Жанр: Научная фантастика
На будущий год в москве
...ни простояли рядом друг с другом минуты три. Оба глядели в окно.
Предлога заговорить у Гната не было ни малейшего; а Беззлобный его, разумеется,
и не искал.
О чем бы его спросить?
— лихорадочно думал Гнат и в конце концов
понял: не о чем. Сигарета у Беззлобного кончилась, он аккуратнейшим образом
загасил хабарик до последней искорки об вывернутую крышку банки и кинул внутрь.
Ушел.
Гнат глубоко вздохнул.
Поезд, подтормаживая, доползал к Любани.
Тук-тук
сделалось медлительным,
внятным и оттого особенно настойчивым. Наступал момент принятия решения. Уже
окончательного. Можно не возвращаться на свое место, можно, так сказать, с
опекаемыми не прощаться; очень даже можно. Багажа нет, сейчас вот дверь
откроется — и нырь на перрон. Сюда еще электрички ходят, засветло дома буду.
И что?
Что там, дома-то?
А что тут?
Что будут делать эти трое?
И что, самое главное, будут делать с ними?
Поезд совсем обмер. Движения не ощущалось, только перроны еще не
оцепенели, едва уловимо стягиваясь назад.
Гнату вдруг пришло в голову, что, пока он стоит и мыслит, как дурак, в
вагоне могут занять его место — и каким манером тогда опекать опекаемых? Он
торопливо вернулся в вагон.
Циркуль дремал, запрокинув голову и привалившись затылком к стенке. Из-под
вздернутой бороды торчал острый кадык. Всякий приличный человек в такой позиции
должен храпеть, как кабан. Циркуль спал безмолвно. Интеллигент... Беззлобный и
Ребенок о чем-то беседовали, но так тихо, что Гнат не мог разобрать ни слова,
несмотря на стоянку. По вагону, кто молча, кто обмениваясь скупыми репликами, с
сумками и чемоданами заходили люди, в сложном хороводе меняясь местами; одни
выходили, другие рассаживались. Хорошо, что я сообразил вернуться до начала
посадки, подумал Гнат. А если придут господа, у которых билеты на это место, и
начнут качать права? Маловероятно, вон полок свободных сколько... И все же?
А, разберемся, что заранее себе голову морочить. Не пришли.
Поезд тронулся. Циркуль проспал всю стоянку и, судя по всему, намерен был
спать дальше. А Беззлобный беседовал с Ребенком, и в какой-то момент до Гната
отчетливо донеслось:
А почему вы с мамой разошлись?
Ого, подумал Гнат, еще и
вон что... Вздохнул. Если бы Эля мне родила, подумал он, я бы ее нипочем не
бросил. Потом вспомнил сегодняшний свой визит. Да, честно подумал он, после
такого привечания ребенок ей бы не помог; сграбастал бы я чадо под мышку — и
ходу. И сам себя одернул: как — под мышку? От матери? Ох, легко воображать себе
свои правильные поступки... а советовать другим их совершать — еще легче. Но
вот когда и впрямь прижмет...
Что ответил Беззлобный Ребенку, Гнат не расслышал. Тихо они разговаривали,
куда тише, чем про умное с Циркулем.
И Гнат задремал. У него сегодня был тяжелый день.
Он проснулся от совершенно звериного, пещерного чувства опасности. Поезд
стоял. Это была какая-то станция — Гнат не успел понять какая. За окнами совсем
уже смерклось, в вагоне зажгли свет. По проходу вагона с двух сторон — один
спереди, один сзади — продвигались погранцы, браво и несколько, на вкус Гната,
развязно выкрикивая:
Линия перемены дат, господа! Линия перемены дат!
Да-а-кументики ваши па-апрашу! Па-адарожные приготовили, визы, па-аспорта!
Пли-из!
Стало быть, Тверь, подумал Гнат. Граница.
Вот только сейчас, пожалуй, он протрезвел окончательно.
