Жанр: Научная фантастика
На будущий год в москве
...назад,
в проход, и позвал:
Колян! А Колян! Подойди-ка...
Подошел его напарник, и о чем-то они забубнили вполголоса, наклонившись
друг к другу, как заговорщики. Напарник с сомнением покачал головой. Первый
пограничник потыкал пальцем в паспорт Обиванкина. Опять побуб-нили. Это длилось
еще минуты две. Потом напарник ушел, а первый пограничник, постукивая бумагами
Обиванкина себя по ладони, сказал, будто сам себе удивляясь и, во всяком
случае, безо всякого удовольствия, даже виновато:
— А вы, господин... господин Обиванкин, вы пройдите с нами.
— Но в чем дело? — охрипнув, возмутился было Обиванкин.
Своим картинным негодованием он только разозлил мальчишку, а тому и так
было несладко. Похоже, даже противно от того, что ему приходилось делать. На
мальчишеском лице проступило отчаяние.
— Разберемся, господин! — заводя сам себя, рявкнул Он. — Р-разберемся!
Нежданно-негаданно подал голос Лэй.
— Да вы что? — от души возмутился сын. — Он же друг бабы Люси! Пап! Она же
нас ждет!
У Лёки голова пошла кругом. Лэй ведь не знал правды, Лёка рассказал сыну
лишь легенду... Мать честная, да как же выбираться-то? Это тебе не статьи
писать, прикрикнул Лёка на себя. Тут надо соображать быстро!
Многое он умел; а вот быстро соображать — ни-ни. Не дал господь.
Но одно Лёка понял мгновенно: если сейчас он отступится от Обиванкина, то
сына потеряет навсегда. Явного, при всем честном народе предательства мальчик
ему не простит.
И будет прав. Предательства не прощает ни один порядочный человек.
Пусть мальчик ничего не знает — но он знает то, что сказал ему сам Лёка.
Потом уже ничего не объяснишь и не залатаешь. Сдать без боя друга бабы Люси
погранцам и поехать дальше как ни в чем не бывало — нельзя.
— А собственно, что вас не устроило в документах Ивана Яковлевича? —
спросил Лёка, чувствуя на затылке обжигающий взгляд сына и каким-то чудом
ухитряясь говорить спокойно и жестко, будто он, господин Небошлепов, был здесь
самый главный.
Пограничник почувствовал его тон — и запаниковал. Ему нечего было сказать.
— Пр-ройдемте! — даже чуть взвизгнув от полной растерянности, ответил он.
Лёка поднялся со своего места. Зацепил свою сумку.
— Тогда мы все пойдем, — проговорил он, не повышая голоса. — Это
безобразие. Это самоуправство!
У пограничника лицо стало жалобным и обиженным, как у ребенка, с которым
взрослый сыграл не по правилам.
— Да сядьте вы, господин Небошлепов, — умоляюще произнес он. — Ну вам-то
что... Вы-то куда...
Славный парнишка, подумал вдруг Лёка. Совестливый... Зря я на него бочку
катил. Но он не мог отыгрывать назад — не в парнишке было дело.
— Как это
вам-то что
? Вы не можете ответить на простой вопрос: что в
документах господина Обиванкина вас не устраивает. И в то же время ссаживаете
его с поезда безо всяких причин! Мы едем с ним вместе — и будем разбираться
вместе!
Пограничник глубоко вздохнул. Сдвинул на затылок фуражку и тыльной
стороной ладони вытер лоб.
— Как хотите... — понуро сказал он. — Вам же хуже... Колян! — крикнул он
напарнику. — Заканчивай тут, я повел этих...
И они пошли.
Тяжелая сума, так покамест и не подвергшаяся таможенному досмотру, грузно
и подозрительно болталась у Обиванкина на плече.
— Зря вы, господин Небошлепов... — продолжал уныло и безнадежно увещевать
пограничник. — Сами потом пожалеете — а поезд уж уйдет. Застрянете на всю ночь.
Вы же вполне могли ничего не знать...
— Чего не знать? — вскинулся Лёка.
— Ничего не знать... — беспомощно сказал пограничник. Лэй молчал.
Самое странное, что и Обиванкин молчал. Даже не пытался защищать себя. То,
что его ведут, будто взятого с поличным бандита, он, похоже, воспринимал как
должное. И TOi что Лёка и даже сын Лёки пошли вместе с ним невесть куда и
невесть из-за чего, воспринимал как должное тоже.
