Жанр: Научная фантастика
На будущий год в москве
...ли до сих пор? вот ведь
всегда москалей губит отсутствие последовательности!). Вышел к Невскому (да
сколько же раз на дню мне ходить по этому бисову Невскому?), пересек и его. А
потом уж и Лиговский.
И снова в памяти медлительно всплывал Шевченко:
Кума моя i я В
Петропольским лaбipинтi Блукали ми — i тьма, i тьма...
В голове помаленьку уяснялось; тьма, которую нагнал
Царевич Дмитрий
,
отступила. Гнат перестал с безудержной удалью непобедимого витязя расправлять
плечи и выпячивать грудь, перестал оценивающе и чрезвычайно требовательно, что
твой султан в момент приемки новой партии организмов для сераля, разглядывать
встречных дев. Приходил в себя. В общем-то он действительно за время прогулки
прилично выветрил хмель; он в общем-то действительно его переносил неплохо. В
вокзал он вошел уже совсем не таким, каким покинул расположенный в двух шагах
от
Чернышевской
офис Сани. Не сказать, что трезвый, но и не сказать, что
пьяный. Не сказать, что безмозгло удалой; но и не сказать, что вовсе не удалой;
удаль некая в нем еще побулькивала, точно во вскипевшем чайнике, который только
что сняли с огня; однако все ж таки — уже сняли.
Ну и где они тут все? Искомые объекты?
Подать их сюда, я пришел.
С минуту Гнат, озираясь, стоял под громадной, на всю стену зала, литыми
буквами, надписью:
На этот вокзал 3 октября 1993 года прибыл из Москвы
президент США Уильям Джефферсон Клинтон для двухчасовой встречи с
демократическими лидерами Санкт-Петербургского сейма, в ходе которой он
высказал ряд советов и пожеланий относительно путей перехода постсоветского
общества к общечеловеческим ценностям
. Народу в зале было негусто; основные
толпы бодались у перронов пригородных электричек, алча по-удобному попасть кто
в Навалочную, кто на Фарфоровскую, кто в Колпино; здесь, в вычурной и гулкой
прохладе, временами рассеянно примерзая возле того или иного киоска, с ленцой
прогуливались лишь отдельные аристократы.
Организмов для сераля не обнаруживалось.
Везде обман, подумал Гнат почти весело.
Опять захотелось курить. Сигареты иссякли еще у Сани, и последние три Гнат
стрелял у друга; потом вроде стало не до них, он дышал и сосал горошки — а вот
теперь вдруг резко, рывком, точно ему перекрыли кислород, понадобилось
затянуться. Внутри сигаретами не торговали — за стеклами утопленных в
продольные стены зала киосков виднелись то какие-то
Товары в дорогу
, то
неприятные, навевающие лазаретные воспоминания мелко нарубленные вереницы
аптечных коробочек и пузыречков, то развалы просторных, что твои лопухи, и
невыносимо однообразных цветных и глянцевых грудей да ягодиц. Неторопливо и
вальяжно, вроде как и он аристократ, Гнат двинулся к противоположному концу
зала, где под огромным, почти с надпись про дедушку Клинтона, табло электронных
часов располагались выходы к перронам поездов дальнего следования.
Мимоходом отметив зачем-то, что в ближайшее время намечается
одна-единственная отправка — пассажирского до Москвы, — Гнат в ближайшем
приперронном ларьке с шиком взял пачку ложных
Труссарди
(опята ложные —
симптомы сложные) и тут же, спиной привалившись к боковой стекловине ларька,
торопливо ее распатронил. Кинул прозрачную шкурку в урну, выщелкнул сигарету,
губами вытянул ее из пачки и с наслаждением наконец-то закурил.
Но жриц любви и здесь не наблюдалось.
Хладнокровно поводив головой направо-налево, Гнат несколько раз
отсканировал окружающее пространство — нет, нету. Да и хрен с ними... Ему уже
начало делаться смешно от себя и своего идиотского пьяного порыва; но
оставалась шкодливая — то есть, если перевести с украинского, вредная —
защербинка, ощутимо царапающая его мужскую гордость: как это я пошел — и не
сделал? Не сделал не потому, что мне расхотелось или не понравилось то, что
предлагают, нет — просто потому, что, едрёныть, не нашел?