Что-то должно было случиться.
Он наскоро махнул удостоверением в лицо нависшему над ним мальчишке в
форме — тот уважительно кивнул и повернулся к подопечной троице. Старец
проснулся и сидел, как и его спутники, с ворохом бумажек в дрожащей руке.
Дрожала у него рука. Дрожала. Он боялся погранцов.
Значит...
Да, черт возьми, что же это значит? Что у него совесть не чиста? Что ему
от силовиков уже не раз доставалось? Что у него возрастной тремор? Что?!
Пацан в форме удовлетворился документами Беззлобного и его Ребенка без
сучка без задоринки. Как нарочно, Циркуля он оставил на сладкое. Взял. Впился
взглядом. Гнат бесстрастно смотрел в вечер — снаружи было темно, здесь горел
свет, и в стекле отражалось все, что творилось в купе напротив,
— Колян! А Колян! — отвернувшись от троицы и высунув голову в проход,
позвал погранец напарника, продолжая крепко держать документы Циркуля.
Напарник, оставив какого-то мордоворота в коже с заклепками, двинулся на
помощь. Они о чем-то растерянно и раздраженно побормотали вполголоса, Гнат
сумел расслышать лишь:
Им хорошо предписывать... А как тут наблюдать, когда он
за границу валит?
Так, подумал Гнат. Циркуль ждал, неумело напуская на себя
беспечный и уверенный вид. Беззлобный тоже ждал напряженно, тоже не умел
притворяться и скрывать нерв; только Ребенок, понял Гнат, удивлен задержкой
искренне. На то он и Ребенок.
Потом Колян пошел обратно по проходу к оставленной им без присмотра части
господ пассажиров, а первый пограничник повернулся к троице и, постукивая для
пущей убедительности документами Циркуля себя по левой ладони, произнес:
— А вы, господин... господин Обиванкин, вы пройдите с нами.
— Но в чем дело? — ненатурально поднял брови Циркуль. Голос у него сразу
осип.
С должностными лицами так бесправно разговаривать нельзя.
— Разберемся, господин! Р-разберемся! — мгновенно обретя утерянную было
уверенность, отрезал пацан.
— Да вы что? — возмутился Ребенок. — Он же друг бабы Люси! Пап! Она же нас
ждет!
— Разберемся, сказал! — демонстративно потеряв терпение, рявкнул пацан в
форме.
Беззлобный что-то забубнил. На них теперь смотрели все, кто находился
поблизости; позволил себе это и Гнат. Циркуль сидел с окаменелым лицом, но
пальцы у него дрожали.
— Пройдемте! — гаркнул пацан в форме. Тоже психует, понял Гнат. Еще бы.
Ситуация нештатная...
Беззлобный решительно встал. Покосился на Ребенка. Потом твердо уставился
в глаза пограничнику и сказал:
— Мы все пойдем. Это безобразие. Это самоуправство!
— Да сядьте вы, господин Небошлепов, — с досадой и даже как-то виновато
ответил пацан. — Ну вам-то что... Вы-то куда...
— Как это
вам-то что
? — на последних крохах храбрости повысил голос
Беззлобный. — Вы не можете ответить на простой вопрос: что в документах
господина Обиванкина вас не устраивает. И в то же время ссаживаете его с поезда
безо всяких причин! Мы едем вместе и поэтому будем разбираться вместе!
Пограничник сдвинул на затылок фуражку. Тыльной стороной ладони вытер лоб.
— Как хотите... — сказал он. — Вам же хуже... Колян! — крикнул он
напарнику. — Заканчивай тут, я повел этих...
Гнат оцепенел.
Да за что же Циркуля этак-то?
Да как же я узнаю, куда он ехал?
Я ведь должен узнать, куда он едет и зачем!
ЭТО МОЯ ДОБЫЧА!!!
Решение надо было принимать мгновенно. Гнат это умел.
