсем
невмоготу, но только не останавливайся. Давай! Пошел!
Дубенский шагнул вперед и положил руки на прутья. "Главное - не смотреть вниз. Что
бы ни случилось, не смотреть вниз. Отключить мозги, забыть про то, что внизу - пустота... "
- Ребята! - сказал капитан, обращаясь к бойцам. - Если кто надумает падать, то тихо, без
крика. Лады?
Бойцы сдавленно захихикали, словно услышали самую смешную шутку в мире,
Дубенского же бросило в дрожь. Юмор Кондратьева казался ему чересчур черным. Но самым
страшным было то, что это... вовсе не было шуткой. Это был приказ, и он не сомневался, что
если кто-нибудь из "ребят" сорвется, то будет падать молча, ударяясь о гулкие податливые
стенки шахты и до последнего думая, как бы не подвести товарищей.
Рука Дубенского, уже протянувшаяся к ближней скобе, застыла в воздухе.
- Ну что опять? - голосом, лишенным всяческого дружелюбия, спросил капитан.
- Я... Я не взял перчатки. Боюсь, руки замерзнут...
Катание на гидроцикле по глади Клязьминского водохранилища всего лишь пару часов
назад теперь казалось таким далеким и нереальным... А собственная напыщенность и строгий
тон, которым он разговаривал с подчиненными, - глупыми и нелепыми...
"Да пропади она пропадом, эта Башня! - подумал Дубенский. - Чертова собачья работа!
Чертовы деньги! Какого хрена я позарился... "
Ощутимый толчок в область правой почки заставил его поморщиться и вернуться к
действительности.
- На! - Кондратьев снял с рук перчатки и отдал Дубенскому. - Только не вздумай
говорить, что размер не тот или фасон тебе не подходит.
Дубенский покорно натянул перчатки.
Он был хозяином в Башне - когда-то. Никто не посмел бы ему "тыкать", и уж тем более
тыкать ему кулаком в почки. Но не сейчас. В эту минуту хозяином в Башне был некто,
засевший в помещении центрального пульта на техническом этаже (возможно, и не человек, а
просто смертоносный хаос), а хозяином его жизни (и еще восьми молодых отчаянных жизней)
- этот квадратный мужчина среднего роста с холодными безжалостными глазами. Перед ним
стояла задача - цель, оправдывающая любые средства. И Дубенский не чувствовал ни тени
сомнения: ни в голосе, ни в жестах капитана. Это был человек, готовый (и наверняка не раз
делавший это) идти по трупам. В том числе, и по его, Дубенского, трупу.
До сегодняшнего дня он видел лишь одного такого человека - Мерзликина. Казалось,
босс, разговаривая с людьми, изо всех сил стремился скрыть свою истинную сущность. Его
подвижное некрасивое лицо складывалось в тысячу смешных и нелепых гримас, но иногда
злобная решимость зверя все-таки прорывалась наружу, и в такие моменты Дубенскому
становилось страшно.
А Кондратьев... Он ничего и не скрывал. Наоборот, он показывал Дубенскому, что знает,
как заставить его взобраться по этим скобам до самого пятидесятого этажа.
"Что он в таких случаях делает? Для острастки? Ломает палец? Отрывает ухо?
Выдавливает глаз?"
Холодный влажный воздух наваливался на плечи, как скомканная мокрая простыня. Но
еще больше Дубенского пугала пустота, образовавшаяся вокруг него. Ни один из бойцов не
испытывал к нему сочувствия. Вся группа была идеальной боевой машиной с девятью телами и
одним расчетливым мозгом. Судьба главного управляющего Башни, молодого преуспевающего
бизнесмена, менеджера высочайшего класса и так далее и так далее... была такой мелочью, на
которую никто не собирался обращать внимания.
- Ну? - в голосе Кондратьева слышалась угроза - настолько явственная, что
Дубенский на секунду забыл о своем страхе высоты. - Пошел!