А еще обидная, но, в сущности, справедливая характеристика Сани: у тебя
опыта сыскной работы нету...
Вот идиот, подумал он о себе, но пошел искать дальше.
И буквально через минуту сигарета едва не выпрыгнула на заплеванный
асфальт из его ощутимо дрогнувших пальцев, потому что прямо ему навстречу как
ни в чем не бывало, с небольшой, но весьма увесистой с виду сумкой через плечо
вышел тот самый красно-коричневый ракетчик.
Да нет. Не может быть.
Точно он. Пегая бороденка, высокий лоб и морда дышит интеллектом. Длинный,
что твой циркуль.
Может, опыта сыскной работы Гнат и не набрал в жизни, но зрительная память
была — дай бог каждому.
Гнат лихорадочно заозирался. Где пост? Где патруль?
Ни души.
Ну, работнички! У них опыт, понимаете ли, есть! Да мне даром не нужен
такой опыт, в задницу его себе засуньте, такой опыт, если у вас вот так вот
разыскиваемые по вокзалу разгуливают и ни одного человека кругом!
Гнат уставился в спину прошедшему мимо красно-коричневому.
Тот шел не один. Рядом двигался средних лет мужик — моложавый и
несолидный, но симпатичный с виду. Веяло от него какой-то беззлобностью. Плохим
был бы Гнат командиром, если бы не чуял людей; спутника циркуля он так и
ощутил: надежный, безобидный, беззлобный. Усталый. Добрым Гнат вряд ли решился
бы его назвать так вот с маху, доброта — дело отдельное, смутное; но вот что
злобы в этом парне не было — это да.
И третьим, слегка подпрыгивая от возбуждения, чесал рядом с мужиком пацан
лет пятнадцати. Наверное, сын мужика — похож. Улыбка до ушей. Явно рад поездке.
И багажа у них было немного. Самая ерунда; по объему — только первая
необходимость. Единственная тяжелая сумка — у циркуля.
Странная компания.
Трое.
Заветное число.
Еще Христос заповедал своим приверженцам численный состав первичной
парторганизации: где трое соберутся во имя мое, там и я с ними... или как-то
так. Гнат не силен был в вопросах веры, и повальная религиозность, пришедшая
одновременно с долгожданной свободой, его порой бесила. Но трое — это наверняка
пошло с евангельской поры.
А если они за кордон рвануть надумали? Поезд-то аж до Москвы!
Нет. Мальчишку так скакать не заставишь, если происходит побег. Мальчишка
очевидно едет в долгожданную увеселительную поездку.
Но мальчишку можно и обмануть. Подставить.
Ты бы своего сына подставил, Гнат?
Эх, Элька... был бы у нас сын — я бы... Что — я бы? Да уж я бы — да! Все
бы только ахнули...
А вот мы и посмотрим, есть у меня опыт или нету у меня опыта.
Решение созрело мгновенно. Наверное, то был последний пузырек недавнего
удалого кипения: проследить, куда навострился бородатый красно-коричневый
циркуль, все-все о нем и его планах вызнать досконально — и принести Сане, не
кому-нибудь, а именно Сане на блюдечке.
И еще этак небрежно заметить:
Я вообще-то телку снять на вокзал забежал,
смотрю — этот твой шустрит. А парней ваших на вокзале ни одного. Понятно,
почему я проститутку не нашел — твои уж всех разобрали, объект пустой остался!
Пусть тогда попробует поговорить про опыт!
От недавнего уныния не осталось и следа. Гнат подобрался и окончательно
протрезвел, возбуждение было холодным, профессиональным, чисто рассудочным;
водка преобразовалась в чистую энергию, как в вечном двигателе.
Спины троицы еще мелькали впереди, время от времени скрываясь за идущими
им вслед — не один же циркуль с компанией собирался ехать на этом поезде...
Гнат, отбросив сигарету, двинулся следом. До отправления оставалось еще более
получаса.
Пока он нагонял преступников, те дошли до своего вагона: остановились,
предъявили проводнику билеты, запустили ребенка внутрь, а сами остановились
курнуть. Нормальные люди.