Через каких-то полминуты после того, как дверь в конце вагона с гортанным
звоном защелкнулась за уведенными, Гнат поднялся, злобно бормоча:
Да сколько ж
можно стоять!.. Да сколько ж можно сортир держать закрытым!..
— и пошел по
проходу. Вышел в тамбур — дежуривший там проводник встретил Гната волчьим
взглядом:
Вы куда, господин хороший?
—
Закрыт выход?
— спросил Гнат.
А как
же? Граница ж, вы чего?
—
Пива бы взять... Днем начал, а сейчас подремал
малость — сил нет, добавить хочется...
Проводник немедленно смягчился:
пассажир оказался понятный, обуреваемый общечеловеческими, по глубочайшему
убеждению проводника, ценностями.
Нельзя, — с сочувствием сказал проводник. —
Никак нельзя, меня ж взгреют. Вот тронемся — опять лотошники по вагонам пойдут,
потерпи, земляк
. Гнат вздохнул.
Тебе хорошо говорить... — сказал он. —
Поедем-то еще когда? Полчаса ждать, не меньше. А тут душа горит... Сортир не
откроешь?
Проводник захохотал:
Так тебе, земеля, влить или вылить?
—
И то и
другое!
— сказал Гнат. Проводник, добрая душа, от второй, совсем уж безобидной
просьбы, не смог отмахнуться — тем более земляк вел себе по-людски,
уважительно, и скандалить, безо всякого смысла требуя открытия вагона, не стал.
После короткого внутреннего колебания проводник сказал:
Аида!
и достал из
кармана брюк ключ.
Окно в сортире, как и предполагал Гнат, по-прежнему было опущено до самой
рамы.
Хо!
— сказал он, словно бы увидев заманчивую дыру впервые. Оглянулся на
проводника, сделал в сторону распахнутого окошка знак глазами. Проводник с
неудовольствием поджал губы, потом красноречиво отвернулся: делай, мол, что
хочешь. Гнат уже потянул на себя дверь, чтобы закрыться, когда проводник для
порядка все ж таки бросил в пространство:
Отстанешь — твои проблемы
. —
Спасибо, друг!
— совершенно искренне сказал Гнат и полез в окно.
Немногочисленные люди на перроне, тускло освещенном то ли сумерками, то ли
затеплившимися только что редкими фонарями, не обратили на Гната никакого
внимания. Сказалась, верно, въевшаяся в плоть и кровь советская привычка:
если
что-то происходит, значит, есть соответствующее решение
, помноженная на
новоприобретенную демократическую:
пусть хоть дома сами собой падают — ничему
не удивляйся
. Лезет человек из окошка поезда на перрон — подумаешь, эка
невидаль; стало быть, так надо. Мгновение — и Гнат уже стоял на приграничной
земле.
Взлет разрешаю
Они ехали. Они ехали наконец.
Мало-помалу волнение и напряжение дня отпускали. Любань позади осталась...
Обиванкин задремал. Лэй заскучал. Лёка глядел в окно, на бодро бегущие
назад весенние леса и лужайки, опушки и перелески, на речушки и полустанки,
упруго скачущие мимо; так он мог бы сидеть, смотреть и ехать много дней... всю
жизнь, быть может. Смотреть, думать — и ни о чем не думать. Думать о том, о чем
хочется, — и не думать о каждодневном, осточертевшем...
Лэй запихнул в сумку свою игрушку, уже с четверть часа бездельно лежавшую
у него на коленях, и позвал:
— Пап...
— Да? — тихо ответил Лёка и перевел взгляд на сына. Ему даже не пришлось
отворачиваться от летящей за прозрачной преградой благодатью — с самого начала
он посадил Лэя к окошку; Лёка помнил, до чего в детстве любил сидеть у окна. Но
сын сразу уткнулся в свой попискивающий, как мышиный сейм,
тетрис
; а теперь
он сидел к окну затылком, к Лёке лицом.