Они вышли на плохо освещенный пустой перрон. После духоты вагона снаружи
было зябко; впрочем, может, это с перепугу. Ощущение было и впрямь жутковатое —
темная пустыня и неведомая опасность. И очень уж внезапным был переход: только
что ехали себе ехали, дружили, дремали — и вот нате. Безлюдье, чужой край,
клацанье сапог и полная неопределенность. И не на кого опереться: рядом лишь
впавший в ступор непонятный Обиванкин, то величавый, то требовательный, то
жалкий, — и пятнадцатилетний сын.
Пограничник пристроился позади. Будто конвоировал их. А собственно, почему
будто
? Хватит прятать голову в песок — с Обиванкиным что-то неладно, и их
действительно просто-напросто конвоируют куда-то... как это у них называется?
Пост? Пикет? А ведь он тоже нервничает, почувствовал Лёка. Пограничник-то тоже
нервничает. Рука на автомате, отметил он, мельком обернувшись. Он Обиванкина
боится! Святые угодники, да во что ж мы с Лэем вляпались?
Ни души не было кругом. Пригородные поезда останавливались поодаль, не
здесь; вдали, за переходом, виднелись длинные прямые гирлянды их светящихся
квадратных окон. Вечер самоуправно, не предъявляя никаких документов и не
подвергаясь досмотру, готовился пересечь границу ночи.
Пограничник остановился. Лёка тоже остановился сразу, услышав, что позади
смолкло мерное клацанье сапог. Обернулся. Пограничник заглянул Лёке в лицо.
— Уйдет ведь поезд, господин Небошлепов, — просительно сказал он.
Лёка покосился на сына. Взгляд мальчика был непреклонен.
— Ничего, — сглотнув, сказал Лёка.
— Ну, тогда айда... — Пограничник безнадежно пожал плечами и двинулся
дальше.
Они обошли какое-то здание, потом обошли какое-то еще. Прошли мимо
открытой двери под надписью
Буфет
; в освещенных окнах буфета виднелись столы
и лица. С той стороны стекол заметили процессию, уставились, приоткрыв рты.
Пошли дальше, мимо тихой череды померкших и уснувших киосков. Заведет
куда-нибудь, перестреляет всех, и дело с концом, подумал Лёка. Но вместо этого
из щели между ларьками выступила темная фигура, кинула руку к шее удивленно
остановившегося пограничника и легонько коснулась ее одним пальцем. Пограничник
коротко всхлипнул, ноги у него подкосились и он упал, лязгнув по асфальту
автоматом.
— Пиздохен швансен! — обалдело сказал Лэй — непонятно, но очень
экспрессивно.
— Ходу! — вполголоса распорядилась фигура. — До отправки пять минут!
То был дюжий сосед с бокового сиденья, который проспал всю дорогу от
Питера до Твери.
Лёка наклонился к неподвижно лежащему парнишке. Фуражка с него свалилась и
отлетела метра на полтора, глаза были открыты, но в них остались одни белки.
Лёка, с изумлением ощущая себя совершенно мужественным, тронул, как сто раз
видел в кино, артерию на шее погранични-, ка. Артерия билась.
— Он в порядке, — нетерпеливо сказал сосед. — Я его обездвижил на полчаса,
и только. Очухается невредим, максимум — описается.
— Вы кто? — чужим голосом спросил Лёка.
— Мы упустим ваш поезд, — сказал сосед. — Поговорим потом, хорошо? Я
просто хочу вам помочь.
Лёка подобрал фуражку пограничника, беспомощно подложил ему под голову.
Лэй оторопело смотрел. Потом будто проснулся и принялся суетливо помогать отцу;
но помогать, собственно, было нечего. Он уложил раскинутые ноги пограничника
поудобнее — или попристойнее, что ли... Выпрямился, заглянул отцу в глаза —
видишь? я тоже. Вижу, одобрительно сказал Лёка глазами и выпрямился. Смерил
внезапного спасителя взглядом. Покосился на Обиванки-на. Тот был в полном и
теперь уже окончательном ступоре и знай прижимал к себе обеими руками свою
сумку.
— Я с места больше не тронусь, пока не пойму, что происходит и во что нас
с сыном втянули, — сказал Лёка.
— Я просто пытаюсь вам помочь, — негромко повторил сосед.
— Кто вы такой?
— Можете звать меня Гнат, — проговорил тот. — Гнат Соляк.
— Бонд, — пробормотал Лёка. — Джеймс Бонд.