А вот что НЕ нормально: свою явственно тяжелую сумку Циркуль оставил у
себя на плече. Любой обычный человек занес бы ее в вагон и вышел на воздух
налегке, с пустыми руками и плечами. Этот — не расстался. Беззлобный вот отдал
свою Ребенку, чтобы тот ее внутрь занес, и поступил, прямо скажем, совершенно
естественно. А вот Циркуль — нет. Ремень натянут, будто в суме кирпичи; плечи
скособочены, лоб потный — но держит.
Отметим себе.
Теперь отметим номер вагона.
Ага.
И Гнат рванул к кассам: сначала задумчиво, потом — постепенно разгоняясь
до торопливого шага, а потом, вне поля зрения опекаемых, — бегом.
Народу было немного — кто в наше время на дальних поездах ездит? Да еще на
пассажирских? Настоящие богатые — либо воздухом, либо, ежели неспешно, как
Клинтон в девяносто третьем — фирменными экспрессами, и, так или иначе, у касс
они не стоят; а простонародье — куда и зачем им кататься? И тем не менее время
было дорого, не стоило терять и минуты в ожидании; Гнат предъявил свое
удостоверение Центра споспешествования и мимо пяти человек очереди ткнулся в
окошечко одной из касс. Показал корочки и туда. Такой был закон; под какими бы
крышами
ни скрывались вербовочные конторы, какие бы документы они своим кадрам ни
выдавали — по ним обязательно полагались транспортные и визовые льготы, иначе
при постоянных переездах от мест расквартирования или отдыха к районам боевых
действий и контрактники, и их владельцы натерпелись бы. Сейм питерский еще лет
восемь назад принял постановление: работники международных гуманитарных фондов
и иных, сходных с ними по функциям организаций, пользуются нижеследующими
правами — и дальше длинный перечень.
— Если можно — в восьмой вагон, — попросил Гнат с улыбкой.
— Именно в восьмой? — переспросила пожилая добродушная кассирша.
— Да. Примета у меня: когда дело важное — обязательно надо в восьмом
ехать, тогда все получится... Конечно, если в нем есть места.
— Как не быть, — сказала кассирша, точно сверчок стрекоча пальцами по
клавиатуре. — Полно свободных мест. Чай, не Совдеп.
Прожаренный майским солнышком древний плацкартный вагон (над дверью из
тамбура в коридор виднелась заросшая жирной копотью табличка изготовителя —
какой-то там
совнархоз
; то есть, сообразил Гнат, хрущевских времен выпуск)
заунывно вонял вековой пылью, вековым пассажирским потом и мерзкой синтетикой,
линолеумом стен, что ли. То, несомненно, был запах Совдепа. Дверь из тамбура не
закрывалась, застревала на полу; ручка, за которую Гнат попробовал было
потянуть, сорвалась и обвисла на одном шурупе, бессильно болтаясь. Все, как
прежде. Общечеловеческим ценностям к простонародью ходу не было. Разве что в
виде цен.
Несуетно, вроде как озираясь в поисках своего места (или просто в поисках
места получше), Гнат боком-боком побрел по узкому проходу, время от времени
задевая плечом пахучие ноги в рваных носках, принадлежащие уже залегшим в
спячку на верхних полках господам пассажирам. Насколько хватало глаз все
боковые места пустовали — не любил народ боковые места, любил лежать, спрятав
голову от бродящих мимо; Гнат заранее решил, что лучше всего будет найти купе,
где обосновались его опекаемые, и сесть на боковое место напротив: и троицу
держать в поле зрения удобно, и весь коридор просматривается — от греха
подальше.
Так, первое купе.
Купе! Решиться именовать этим изящным, просто-таки подразумевающим
сногсшибательный французский комфорт словом открытую настежь всем взглядам,
запахам и репликам замызганную клеть с убогими лежанками, затянутыми порезанной
тут и там, тертой-перетертой коричневой обивкой, могли лишь те, кто свою
колониальную империю додумался именовать братской семьей народов... Две
пигалицы лет не более двадцати, с голыми пупками и нарисованными ресницами чуть
ли не тех самых пупков длиной.