— Пап, — с усилием повторил сын. На какое-то неловкое мгновение он
встретился с Лёкой взглядом и тут же отвел глаза. — А почему вы с мамой
разошлись?
Лёка то ждал этого вопроса, то переставал его ждать, уверяясь, что его не
будет; то боялся его услышать, то боялся, что он так и не прозвучит. И все же
сейчас это оказалось будто экстренное торможение; будто кто-то нажал на
стоп-кран мира, и только Лёку, одного-единственного, кто не успел ухватиться,
кинуло в безвоздушную пустоту.
А ты как думал? — спросил он себя мгновение
спустя. — Что вы и впредь будете болтать и балагурить, как с приятелем средней
дальности? Незатруднительно и невзначай? Радуйся, дурак... Раз он спрашивает,
значит, ему на тебя не наплевать
.
— А мама тебе не рассказывала? — негромко спросил он. Сын чуть дернул
плечом.
— Она много чего рассказывала... — проговорил он. И решительно добавил: —
Я типа тебя хочу послушать.
Лёка помолчал. Сын продолжал глядеть мимо и не торопил его; и Лёка был
благодарен ему за это.
Главное — ничего не ляпнуть плохого о ней. Потому, что, во-первых, она все
равно всегда останется для него мамой, самым близким и родным человеком в мире,
и правильно, было бы плохо, если бы оказалось не так. А во-вторых — Лёке нечего
было сказать о ней плохого. Плохое он думал и говорил лишь о самом себе.
А вот неосторожно ляпнуть он мог... Что-нибудь проходное, обыденное,
незначительное — но что ребенок воспримет, как ругань.
— Наверное, от усталости, — сказал он.
— Друг от друга устали?
— Даже не столько друг от друга... — Лёка честно пытался объяснить. — От
всего. Жизнь подчас утомительная штука, особенно... навязанная. Будто она чужая
совсем, не та, которой ты ждал... хотел. Есть усталость, которая уже не
проходит.
— Не понимаю, — тихо сказал Лэй.
— Ну, вот представь: день за днем просыпаешься по утрам и знаешь, что у
тебя впереди очень много дел — но ни одного из этих дел тебе не хочется делать.
Они не твои. Ты не сам их себе придумал и выбрал. А те дела, которые тебе
хотелось бы делать, о которых ты мечтал, которые для тебя естественны, — не
существуют. И вот ты день за днем просыпаешься усталым... Понял?
Лэй не ответил — молча хмурился, пытаясь уразуметь. Описанное отцом
состояние ему было вполне знакомо — но казалось, оно грузит лишь тех, кто еще
ходит в школу. Хочется на футбол, а вместо этого — знай извлекай корень, блин,
квадратный... Хочешь на дискотеку — а мама не разрешает... Чтобы взросляки от
того же маялись — была новость. Кто им-то типа может разрешать и не разрешать?
— Вот например, — сказал Лёка. — Только не смейся надо мной.
— И не собирался даже, — обиделся Лэй.
— Я когда маленький был... меньше, чем ты сейчас... тогда очень много
книжек про полеты в космос публиковали. Про будущее... Тогда думали, до него
рукой подать, даже даты примерно известны были. И вот я всерьез прикидывал,
исходя из тех дат: в двухтысячном году уже будет полный коммунизм, а значит, в
космос летать будут только так, и на Сатурн уже, и на Нептун, а мне исполнится
целых сорок два, и меня могут не пустить по возрасту... Я так тревожился!
Лэй даже не улыбнулся. И за это Лёка тоже был ему благодарен — как
настоящему другу, которому можно доверить все и знать, что он поймет.