— Кто-нибудь пойдет мимо и увидит очень романтичную картину, — с трудом
сохраняя спокойствие, сказал Гнат. — Может, мы отойдем в сторонку хотя бы?
— Чему и кому вы хотите помочь? — жестко спросил Лёка.
— Ну не сейчас! — повысил голос Гнат.
— Сейчас, — сказал Лёка.
И вдруг подал голос Обиванкин.
— А по-моему, — фальцетом сообщил он, — товарищ где-то прав. Может быть,
Алексей Анатольевич, нам действительно вернуться на наши места, а уж там
обсудить создавшееся положение?
— Вы ненормальный, господин Обиванкин, — сказал Лёка.
И тут они увидели, как потерявшийся в сотне метров позади состав, из
которого их выдворили и от которого теперь им виден был лишь неимоверно прямой
и длинный частокол горящих окон, дрогнул и поплыл, окошко за окошком пропадая
по ту сторону каких-то темных вокзальных пристроек.
— Все, — упавшим голосом сказал Гнат.
— Рассказывайте, — потребовал Лёка.
— Па, мы типа здесь ночуем? — спросил Лэй.
— Не знаю! — рявкнул Лёка. — Помолчи!
Никогда в жизни он не повышал голос на сына. Ни во времена совместной
жизни, ни в эти дни. Никогда.
Самое странное, краем сознания отметил Лёка, что Лэй воспринял окрик на
редкость нормально. Умолк и, судя по лицу, даже не обиделся.
— Через десять минут парень может прийти в себя, — сказал Гнат. — Мне еще
раз его бить?
— Кто вы такой и что вам нужно? — требовательно спросил Лёка.
— Хорошо, — сказал Гнат. — В двух словах. Подробности, если они вас
заинтересуют, — потом. Я же ради вас, идиотов... — Он все-таки сдержался,
только желваки запрыгали, словно пузыри на болоте. Помолчал. — Вот этот
господин, — он мотнул головой в сторону Обиванкина, — в розыске. Как
красно-коричневый ракетчик, от которого невесть чего можно ждать. Подробностей
не знаю. В приказе было предписание следить за ним и сообщать по команде — но
здешние пацаны, я так понимаю, перепугались, что он уйдет за кордон, — и решили
действовать, как обычно. То есть по-дубовому. Меня сегодня уволили из... из...
одной из силовых структур. Несправедливо. За то, что я не дал девочку убить. Я
случайно видел ориентировку и решил им нагадить, а вам помочь. Мое единственное
желание — попортить им песню. Портить им все их песни, до каких сумею
дотянуться. Вы вполне можете меня использовать и потом выкинуть, как
отработанный материал, я не обижусь. Вот и все.
Гнат сам не знал, правда это или нет.
Он не хотел сейчас думать об этом. Разбираться — потом. Он еще сам не
понимал, чего хочет. Язык молотил сам по себе — первое, что взбредало в голову;
то, что он сказал, вполне могло и впрямь оказаться правдой когда-нибудь потом,
вскоре. И потому звучало искренне.
Как и подобает звучать правде.
Лёка помолчал. Оглядел свое воинство. У Обиванкина отвисла челюсть. У Лэя
восхищенно горели глаза. Гнат был совершенно спокоен и ждал Лёкиного решения.
— Вы уверены, что пограничнику ничего не грозит? — тихо спросил Лёка. И в
этот миг лежащий парнишка шевельнулся и застонал.
— Вот вам ответ, — сказал Гнат. — Что дальше, командир? — В его голосе
почти не было издевки.
— Дальше я вас обрадую, — сказал Лёка и посмотрел на часы. — Почему-то я
ожидал неприятностей... хотя, конечно, не такого масштаба. Я загодя через
Интернет посмотрел на всякий случай пригородные тверские электрички. Последняя
клинская — через десять минут. И билеты зайцам контролеры при необходимости
продают прямо на ходу, внутри.
— Разумно, — сдержанно одобрил Гнат. — Тогда — ноги в руки!
Лёка нерешительно посмотрел на лежащего пограничника. Тот моргнул и
застонал снова.
— Ноги в руки, — согласился Лёка.
И они побежали сквозь наконец-то начавшую падать на них ночь.
Первым, сипя, стал отставать Обиванкин. Здоровенный Гнат, ни слова не
говоря, попытался тянуть его за руку, потом — забрать себе тяжело колотящую
ученого по боку сумку; тот что-то жалобно заверещал и плотнее прижал свою
тяжесть. Пришлось с бега перейти на быстрый шаг.