И он покорно взялся за нижнюю скобу, подтянул погрузневшее тело (катание на
гидроцикле - это скорее развлечение, чем настоящий спорт) и начал подниматься. Кулак
капитана еще раз ударил его - прямо в пятку, и Дубенский ускорил движения. Ему
совершенно не хотелось смотреть вниз: там не было ничего, кроме пугающей бездны
вентиляционной шахты... и еще более страшной бездны - в глазах капитана.
Он лез вверх, постепенно забывая о привычном ходе времени. Все мысли, ощущения и
чувства свелись к одному - покрепче ухватиться за скобу и перевести взгляд на следующую,
торчащую из блестящей стенки на полметра выше.
Он сильно замерз, леденящий поток проникал под куртку и выдувал остатки тепла из
испуганного тела. Дубенский старался вообще никуда не смотреть - только на следующую
скобу. Но иногда он все же заставлял себя скосить глаза чуть вправо и различить в полумраке
цифры, нарисованные черной краской.
"25". Он на мгновение представил двадцатипятиэтажный дом и себя, стоящего на самом
краю крыши... Эта мысль вызвала дрожь во всем теле; Дубенскому показалось, что его сейчас
вырвет. Но в этот момент снизу раздался ободряющий шепот.
- Мы на полпути. Скоро все это закончится. Ты молодец, парень... Ползи!
Это "ползи" подхлестнуло его не хуже удара бича. Действительно, полпути уже позади, и
если он смог забраться сюда, то, наверное, сможет долезть и до самого конца.
"Надо только представить себе, что ты снова стоишь на дне шахты и снова начинаешь
подъем - с нуля". Дрожь потихоньку отступила. Дубенский помедлил, прислушиваясь к
осторожному постукиванию ботинок, доносившемуся сверху, и почувствовал, как его
наполняет законная гордость. Его "я постараюсь" (с помощью капитана, не сказать, чтобы
дружеской, но, во всяком случае, своевременной и КВАЛИФИЦИРОВАННОЙ) превращалось в
"я сделаю".
"Я сделаю. Я смогу", - прошептал он про себя и ощутил прилив сил.
Дубенский подтянулся и перехватился за следующую скобу. Он был на середине, а
середина - это то самое место, когда уже все равно: что повернуть назад, что двигаться вперед
- одинаково. Но... Он должен был двигаться вперед. И он полез дальше.
Внезапно он почувствовал, что воздух, дующий сверху, еще сгустился и потяжелел,
повисая на плечах вязкой холодной массой, обволакивая. Михаилу показалось, что к его
собственным девяносто двум килограммам добавилось еще тридцать. Или сорок. Или даже все
пятьдесят. Движения замедлились, руки и ноги вновь задрожали, но не от страха, а от
напряжения.
Он не слышал ничего, только свист потока в огромной трубе. Ветер уносил все звуки
раньше, чем ухо успевало хоть что-нибудь разобрать. Дубенскому почудилось, что теперь он
остался один. Он вглядывался вверх, в темную пустоту, и не видел тех трех бойцов, что начали
подъем раньше него. Конечно, достаточно было опустить глаза, чтобы увидеть Кондратьева, но
где-то в самом низу позвоночника, как отбойный молоток, бился строгий запрет: "Не смотреть
вниз, что бы ни случилось! Не смотреть!" Дубенский остановился. Ему нужен был знак. Ему
надо было почувствовать, что он все же не один здесь - пусть и не в самой приятной
компании.
"Впрочем, для ТАКИХ прогулок трудно найти более подходящую компанию. Я же не
катаюсь на гидроцикле по Клязьминскому водохранилищу".
Цепкие пальцы взяли его за щиколотку и крепко сжали. Пожатие было таким сильным,
что могло бы выдавить воду из камня, но Дубенский ощутил облегчение и успокоился. Он
напряг руки, приготовившись схватиться за следующую скобу, но в это мгновение сверху
донесся угрожающий гул. Даже не сам гул, а пока только его эхо: будто прямо на них мчался
невидимый поезд.
Дубенский запрокинул голову и увидел, как блестящие стенки шахты мгновенно
раздуваются и снова опадают, словно были из полиэтилена. Волна движения быстро
приближалась. Он хотел вскрикнуть, но страх перед Кондратьевым и его приказом: что бы ни
случилось, хранить молчание - все же оказался сильнее. Или он сам оказался сильнее
собственного страха? Времени разбираться не было.