— Я был готов тогда пуп надсаживать, чтобы быть достойным Сатурна и
Нептуна. И вот от этого я бы не уставал. Понимаешь? А вместо того получился
всеобъемлющий рынок, и мне вместо Нептуна приходится даже до Москвы и то по
визам ездить, и очередь в ОВИР занимать до рассвета... И вот от этого и прочего
такого я устаю. Просыпаюсь каждый день — уже усталый. — Он помолчал. — И в
семье бывает что-то похожее, понимаешь?
Лэй тоже помолчал.
— Думал, у тебя дома будет типа полный коммунизм, а вместо этого получился
всербъемлющий рынок? — беспощадно уяснил он вслух.
Лёка чуть качнул головой.
— Ну не то чтобы рынок... — беспомощно проговорил он. И умолк. Он не знал,
как назвать то, что получилось у них с Машей в доме.
Некоторое время они молчали. Голова спящего Обиванкина, откинутая затылком
на грязно-желтую обивку стены, чуть каталась налево-направо. Лёка коротко
стрельнул взглядом на дюжего мужика, сидевшего через проход от них, на боковом;
Небошлепову, не избалованному интересом к своей персоне и оттого остро
чувствовавшему, если интерес все же появлялся, в начале поездки несколько раз
показалось, будто мужик посматривает на них, вернее, присматривает за ними —
короче, послеживает. Следит. Как бы старательно он ни таращился в сторону, от
него веяло вниманием.
Нет, все-таки, пожалуй, паранойя, подумал Лёка с облегчением. Мужик тоже
спал, самозабвенно похрапывая и распространяя вокруг себя несильный,
приглушенный уже, но совершенно недвусмысленный запах перегара. Показалось. Все
кажется. Все в порядке, никто за нами не следит, перестань. Кому мы нужны.
— Но тогда получается... — подал голос Лэй. — Тогда получается, что лучше
вообще никакой жизни не ждать. Как бы так, да? Жить как живется, и не будешь
уставать.
— Может быть, — сказал Лёка. — По принципу
чего дают, то и спасибо
...
Хороший принцип.
— Ну вот ты как все сразу обернул...
— Как?
— Так, что такого тоже не хочется. Противно. Как бездомной кошке на
помойке. Жри типа чего насыпали и не ломайся...
Вот тут они засмеялись. Но вместе.
— Так, конечно, легче, — сказал Лёка потом. — Но тошно, понимаешь...
— Понимаю. Но ведь и то, как ты сейчас рассказал, — это ж тоже голяк
полный.
— Полный, — согласился Лёка. — Куда ни кинь — везде клин. И каждый
выбирает клин себе по сердцу... А потом расплачивается за свой выбор.
— Мрачновато мыслишь, — констатировал Лэй.
— И не говори, — ответил Лёка.
Они замолчали надолго.
Интересно, что ему рассказывала на эту тему Маша?
Нет, нельзя спрашивать.
— Давай подремлем маленько, — сказал он сыну. — Мы с Обиванкиным нынче не
спали вовсе.
— Охренеть, — с недоверчивым восхищением сказал Лэй.
Когда Лёка проснулся, состав промолотил едва не всю дорогу до Твери и полз
теперь неторопливо и сыто, будто присматривая место для ночлега. Из низин
всплывали серые сумерки, деревья нахохлились и почернели. Небо затянули плотные
облака.
Лэй глядел в окно. Обиванкин тоже уж не спал и напряженно таращился прямо
перед собой; пальцы рук его выделывали какие-то нервозные кренделя: то он
сплетал и расплетал их, то барабанить по столу пытался, то словно хотел
ввинтить большой палец правой руки в ладонь левой... Лёка для очистки совести
коротко глянул через проход: дюжий сосед по-прежнему был в отключке.
Странно, однако, что багажа у него нет совсем. Лёка видел, как сосед вошел
— буквально в самый момент отхода поезда и с пустыми руками. Плюхнулся на
сиденье, будто не в другую страну едет и не в другой город даже, а так...
катается.
Но, в конце концов, чего не бывает.
Сын почувствовал, что Лёка уже вернулся к жизни; отвернулся от окна и чуть
улыбнулся отцу — неловко, но дружелюбно.