Впрочем, вот уже и пригородные поезда. Обиванкин, за ним Гнат, а за ними
уж, опрометью, и Лэй бросились вдоль по перрону к распахнутой двери последнего
вагона.
— Стойте! — крикнул Лёка, бросив мимолетный взгляд на табло указателя. —
Эта на Москву, нам в следующую!
Поздно. Ополоумевший, теряющий дыхание Обиванкин, каким-то образом
оказавшийся первым — впрочем, понятно, он и был первым с конца, а Лёка пробежал
дальше всех, — прыгнул в вагон.
— Папа! — крикнул Лэй, обернулся и, споткнувшись, на глазах у отца едва не
упал в щель между перроном и вагоном; короткий, слепящий ужас пролетел сквозь
Лёку. В последний момент Соляк подхватил Лэя и буквально на руках втащил в
дверь.
Лёка рванул вдогон. Ввалился в тамбур и, задыхаясь, отчаянно крикнул
внутрь вагона:
— Назад! Это не та электричка! Она не останавливается в Клину!!!
— Та! — уязвленно прохрипел Обиванкин; он то вздувался, то опадал, точно
искусственное легкое. — Та! В Москву!
Он нарочно, потрясенно понял Лёка; и больше ничего не успел ни сообразить,
ни сделать. Двери зашипели и судорожно съехались; электричка, с громом
передернувшись, потянула. Завыли моторы, сначала басом, потом выше, выше,
переходя на раздирающий душу визг. Поплыли мимо, разгоняясь, светлые россыпи
окон далеких домов.
Лёка на негнущихся ногах вошел в вагон и, словно мертвый, упал на
деревянное сиденье рядом с сыном.
Тук-тук... тук-тук... Сердце об гортань — или колеса об рельсы?
Граница осталась позади. Электричка шла по России.
— Папа, — тихо сказал Лэй. — А мы к бабе Люсе-то попадем?
Лёка молча обнял сына за плечи.
Никого, кроме них, не было в последнем вагоне последней в этот день
электрички прямого сообщения Тверь — Москва. И оттого возникало странное
чувство потерянности: снаружи глухая тьма без конца и края, где, лишь
подплескивая прогорклого масла в палящий душу ледяной костер тоски, изредка
проплывали какие-то неживые огни, а внутри — гулкая от безлюдья и сумеречная от
тусклых ламп, знобкая трясущаяся теснина да дверь, с бессильным лязгом
мотающаяся то в паз, то из паза; и ряды, ряды пустых сидений. Вымерший мир.
Одна пустота, топоча бесчеловечно ритмичную чечетку по рельсам, деловито бежала
сквозь другую, и в этом не виделось ни малейшего смысла.
Лёка думал о пограничнике. И впрямь ли жуткий, колдовской удар Соляка не
нанес ему серьезного вреда; не простудился ли он, пока лежал на холодном
асфальте (а если в Твери уж и дождь пошел? тучи-то ползли с севера); не слишком
ли жестоко накажут его по дисциплинарной части за то, что он их упустил...
Некоторое время он ни о чем ином думать не мог — так было совестно перед
мальчуганом.
Лэй думал о том, что таких обалденных каникул у него, верно, в жизни
больше не будет, даже если папа как бы и останется. Поездка вышла конкретно
угарная. А все еще только начинается.
Он и не заметил, когда даже в мыслях перестал называть Лёку папашкой.
Гнат с отстраненным удивлением вспоминал, что началось все с желания
выследить старца и сдать его на блюдечке Сане — но это было уже так давно...
Я буду тот жандарм, думал он, который защищает людей от произвола, а не
тот, который защищает произвол от людей. Не знаю, думал он, как там в их
хваленой Америке... не знаю, как где. Это будет здесь.
Обиванкин думал о том, как рассказать. Не находилось убедительных слов. С
чего ни начни — все вырождалось в какой-то сугубо специальный отчет перед
вышестоящими инстанциями; а этому стилю сейчас не было места. Особенно тут, в
бегущей по рельсам прямоугольной и мрачной, как гроб, пустоте.
— Прежде всего, — сказал он наконец, глядя на одного Лёку, — я хотел бы
извиниться перед всеми и, главным образом, перед вами, любезный Алексей
Анатольевич, за свое несколько... неадекватное поведение. Я, поймите, никогда
не бывал в столь экстремальных ситуациях... и несколько растерялся. Простите
старика.
