Жанр: Научная фантастика
На будущий год в москве
...... — недоверчиво сказал Лэй. Нат молчал. — Че, в натуре?
—Угу.
— Аттестат получишь — сволишь? Нат чуть пожал плечами.
— Не знаю, — нехотя выговорил он.
— Тебя бы там сразу забрили, — сочувственно пробормотал Лэй.
— Когда за страну типа не стыдно — за нее воевать не влом.
— Это ты сейчас так говоришь. Здесь.
— Может быть, — помедлив, согласился Нат.
Они миновали моечную; вокруг нее, забивая стойкий чад выхлопов, оглушающе
воняло химикалиями. Ровно ползущая вправо череда разноцветных вздутий (типа
корыта опрокинутые строем маршировали куда-то, кошмар обкуренного), за нею —
судорожно ползущая влево череда разноцветных вздутий; а над корытами, вплотную
притертыми одно к другому, — высоченная огромная мойка. Извергающий пену
широкий раструб ходил вдоль стены дома взад-вперед на высоте человеческого
роста, чем-то неуловимо-напомнив Лэю ищущего Волгу Толяна. Мертвенно-голубые
хлопья ядовитой пены колотили в стену и валились на тротуар, шмякались тяжелыми
ошметками и брызгами, растекались жижей, давая начало пузырящейся реке, которая
бежала поперек Шпалерной; на стене из-под пены еще проглядывала, выцветая на
глазах, размашистая, метра на три, надпись краской:
Руские всех стран,
соединяйтесь!
Водитель в моечной, возвышавшийся в своей остекленной башне над
потоками брезгливо жмущихся от него сверкающих бандовозов, яростно высунулся в
открытое окошко и принялся беззвучно в реве насосов и ниагарском плеске пены
широко открывать и закрывать рот в сторону Лэя и Ната; потом, поняв, что его не
слышно, энергично замахал им рукой: валите, мол, поскорей, нечего здесь читать!
Но те и так валили, и ускорять шаги по требованию какого-то полицейского
урода не имели ни малейшей склонности.
— Как
русские
пишутся, типа с бутылки пива срисовывал, —
прокомментировал энергично смываемую надпись Нат, когда рев остался позади и
вновь стало можно разговаривать.
Лэй задумчиво прихлебнул.
— А
соединяйтесь
вроде через
е
надо, — без уверенности сказал он,
проглотив. Нат тоже подумал.
— Вроде да, — согласился он. А потом добавил: — Но не поручусь.
— Крутые мы! — хохотнул Лэй. — Год учиться осталось, а моя твоя не
понимай...
Нат прихлебнул.
— Между прочим, — сказал он, проглотив, — напиши я такое лет сто назад про
евреев — мигом пришили бы сионизм и мировой заговор.
— А напиши я ее сейчас — пришьют руссофашизм, — парировал Лэй. — Привет из
двадцать первого века, жидовская морда.
— А тебе из двадцатого, русская свинья, — ответил Нат.
Они захохотали, довольные и собой, и друг другом, на ходу хлопнулись
ладонями, тукнулись полупустыми бутылками (там вкусно плеснулось) — и пошли
дальше.
Шагов через сто Нат спросил вдруг:
— А ты правда не хочешь... типа к этим записаться?
— К каким?
— Ну, нацболы там... руссофаши... Наверное, если поискать, можно найти.
Лэй брезгливо сморщился. Потом честно попытался сформулировать свои
ощущения.
— Как бы влом.
Не получилось. Он, помолчав, поднапрягся еще.
— Я всегда так понимал: если хочешь доказать, что ты типа лучше всех, —
сделай чего-нибудь лучше всех. Как бы иначе никак.
И немедленно в душе у него что-то смутно припомнилось, вроде как скользко
шевельнулось; будто давным-давно спрятавшийся в норку ужик дернул свешенным
наружу мокрым хвостиком. Кажется, это все Лэй не сам придумал, а слышал
когда-то от папашки, когда тот еще был папой. Или читал где-то? Ну, не важно.
— А когда говорят, что типа для справедливости надо вон тем в глаз
навтыкать, все у них отобрать и нам отдать, —. это, ясен пень, просто очередная
банда на чужие бабки губу раскатала. А чего я в банде не видал?