Машинально, даже не сознавая, что делает, Дубенский пропустил руку под скобой и изо
всех сил прижался грудью к изогнутому пруту, словно хотел засунуть его между ребер.
Воздушный хлопок был тугим и оглушающим, как ударная волна. Ком спрессованного
воздуха промчался мимо него, и Дубенскому показалось, что его руки сейчас лопнут, как
живые скобы, и он полетит вниз с высоты в сотню метров.
Когда-то он закончил технический вуз, да и потом ему постоянно приходилось иметь дело
с цифрами. В голове промелькнула мысль, что ускорение свободного падения на Земле
равняется примерно десяти метрам в секунду за секунду: то есть в первую секунду своего
падения он пролетит десять метров, во вторую - двадцать, в третью - тридцать, в четвертую
- сорок... И все. Падение со ста метров длится ровно четыре секунды. И если за это время
человек успевает хоть что-нибудь подумать, то только одно - что он падает ровно четыре
секунды. Теперь Дубенский знал это наверняка.
Он еще сильнее обхватил скобу и сцепил руки в замок. Резкий поток пронесся мимо, вниз,
сдув с плеч Дубенского давившую тяжесть, но... Он чувствовал, что это еще не все.
Нехорошая, темная уверенность крепла в его душе с каждой секундой, и даже щипки и
осторожные удары Кондратьева по ногам не действовали. Он не трогался с места и был
абсолютно убежден, что поступает правильно.
Он это понял, когда раздался громкий треск и стенки шахты принялись дрожать, как в
лихорадке. Скоба под рукой подалась и захрустела, затем...
В следующую секунду его (надо думать, не только его, но эта мысль не принесла никакого
успокоения) сильно тряхнуло.
Михаил сжал зубы - так сильно, что свело челюсти. В голове была только одна мысль:
как бы вцепиться посильнее, руками, ногами, зубами - чем угодно, лишь бы не упасть. Он
понял, что испытывает ковбой на родео, когда пытается удержаться на спине разъяренного
быка.
Труба дергалась, словно гигантский водопроводный шланг; казалось, она и впрямь была
резиновая, и Михаилу стало страшно при мысли о том, какой силы должны быть руки, мнущие
железную трубу, как гибкий шланг.
Но странно - из его груди не вырвалось ни единого крика. И даже... Он понял, что и не
смог бы сейчас кричать, растрачивая силы понапрасну.
Расширившимися от ужаса глазами он смотрел на место крепления скобы - только туда
и никуда больше. Наверное, это его и спасло - пристальное внимание к опоре. Скоба
раскачивалась, как ржавый гвоздь в гнилом заборе, и девяносто два килограмма, прыгающие и
раскачивающиеся на ней, вытаскивали этот гвоздь все дальше и дальше - с каждым
мгновением, с каждым ударом, проносившимся по стенкам вентиляционной шахты.
На фоне общего гула и грохота слабый хруст рифленого металлического прута был
неразличим, но Дубенский прекрасно чувствовал его - внутренней поверхностью правого
плеча и подмышкой. Слабый хруст звучал не в ушах - отдавался в мозгу размеренными
тактами похоронного марша.
Михаил задрал голову и уперся взглядом в следующую скобу - так, словно взгляд был
самым надежным захватом. До верхней скобы было полметра, и, чтобы до нее достать, Михаил
должен был отпустить руки, выпрямиться, ухватиться за нее и подтянуться, но... Кольцо рук,
обхватывавших нижнюю, ненадежную, скобу словно окаменело. Он не мог его расцепить. Он
знал, что это надо сделать, и не мог.
Один конец скобы, утопленный в стенке (с той стороны он был закреплен гайкой, это
Дубенский знал, он знал всю Башню по винтику), стал раскачиваться и поддаваться. Видимо,
гайка ослабла... или резьба сорвалась... Неважно. Что бы там ни было, держаться за эту ск
...Закладка в соц.сетях