Он умолк. Те слова или не те? Не надо было говорить
любезный
, мучительно
понял он. Точно барин с прислугой. Проклятая академическая привычка...
совершенно иной словарный запас...
— Честно говоря, — ответил Лёка и чуть улыбнулся Оби-ванкину, — я в такой
передряге тоже впервые.
Обиванкин облегченно вздохнул. На сердце стало теплее.
— Алексей Анатольевич, — сказал он с предельно доступной ему
предупредительностью. Покосился на безучастно сидевшего рядом Гната. — Как вы
полагаете? Мы можем верить... э-э... уважаемому господину Соляку?
На лице Гната не дрогнул ни один мускул.
Лёка куснул губу.
— Честно говоря, — ответил он, — я и вам-то теперь верить не могу.
Обиванкин тяжко вздохнул.
— Я вас понимаю, — сказал он.
- Пока вы не объясните, что вы затеяли, я...
— Именно это я и намерен сделать. С моей стороны было, видимо,
бестактно... и бессовестно... использовать вас, ничего не рассказав.
— Видимо, — коротко согласился Лёка.
— Именно поэтому я и интересуюсь вашим мнением относительно нашего нового
спутника.
— Может, мне отойти в тот конец? — осведомился Гнат.
— Не надо, — сказал Лёка. — Что за глупости, Гнат. Мы нынче все в одной
лодке.
— Более, чем вы думаете, — сказал Гнат. — И это, кстати сказать, большая
удача, что мы прыгнули не в тот поезд. И в нашем пассажирском нас наверняка уже
ищут, и в Клину будут ждать, потому что пацан наверняка запомнил, что у вас
подорожная до Клина...
— А в Москве не будут? — спросил Лёка.
— Если ума не хватит — не будут, — ответил Гнат.
— Ну, с умом у нас последние годы негусто, — сказал Лёка и невесело
усмехнулся. — Так что есть надежда. Меня другое беспокоит: как мы будем обратно
выбираться?
— Об этом не беспокойтесь, Алексей Анатольевич, — поспешно сказал
Обиванкин. — Вот с этим как раз не будет проблем. И молодого человека я могу
успокоить: вы обязательно попадете к бабе Люсе, и даже быстрее, быть может, чем
попали бы обычными видами транспорта. А уж с каким триумфом!
Ни Лёка, ни Гнат, ни Лэй не нашлись, что ответить. Некоторое время слышен
был лишь стук колес да заунывный скрежет катающейся двери.
— Так вот, — проговорил Обиванкин, словно начиная лекцию. — Должен прежде
всего сразу оговориться: я очень рад тому, что мы продолжаем и дальше ехать
вместе. То, что я хотел совершить в одиночку, мне в одиночку явно не совершить.
Я это уже чувствую. Не исключено, и уважаемого господина Соляка судьба нам
послала не зря. Наша поездка, не побоюсь этих слов, может иметь самое большое и
непосредственно значение для восстановления величия России. Именно ввиду этого
я и позволил себе некоторую бестактность в отношении... — Он запнулся, а потом
выразительно посмотрел на Лёку.
Так, подумал Гнат. Допрыгался. Вот только восстанавливать величие России
мне и не хватало. Всю жизнь мечтал.
— Давайте покурим, — предложил он. — Кроме нас в вагоне нету никого, а
хочется смертельно. Если подрастающее поколение не будет против...
Одна, подумал он, надежда: что старец — псих.
На то похоже.
— Да я бы и сам, — нерешительным басом сказал Лэй. — А, пап?
— Убью, — ответил Лёка. Он тоже помирал без курева. Кинул взгляд на
удрученно отвернувшегося сына. — Ладно, — не выдержал он. — Но с завтрашнего
дня бросаем оба.
— Исессино, — с лихой готовностью согласился Лэй, обрадованный таким
уважением до глубины души.
Странное, поразительное то было чувство: делиться сигаретами и давать огня
тому, кому буквально вчера еще давал соску... буквально вчера вот к этим самым
губам, которые тогда были с обидой сложены сковородником, а теперь из них
торчит задымившаяся отрава, подносил ложку с супчиком и ласково уговаривал: за
маму... за папу...
Нет. Отвратительное зрелище. Завтра бросим.
— Итак, — сказал Обиванкин. — В моей сумке... — Он осекся. Нет, не с того
надо начать, подумал он. Главное, чтобы они сначала поверили. — Начну с
истории, — поправился он.
С истории болезни?
— чуть не спросил Гнат, но сдержался. Все
превращалось в фарс.