Вторая пара бутылок опустела где-то неподалеку от цветочного манежа. Одно
время Лэй с мамой любили туда ходить, особенно зимой: снаружи снег, мороз либо
слякоть черная киснет в мокрой воздушной серости, а там — типа тропики; тяжело
висит глянцевая мясистая зелень, и приторные нездешние запахи, густые и
текучие, будто свежий мед, переливаются между невероятными цветищами... Потом
маме стало не по карману.
Поставив обе бутылки на асфальт у стены, друзья переглянулись. Расслабон
уже слегка наехал; головы малость размякли, и ноги малость обмякли — но не было
ни малейшей возможности прервать нежданно-негаданно наехавший на них странный
праздник; пир типа духа, торжество совместной свободы. Хотелось, чтобы полет
длился вечно.
— До Литейного точек, по-моему, нету, — сказал Нат.
— Пошли на Литейный, — решительно ответил Лэй.
Чего ж не пойти? По прямой идти они были еще вполне в состоянии.
Однако ж один легкий поворот им все-таки пришлось сделать, когда Лэй
приметил надпись
Аптека
и вовремя вспомнил, что, зажелав стать
добропорядочным сыном, хотел купить маме воз валидолу.
— Стопори, — сказал он. — Заскочим. Или тут меня! обожди...
В аптеке никого не было, одна только скучающая стройная дева в белом
сидела по ту сторону стеклянной витрины, уставленной разноцветными, глянцевыми,
вкусными даже на вид пузырьками и коробочками, и разглядывала порнуху в
СПИД-инфо
. Над аптекаршей на стене шибали по мозгам два здоровенных плаката.
Один:
Покупайте синекал, имудон, насратол, записдил и другие эффективные и
дешевые препараты фирмы Проктор энд Сфинктер
!
Другой:
Покупайте воду из
источника Святой Великомученицы Анастасии! Уникальные целебные свойства святой
воды подтверждены новейшей японской аппаратурой!
— Хозяйка! — басом постарался привлечь внимание аптекарши Лэй. — А
хозяйка!
Та обернулась. Встала, заулыбалась приветливо. Снаружи был бы просто
пахнущий пивом небогатый пацан — а внутри: клиент.
— Что вам угодно?
— Валидол есть?
Приветливость исчезла с молодого лица, но положение обязывает.
— Валидол еще зимой снят с производства, — с суховатой любезностью
ответила аптекарша. — В нем обнаружены канцерогены. Могу предложить
экологически чистое американское средство нового поколения колупал. Очень
хвалят.
— Почем? — ошарашенно спросил Лэй. Новость была мелкая, но какая-то
убойная: слово
валидол
он помнил, казалось, с пеленок — казалось, валидол
вечен...
— Семьдесят два рубля капсула.
— Bay... — Лэй даже отступил на шаг. Потом, каким-то углом ума сообразив,
что тоже отдал подконтрольный ему сектор рынка иностранному продукту, громко и
старательно поправился: — Блин!
Это было все, что он мог противопоставить экспансии Запада.
— Купил? — обернулся к нему Нат, дожидавшийся на улице с сигаретой в руке.
— Нету... — Лэй не стал вдаваться в подробности. Тоже закурил.
— Понятно. Ежедневно ваша полная параша... — сказал Нат. — Ну что, за
пивом? — почти утвердительно спросил он с ударением на последнем слоге.
На пиво у них хватало.
Третья пара бутылок отработала свое уже за Марсовым полем, на Миллионной.
Отяжелевшие ноги, размягченные пивом и затянувшейся экскурсией, гудели (ступни
стали будто свинцовые, а все остальное вплоть до задницы — из ваты), и дело шло
уже как бы к вечеру; мама, верно, уж начала беспокоиться — время возвращения с
уроков давно прошло. Кайф накатил, однако ж, несказанный. Лэю было хорошо, и
Нату было хорошо.
Сколько ни пей — русским не станешь!
— расслабленно шутил
Нат.
Лицам славянской национальности рекомендуется спать на мостовой кверху
лицами для облегчения опознания!
— не менее расслабленно шутил Лэй. По
четвертой они взяли в ларьках возле Эрмитажа; после этого денег осталось только
чтобы до дому добраться.