Да мы с ним давно живем, уже недели две...
Так, мимо... Следующая клеть.
Пожилая троица, две женщины и мужик, деловито выгружающий из баула на
столик промаслившиеся насквозь газетные пакеты со снедью; бутылка дешевой водки
уже стояла вплотную к мутному стеклу окошка и нетерпеливо ждала, когда поезд
тронется. Дамы беседовали, вернее, одна уютно, нескончаемо журчала, что-то
рассказывая, другая с готовностью слушала.
А я вот по телевизору слыхала, что
всяк, кто туда заходит, получает тут же на месте дозу в тыщу рентген. Его ж как
раз радиацией тогда и засушили профессора, чтоб не протух. И все, кто там хоть
разочек побывал, потом болеют всю жизнь незнамо от чего, будто чернобыль-цы. А
я-то, дура, знать не знала, чего у меня смолоду печенка ноет, нас же в пионерах
обязательно в Мавзолей водили... Так теперь, сказали, меджлис-то московский
решил его захоронить наконец, да не просто в земле, а в могильнике для
радиоактивных отходов. Как заботятся-то теперь об нас!
—
Ну да, ну да...
—
кивала вторая дама. Понятно, мимоходом отмечал Гнат. Москали все не могут со
своим Лениным разобраться. Дела поважней у них за последние пятнадцать лет так
и не нашлось.
Третье купе. Опять не те.
Двое подтянутых, деловых, один в очках с мощной оправой, другой в очках с
оправой тонкой, золоченой; на столике перед ними уже разложены какие-то бумаги.
Отчетливо видно, что текст разделен на пронумерованные пункты, но распечатано
мелко, слов не видать, конечно.
Можно ли прожить на постсоветском
пространстве, будучи не связанным с криминалом? — саркастически бубнил тот, что
в тонкой оправе. — Можно, конечно, но исключительно от больших иллюзий. Если ты
с ним не связан, это значит лишь, что ты шестерка, а связан с криминалом твой
начальник или работодатель, которого ты считаешь честным бизнесменом или
госслужащим. Страусово состояние... Не лучше ли сразу взглянуть правде в глаза
и тем создать себе хотя бы предпосылки прямого подключения к финансовым
потокам?
Ага, понятно, отмечал Гнат. Они не только с виду деловые. Полноценные
ларьковые демократы.
Четвертое купе. Внизу никого, но с верхней полки свешиваются очередные не
поместившиеся ноги.
Пятое. Молодая пара, он и она.
А вот еще анекдот, Катька, слушай. Две
подруги беседуют в кафе, и одна говорит другой: Мой покойный муж сволочь и
подлец! Обещал любить до гроба, а разлюбил уже в реанимации!
Ладно. Пошли дальше.
Поезд дрогнул, и перрон за окнами почти незаметно поплыл назад. Гнат едва
не потерял равновесия — и тут увидел в следующем купе своих подопечных. Тогда
он дал силам инерции и впрямь повалить себя — и совершенно естественным
образом, будто не он выбрал место, где сесть, а так уж получилось, жестко
шлепнулся на боковое сиденье.
Для полной конспирации начал было подниматься, а потом как бы рукой
махнул: мол, не все ли равно, где мучиться. Уселся поудобнее, даже не
взглядывая в сторону подопечных — наоборот, тупо уставился в окошко, на все
быстрее скользящий назад перрон. Началось.
Началось.
Очень странно было ехать в поезде с пустыми руками.
Ну что, Саня, подумал Гнат. Для начала неплохо, нет? У господ подопечных и
в мыслях быть не может, что я сижу у них на хвосте. Просто едва не опоздавший
пассажир. Только вот руки пустые...
Наверное, я спятил, вдруг подумал Гнат. Чем это я занялся? Куда и зачем
меня понесло?
Все чаще и чаще подстукивали под днищем дряхлого совнархозовского детища
колеса, нервно перебирая, словно гремучие стальные четки, стыки изможденных
рельсов.
Лишь через несколько минут Гнат решился посмотреть в сторону опекаемых.