— Начинайте, — сказал Лёка.
— В середине восьмидесятых годов прошлого века моя лаборатория... в
составе трех человек всего лишь, но это были такие люди, смею вас заверить,
что... — Голос Оби-ванкина пресекся, и лицо болезненно исказилось. — Из них уж
один я остался, — сообщил он глухо. Помолчал. — Да. Мы создали несколько
приборов и с их помощью провели на спутниках серии
Протон
ряд весьма
обнадеживающих экспериментов по овладению эффектом антигравитации. — Выговорив
безо всякого усилия мудреное по нынешним временам слово, он помолчал и обвел
взглядом лица слушателей: поняли они? нет? — Значение овладения этим эффектом
трудно переоценить. Наступила бы совершенно новая эпоха, в первую очередь — в
космосе. Никаких жидкостных двигателей... ну и на транспорте вообще. Достаточно
сказать, что потребности индустрии в нефти, вокруг остатков которой в последние
десятилетия, собственно, и вращается вся мировая политика, сразу резко
снизились бы.
Охо-хо, уныло подумал Лёка, дымя сигаретой. И из-за такого бреда мы с
Лэем...Мать честная!
— К сожалению, эксперименты не были продолжены. Отчасти потому, что
кое-кто в руководстве тогдашнего Союза именно эту опасность и увидел в наших
исследованиях: не нужна нефть, стало быть, отменяется пресловутая нефтяная
игла, питавшая всю экономику страны... падение мировых цен убьет кормушку, а
они и в личный карман с нее немало имели... А с другой стороны, именно тогда в
оборонных ведомствах впервые появился наш старый друг Акишин, — Обиванкин кинул
искательный взгляд на Лёку: мол, вы-то уж меня поймете, вы его видели! — и
перебежал многим фундаментальным исследованиям дорогу. Он был лучше
приспособлен к тогдашнему нашему рынку: умение красно рекламировать себя,
умение заручаться поддержкой сильных мира, умение пугать отставанием от
Америки... Вслух, официально, он обещал одним махом решить все проблемы: от
полета на Марс до сверхоружия. Ну а неофициально — обещал делиться с некоторыми
генералами, от которых зависели решения правительства, сверхсекретными
государственными дотациями, которые будут назначены на его авантюры. Словом,
наши работы были прикрыты как неперспективные и чересчур затратные. На самом-то
деле они стоили гроши по сравнению с тем, что сожрал Акишин и его прожекты...
ну да ладно. Дело, однако, в том, что закрытие работ произошло в момент, когда
мы уже доводили до ума действующую модель антигравитатора. Она должна была быть
испытана во время второго или, в крайнем случае, третьего полета
Бурана
. Я не
раз бывал на Тушинском заводе во время сборки
Буранов
, поскольку именно я
отвечал за окончательную компоновку нашего изделия с приборным и энергетическим
комплексами орбитального самолета...
Гнат с трудом подавил саркастический смешок. При чем тут какой-то их
Тушинский завод? В Украине и ребенку уж известно, давно во всех учебниках
написано, что
Бураны
эти и прочие советские ракеты делались на нашем
Южмаше
. Просто потом Россия приписала заслуги себе.
Ладно. Не время считаться.
Но, кстати, можно считать доказанным, что старец, если он и впрямь уверен,
будто ракету делали здесь, действительно ненормальный и не имел к реальной
постройке никакого отношения. Сдвинулся на почве величия державы.
Фарс. Фарс. Как стыдно... во что я вляпался...
Обиванкин почувствовал, что говорит слишком долго. А чем дольше он
говорит, тем меньше ему верят. Надо короче, сказал он себе. Он совсем этого не
умел. Он привык, что если уж он говорит, его слушают. Пролетевшие с советских
времен годы не убили привычку — ведь в новые времена он практически не открывал
рта.
— Короче, — проговорил он, немного смешавшись. — Все это время я на свой
страх и риск доводил антигравита-тор у себя в гараже. Я добился успеха. Изделие
у меня в сумке. Его надо установить на
Буран
.
Он умолк, бегая глазами по лицам остальных. Ему было страшно. Не поверят,
думал он. Не поверят.
— А вы не могли бы, — не спеша прикурив вторую сигарету от первой,
осторожно спросил Лёка, — продемонстрировать нам его работу сейчас?
— Я не фокусник, — сухо сказал Обиванкин. — Что вы надеетесь увидеть?
...Закладка в соц.сетях