Почему-то им приспичило ехать назад на метро. Тащиться пешком было уже
лениво, а вбиваться в наземный транспорт в такое время, когда все, кто вообще
еще работает, как раз с работы едут, — то голяк полный. Заспорили, куда отсюда
ближе: до Гостинки или на Васькин. Решили топать на Васькин: наверное, это
дальше, зато дорога красивее — мост, простор, набережная перед Универом. Кому
нужен вонючий Невский, где не протолкнуться?
Любуясь разлетевшейся на стороны Невой и вертя затуманенными головами,
перешли Дворцовый мост.
Клево, да?
—
Угарно, блин!
Свернули по набережной
налево. В желто-белом дворце с колоннадой — Лэй не знал, что за банда там
угнездилась — явно только что закончилась какая-то миллионерская тусовка,
презентация или типа того: черные
мерсы
, приглушенно жужжа, роились у дворца,
будто раскормленные мухи в щедром на дерьмо выгребном сортире; мужики и
дамочки, при всех понтах, торчали на ступеньках с сигаретками, оживленно
беседуя, или болтались взад-вперед неторопливо, кое-кто под ручку дружка с
дружкой. И разъезжались помаленьку.
— Ур-роды, — пробормотал Лэй.
— Чмо, — согласился Нат.
Хорошо, что они шли вдоль воды, по другой стороне.
Потом перешли на Менделеевскую. Потопали, уже откровенно ощущая усталость,
вдоль красного здания Универа, длинного, как червяк.
— Я сюда поступать мечтал... — ни с того ни с сего поведал Лэй.
— На куда? — со знанием дела осведомился Нат.
Лэй чуть пожал плечами. Казалось, даже от этого невинного движения верхней
частью туловища пиво пошло волнами в жидком животе; волны едва не
перехлестывали через край. Подворотню бы какую-нибудь найти...
— Фак биоэнергоинформатики, — несколько затрудненно выкатил он угловатое и
скрипуче раздвижное, будто ржавая подзорная труба, слово. — Везде пишут, что
там единственная область науки, где мы впереди всех... А года через два вообще
типа чудеса обещают.
— А на учебу бабки? — сразу глянул в корень Нат.
— В том-то и фишка...
И вдруг Лэй остановился.
— Ты чего? — оглянулся Нат, слегка пролетевший вперед. Лэй стоял
неподвижно, как-то съежившись; словно боясь, что его заметят, но при том и
порскать в кусты не желая. Недопитую бутылку он с механической
непроизвольностью спрятал за спину и стоячим взглядом уставился на двух
мужиков, беседовавших поодаль: один сильно пожилой, сухопарый и длинный, с
куцей, пего поседевшей бороденкой, в сильно употребленных шмотках образца
тысяча девятьсот затертого года, другой — помоложе и пониже, невзрачный, хоть и
прикинутый более-менее на уровне, с мягким, каким-то стертым лицом.
Бородатый что-то в запарке втолковывал затертому; тот кивал, но все ему
было явно пофиг.
— Это мой отец, — глухо произнес Лэй после долгой паузы.
Нат, недоуменно глядевший на друга, обернулся на мужиков.
— Который?
— Ну, кто помоложе, ясен пень.
Нат поджал губы. Потом сказал:
— А вот и рояль в кустах. Ты как бы не знал, где родителя добыть?
Лэй помаленьку приходил в себя. Поднес бутылку к губам; гулко глотая,
допил остатки пива и, не торопясь, с поразительной аккуратностью поставил ее на
асфальт. Сейчас он был абсолютно храбр и абсолютно добр.
— Подойдешь? — осторожно спросил Нат. По-прежнему глядя на мужиков, Лэй
обеими ладонями пригладил волосы.
Наука умеет много гитик
Господин Дарт не без сочувствия относился к идеалистам, даже не без
симпатии. Он и сам в молодости был идеалистом; а ведь, в сущности, не так давно
она происходила, эта самая молодость, не так давно. Что такое полтора десятка
лет? Для истории — миг, и даже для мгновенной человеческой жизни не слишком
много, какая-то треть сознательного бытия, а если повезло с долголетием, то и
четверть...
Будто лишь вчера он, восторженный юнец, бесшабашный демиург, Прометей
раскованный и освобожденный, чувствуя себя одной ногой уже за порогом новой,
светлой, счастливой жизни, приближал ее приход, строил очередное светлое
будущее... пресловутое... Как там пели в советские времена?
Мечта прекрасная,
еще неясная...