— Граница скоро, — сообщил он.
— Вижу, — ответил Лёка. Обиванкин принялся кусать губы.
— Не волнуйтесь вы так, Иван Яковлевич, — сказал Лёка, чуть наклонившись
вперед. — Во-первых, для таких переживаний нет, по-моему, ни малейших причин.
Все документы у нас в полном порядке. А во-вторых, поймите, ведь стоит на вас
поглядеть только — и вас действительно можно заподозрить в попытке нелегального
перехода границы. Как минимум.
Обиванкин то ли брезгливо, то ли высокомерно глянул на Лёку и промолчал.
Лёка выждал мгновение, потом, пожав плечами, отвернулся.
Успокоил, называется, думал Обиванкин. Ведь не сказал: для переживаний нет
причин. Сказал: для переживаний, по-моему, нет причин. По-моему! Никакой
твердости, никакой целеустремленности в них, в молодых... Если ты в чем-то
уверен, то так и говори. А если ты сам же свою правоту подвергаешь сомнению,
суживаешь до масштабов личного мнения — так и рот открывать нечего... Нет, в
наше время все было не так.
— Папа, — позвал Лэй.
—Да?
— А как ты думаешь...
— Что?
— Вот ты сказал — вместо того, что вы ждали, получилось совсем другое.
Почему так получается?
Оказывается, он все время думал о том, что я ему рассказал, с изумлением и
боязливой радостью подумал Лёка.
— У-у... — сказал он с мрачной иронией. — Это всем вопросам вопрос...
— Так получается всегда, когда не хватает уверенности и настойчивости, — в
очередной раз принявшись нервно барабанить пальцами по столу, вдруг бросил
Обиванкин, даже не дав себе труда выяснить, о чем, собственно, речь.
В Лёку будто плюнули.
— Спасибо, что научили уму-разуму, Иван Яковлевич, — сказал он.
— Простите, — ответил Обиванкин. — Я вовсе не хотел вас оскорбить. Просто
высказал свое мнение.
А кто им интересовался?
— чуть не спросил Лёка, но смолчал. Старик и
так, похоже, на грани истерики. Надо же, какой нервный.
Тихо подкравшийся к станции поезд просторно загремел сочленениями и
окончательно остановился.
— Прибыли, — сказал Лёка.
В наступившей тишине стали слышны приглушенные, чуточку напряженные
реплики пассажиров, отрывистые вопросы и ответы... Граница есть граница.
Досмотр есть досмотр. Будь у тебя хоть трижды в порядке все бумажки — все равно
не по себе.
Некоторое время ничего не происходило. Потом за окном торопливо прошли
вдоль вагона несколько парней в форме и с автоматами — совсем молодые. Поодаль
неторопливо прогуливался по перрону какой-то местный барин с собачкой на
поводке; вообще же на станции было очень .малолюдно.
А потом зажегся свет, разом припрятав все, что снаружи, за блеском стекол;
залязгали двери впереди и сзади, и внутри вагона послышалось залихватское:
Линия перемены дат! Линия перемены дат, господа! Леди и джентльмены!
Да-а-кументики приготовили! Па-адарожные, визы, паспорта! Пли-из!
Осунувшийся Обиванкин принялся тереть потные ладони о штанины — видно,
хотел их просушить прежде, чем браться за бумажки. На него страшно было
смотреть. Лёка молча полез за документами; он предчувствовал недоброе.
— Вы не знаете, багаж они осматривают?— вдруг спросил Обиванкин Лёку.
— А что у вас там — наркотики? — осведомился Лёка.
Обиванкин не ответил. Ого, подумал Лёка. Кажется, я влип... И сына втянул.
Замечательно. Он машинально покосился через проход — дюжий сосед уж проспался
и, угрюмо ссутулившись, сидел лицом к окну.