Видно, каждому поколению своя неясная и прекрасная мечта, и
единственно ради нее что-то и можно делать бескорыстно, а значит — увлеченно, с
искренней радостью. Становясь счастливым. До чего же модно тогда было смеяться
и злословить над несчастной строчкой! Как только не издевались!
Этот ироничный, порою откровенно ненавидящий смех на какое-то время
объединил все нации империи... А сами-то занимались чем?
Мечтой.
Будто лишь вчера господин Дарт, двадцатидвухлетний совсем еще даже и не
господин, хоть никоим образом уж и не товарищ, просто преданный мечте
подмастерье, верстал саюдисовскую газету на незабвенной улице Пилимо, уже
начиная пробовать себя и на ниве словесности — то есть время от времени
порождая афоризмы вроде
Чем меньше в стране мыслящих, тем больше в ней
единомышленников
или
Достаточно ли, чтобы быть единомышленником, спинного
мозга?
и публикуя их под русскими псевдонимами. Ему и в голову не приходило
тогда, что он совершает подлость; он поступал так просто для торжества дела,
для того чтобы показать всему свету, как широк круг не единомышленников, а
настоящих мыслителей, строителей настоящего светлого будущего; совсем, мол, не
по национальному признаку разделяются те, кто за тоталитарный, колониальный
гнет, и те, кто за свободу и процветание, ведь это правда, и в печати просто
надо усилить, акцентировать данный непреложный факт, данную простую и великую
истину... господин Дарт совершенно искренне благоговел перед фразой
За вашу и
нашу свободу!
, которая украшала первую страницу каждого номера — там, где у
большевистских газетенок всегда красовалась идиотская, лживая, давно протухшая
фраза
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
.
Как обухом по голове его огрела неожиданная похвала главного:
Правильно
поступаете, Дарт. Очень правильно. Побольше русских фамилий. Каждую фразу — под
разными. Пусть ненавидят друг друга, а не нас...
Совершенно
ошалев, он беспомощно пролепетал в ответ что-то про вашу и нашу свободу —
а главный засмеялся и потрепал его по щеке:
Да, очень красивая фраза. Многие
оккупанты на нее купятся и здесь, и в самой России. Русских хлебом не корми,
дай спасти кого-нибудь, кому сами они и даром не нужны. Ради нашей свободы они
охотно пожертвуют своей и даже не заметят — потому что эти рабы никогда не
знали, что такое свобода
.
Словно на глазах у господина Дарта смачно плюнули на распятие. Он едва не
вспылил тогда. Злые, возмущенные, негодующие слова уже посыпались было с
языка...
Хорошо, что не вспылил. Вспылил бы — наверняка не стал теперь главным
редактором и совладельцем
Русской газеты
, одного из мощнейших изданий в
Санкт-Петербурге...
С каким восторгом они в студенчестве слушали давно почившего Галича! И
литовцы, и русские, и кто ни попадя - бок о бок, плечо к плечу. Удивительный
голос пронзал до самого сердца, слова жгли и тараном крушили отжившую свое и
лишь Божьим попущением задержавшуюся на свете человеконенавистническую империю.
А молчальники вышли в начальники, потому что молчание — золото...
Одной этой
строчкой он разом и навсегда высек всю партноменклатуру!
Но, право, начальник при фашистском строе и начальник при демократии —
совершенно разные вещи. Даже сравнивать нельзя. Кто возьмется утверждать, что
это одно и то же, не понимая принципиальной разницы, — сам наверняка фашист в
глубине души.
Что ни говори, светлое будущее для себя господин Дарт и взаправду
построил. Если ж припомнить, что творится сейчас на границе Литвы и Польши, —
оно выглядело особенно светлым...
А вот теперь перед господином Дартом сидел, слегка сутулясь в кресле для
посетителей, человек, по меньшей мере лет на десять старше владельца кабинета,
человек, все еще достаточно известный в журналистских кругах — и при всем том
так и оставшийся явным идеалистом. Обижать его совершенно не хотелось (да и
незачем), но и терпеть его закидоны, его вольномыслие в самом дурном смысле
этого слова больше никак было нельзя. Свобода свободой, демократия демократией,
но у газеты есть направление, достаточно толерантное, между прочим; и если ты с
ним не согласен — никто не держит, иди, публикуйся в полуподпольных
руссофашистских листках. По копейке за страницу. Демократия есть свобода
совершать поступки согласно своим убеждениям и отвечать за их последствия. Так
ведь?
Нет, не надо его обижать и отталкивать. Он славный и умный человек, он
поймет. Не может не понять.
— Лёка, — мягко проговорил господин Дарт.
Алексея Небошлепова все всегда почему-то очень быстро начинали звать
уменьшительно: Лёка. Даже люди много моложе него. Даже в ту пору, когда он
пребывал на пике известности и вроде бы мог пользоваться известным уважением.
Он даже и пользовался. Но все равно любой молокосос с третьей-пятой минуты
знакомства начинал ему тыкать и звать Лёкой, будто они по меньшей мере с
первого класса сидели за одной партой. Лёка не обижался; некоторое время назад
он, честно сказать, искренне и беззлобно удивлялся этому, но потом перестал
замечать.
— Лёка... Ну нельзя так. Ну что ты пишешь, как можно. Ты критикуешь лишь
те черты русского характера, которые, по твоему личному мнению, действительно
заслуживают критики, — и в то же время пытаешься как-то исподволь что-то и
поддержать, и похвалить, и вызвать сочувствие... Здесь у тебя принципиальная
ошибка!
— Дарт, — устало ответил Лёка, — ну не бывает же явлений только плохих или
только хороших. Во всем есть что-то плохое, но, с другой-то стороны, во всем,
если подумать, можно найти что-то положительное... симпатичное, по крайней
мере... достойное сострадания...
— Вот, — с дружелюбной укоризной перебил его господин Дарт. — Вот где твой
принципиальный просчет. Это же начетничество, Лёка! Ты прячешься за якобы
универсальное правило, вместо того чтобы подумать непредвзято. Сделал из него
себе фетиш! Уверовал в некую догму — и это сразу освободило тебя от
необходимости мыслить. А на самом-то деле, Лёка, архаичное сознание улучшить
невозможно, его можно и должно только разрушить. Пойми, архаичный менталитет не
может иметь положительных черт. В принципе не может, потому что все его черты
равно идут вразрез с прогрессом.
Лёка, кинув ногу на ногу, закурил.
— Очень похоже на требования соцреализма, — пробормотал он, глядя на
тлеющий кончик сигареты. — Помнишь, наверное, было такое в старые недобрые
времена? Что не соответствует велениям революции — то неправда...
— Формальное сходство! — воскликнул господин Дарт. Перестав расхаживать по
кабинету, он присел на край своего стола прямо перед Лёкой и демократично
попросил: — Угости сигаретой. Мои в куртке остались, лень идти... Ага, спасибо.
О, на какие ты перешел! Что, совсем с деньгами зарез? Ну ладно, прости,
прости... — Щелкнул зажигалкой и, оживленно жестикулируя так, будто дирижировал
задымившей сигаретой, продолжил: — Формальное сходство, говорю. Кусок дерьма и
кусок золота могут иметь одинаковую форму — но вещи-то все же разные. Объясняю:
то, что может показаться положительным — так называемая доброта, так называемое
бескорыстие... я лично полагаю, кстати, это просто рыночная невменяемость,
неспособность к простейшей арифметике... но даже если предположить, что они и
впрямь еще существуют, — они-то как раз и являются наиболее архаичными и,
следовательно, наиболее деструктивными, подлежат первоочередному искоренению,
поскольку представляют наибольшую опасность для развития и процветания
современной цивилизации. Для здешней же модернизации, между прочим!
Не первый год господин Дарт произносил подобные речи, но все равно до сих
пор немножко гордился собой, когда получалось так связно и убедительно. В
молодости он совсем не умел говорить. Его мог переспорить любой. А сейчас...
Ого-го!
Он не знал, что как раз в этот момент Лёка подумал: тот, кто спорит, чтобы
навязать свои взгляды, всегда переспорит того, кто старается добраться до
истины.
— Что ты имеешь в виду под рыночной невменяемостью? — суховато спросил
Небошлепов.
— Ты пойми меня правильно, не ершись, — сразу почувствовав его тон,
примирительно проговорил господин Дарт, — я вовсе не в осуждение... Я лишь
констатирую, так уж сложилось. У вас, у русских, спокон веку тот, кто сильнее,
отнимал, сколько сможет, и не спрашивал точного количества. Брал вообще все,
что сможет. А кто слабее — тот утаивал или воровал у сильного все, что сможет.