Что он там может видеть? —
недоуменно подумал Лёка. — За стеклом темнее, чем в вагоне...
И сразу понял.
Сосед смотрел на то, что в стекле отражалось. То есть — на них троих.
Стало совсем худо.
— У меня в багаже есть вещи, которые мне не хотелось бы никому показывать,
— наконец сообщил Обиванкин шепотом и нервно облизнул губы.
— Вы нашли очень удачное время, чтобы сказать об этом, — ответил Лёка, уже
не скрывая раздражения. Обиванкин непреклонно глянул ему в глаза.
— Предупреди я вас заранее, вы могли испугаться и не взять меня с собой, —
сказал он. Лёка задохнулся.
— Да как вы смели... как смели подставить мальчика... и меня...
— Потому что моя поездка очень важна для страны, — отрезал Обиванкин,
словно это объясняло и оправдывало все.
Лэй, ничего не понимая, смотрел то на отца, то на его друга.
Лёка даже не нашелся, что ответить. Несколько мгновений он лихорадочно
шарил в голове, пытаясь нащупать достойные слова, но в ошеломленной пустоте не
обнаруживалось даже связной ругани. Впрочем, и к лучшему, сообразил Лёка:
ругань никогда и ничему не способна помочь, она только позволяет, когда
опасность миновала, спустить пар. Лёка так и
не произнес ни слова до тех самых пор, когда
Да-акументики попрошу!
послышалось совсем рядом, и розовощекий вооруженный мальчишка в зеленой форме,
ну лишь чуть-чуть постарше Лэя с виду, показался в проходе. Автоматически Лёка
отметил, как быстро разобрался с пограничником сосед на боковом сиденье
напротив — махнул каким-то удостоверением и вопрос оказался исчерпан. Вот так
надо ездить, с завистью и тоской подумал Лёка. И что бы моему чародею не
обратиться со своими просьбами к кому-нибудь, у кого припасены этакие вот
корочки?
Да потому что такие никогда и никому не помогают, ответил Лёка сам себе.
Тем, кого можно взять на отзывчивость, корочек не выдают...
Он подал пограничнику свои бумаги. Мальчишка уставился в них; потом опять
на Лёку, потом на Лэя — сличал фотографии. Потом, от усердия шевеля кожей на
лбу, принялся изучать подорожную. И ведь это не американцы какие-нибудь, думал
Лёка, пристально вглядываясь в простое и совсем не злое, губастое лицо
пограничника. Не захватчики не-мецко-фашистские из гестапо, нет. Свои же
пареньки с Вал-дая оклад отрабатывают... А что им делать, если нет никакой иной
работы и кормиться нечем? По всей округе на сто, может, верст никакой иной
мало-мальски оплачиваемой работы, кроме как унижать ближних своих — и по крови
ближних, и по месту обитания... Спасибо, что в воры не пошел. До чего ж он
старается-то! Бдит! От всего сердца...
Разве только в деньгах дело?
А если бы им платили исключительно за доброту и честность? За тягу к
знаниям? Ох, представляю, как они кляли бы власть за издевательство над
человеческой природой и нарушение прав человека!
А может, и не кляли бы?
Кто и когда это у нас пробовал?
— Все в порядке, — сказал пограничник, возвращая бумаги Лёке и козыряя
ему. — Счастливого пути, господин Небошлепов. Счастливо, Леня... — Повернулся к
Обиван-кину. — Так, господин... э... Обиванкин, — не без напряжения вспомнил он
фамилию из Лёкиной подорожной. Ж
Обиванкин с обреченным видом подал ему паспорт и визу. Лоб его искрился от
пота. Ученого хотелось немедленно арестовать. На всякий случай. Пограничник
опять заекал взглядом вверх-вниз: в документы и на живого Обиванкина, опять в
документы — и опять на живого...
Что-то долго, холодея, подумал Лёка; а пограничник отступил на шаг
...Закладка в соц.сетях