Тоже безо всякого учета количества — просто опять-таки все, что сможет. Поэтому
понятия эквивалентного обмена вообще не сложилось в национальном сознании.
Никто тут не виноват. История такая. И вся ваша так называемая доброта — это не
более чем безнадежный взмах рукой человека, который все равно не в состоянии
ничего сберечь для себя и делает хорошую мину при плохой игре: а, мол,
забирайте, сволочи, все даром, только отцепитесь. Вот в таком ключе тебе
следовало бы написать, если уж так захотелось трогать столь скользкие
материи... А ты развел сопли в сахаре!
Лёка поднял лицо к потолку и выдохнул к потолку кабинета длинный дым.
— У вас было иначе? — спросил он негромко.
Господин Дарт заулыбался. Терпимость, терпимость и еще раз терпимость.
Лёка — сложный человек, но умница и добряк; с ним надо по-доброму и по-умному.
Да с ним иначе и не хотелось.
— Уел, уел! — дружелюбно воскликнул он. — Нет, конечно. При Российской
империи и при большевиках было точно так же. Отнимали, сколько могли, и
утаивали, сколько могли. Именно поэтому, чтобы так больше никогда не было, мы и
стремились к независимости. Но речь, смею напомнить, не о нас. И Бог бы с вами,
с тем, что вы просто не понимаете, что это за чудище такое — равные стоимости
при обмене... Но двадцать первый век на дворе. Сейчас не понимать таких вещей
нельзя. Добрый и бескорыстный — плохой потребитель. А при современных масштабах
и темпах производства каждый потребитель на счету! Даже просто порядочный и
творческий человек — уже проблема, потому что, во-первых, у него всегда меньше
денег для покупок, ведь он порядочный. Порядочный журналист всегда беднее
непорядочного журналиста, и порядочный миллионер всегда беднее непорядочного
миллионера, это печально, но это среднестатистический факт...
Себя господин Дарт самым искренним образом считал порядочным человеком и
журналистом — и был в общем-то недалек от истины. Во всяком случае, денег ему
всегда не хватало.
— Во-вторых, ему некогда покупать, он старается сам создавать — а зачем?
На Западе все уже создано, магазины ломятся, в том числе и книжные... только
покупать некому! В каком-то смысле, скажем, киллер для рынка предпочтительнее,
нежели святой отшельник, потому что киллер по определению чаще совершает
покупки, от оружия до авиабилетов, и ему все нужно самого высокого качества. А
что нужно отшельнику? Да ничего! И вот он, полагая, что о душе печется и
осушает слезы ближних своих, на самом-то деле только затрудняет работу
глобального рынка. Останавливается производство, люди оказываются без работы,
остается невостребованной наука...
— Вот, оказывается, кто во всех бедах виноват, — уронил Лёка. — Святые...
Этот человек может и святого довести до белого каления, подумал господин
Дарт. Терпение его близилось к концу.
— Представь себе, да! — Он запальчиво повысил голос. — Из-за них сбоят все
отлаженные веками механизмы, будто песок попадает в машину. А вот с этим
мириться уже невозможно.
— В свое время мы кляли на чем свет Советскую власть за то, что она всех
людей норовит превратить в винтики, — негромко сказал Лёка.
Господин Дарт вздрогнул. Случайность? Или Лёка знает о его молодости куда
больше, чем до сих пор показывал?
Так или иначе, но попадание оказалось высокоточным, как у американской
лазерной бомбы: один из опубликованных в начале девяностого года афоризмов
господина Дарта, подписанный то ли
Алексеев
, то ли
Сергеев
, уж не вспомнить
теперь, гласил:
Если правительство начинает закручивать гайки, значит, народ —
сплошные винтики
. А сегодня, получается, сам насчет механизмов запел...
Тяжело с Небошлеповым. Тяжело.
Господин Дарт не нашелся сразу, что ответить; и, пока он торопливо искал,
как отшутиться, Лёка — может статься, и сам не подозревая об этом, — его
выручил и снова заговорил, не дождавшись ответа:
— Каких-то две тысячи лет назад один даже по тогдашним меркам очень плохой
потребитель сказал: человек для субботы или суббота для человека? Боюсь, приди
он сейчас, спросил бы: человек для рынка или рынок для человека...
Господин
...Закладка в соц.сетях