Циркуль сидел спиной к Москве, против хода. Он все-таки снял с плеча свою
сумку, и теперь она стояла на сиденье рядом с ним, а правая рука Циркуля
возлежала на ней; что-то таилось в сумке широкое и устойчивое, коль скоро ее
можно было использовать в качестве подлокотника. Беззлобный сидел немного
наискось напротив Циркуля, дав место у окна Ребенку, который, не глядя ни на
взрослых, ни наружу, резался сам с собой в какой-то, похоже, тет-рис
. Никакой
еды опекаемые перед собою не утвердили, по крайней мере — пока; и, естественно,
уже степенно беседовали. Насыщались духовной пищей и тем сыты быть надеялись.
Время от времени до Гната вполне отчетливо доносились обрывки их неторопливой
беседы; потом колеса неведомо с чего начинали стучать громче, и все иные звуки
пропадали, засыпанные тяжелым железным крошевом отрывистых гулких
тук-тук
;
несколько минут спустя стук по каким-то своим соображениям становился мягче,
воздушней, и с той стороны ритмично бьющего неживого тамтама вновь выплывал
разговор соседей, уже с другого места.
Гнат отвернулся к окну и стал только слушать.
Потянулись мимо тяжкие мертвые остовы Ижорского завода.
Всякая культура — заложница экономики породившего ее общества. Будь
культура сколь угодно высокой и человечной — если экономика неэффективна,
культура надорвется, поддерживая в погибающем обществе жизнь, и умрет вместе с
ним, а для всех кругом надолго станет пугалом или, еще обиднее, посмешищем...
Это Беззлобный комментирует.
Тук-тук, тук-тук, тук-тук...
А вот это уже Циркуль возмущается:
Нет, послушайте, Алексей Анатольевич.
Когда царскую Россию называли жандармом Европы, это было всем понятное
ругательство, оскорбление, и всем порядочным русским людям было стыдно. А вот
теперь Америку называют мировым жандармом — и американцы гордятся, когда их так
называют! Это и есть ваша разница культур? Извините великодушно! Просто одним
совестно быть жандармами, а другим — лестно!
—
Нет уж, вы извините меня, Иван
Яковлевич. Здесь мы именно имеем прекрасный пример обратного влияния реального
мира на культурный стереотип. Предположим, что в Америке полицейский в свое
время начал восприниматься как заведомый защитник народа от произвола, а у нас
— как заведомый защитник произвола от народа. Именно поэтому в одной культуре
слово жандарм
связывается с позором, а в другой — с почетом. А потом, когда и
если стереотип уже сложился, становится в изрядной степени не важно,
соответствует ли он действительности. Он работает вне зависимости от своего
соответствия действительности и может так работать очень долго... И вот вам
пример диалога культур в натуральную величину. Вы говорите кому-то: Жандарм!
,
желая оскорбить — а он это воспринимает как признание его заслуг и искренне вас
благодарит за лестные слова...
Интересно рассуждает Беззлобный, подумал Гнат. И очень точно. Не важно,
как там в Америке, я не бывал, и чем они там гордятся — мне плевать, думаем-то
мы про себя. Интересно, а если этак-то посмотреть: я — какой жандарм? Особенно
сейчас?
Однако мысль повела куда-то не туда, в моральные теснины какие-то,
непозволительные и удушливые для человека дела, и он досадливо отмахнулся от
нее; но слабый отзвук в душе остался — и мог, Гнат чувствовал это, при случае
напомнить о себе.
Нет, старательно принялся он проводить среди себя политико-воспитательную
работу. Теория это все, то есть, говоря попросту, болтовня. Вот хоть про
Америку... Ни черта же этот жандарм со взятыми обязанностями не справляется, не
верите — милости просим, покажу. То есть почет он, конечно, свой имеет, но вот
результат... Стало быть — и почету скоро конец.
Впрочем, если подумать, Беззлобный именно об этом и сказал.
А я — справляюсь?
Тьфу!
Тук-тук, тук-тук, тук-тук...
И весь разговор их был как тук-тук. Просто звуки, сопровождающие некий
технологический процесс. Процесс общения. Разговор, из которого не следует
никаких конкретных действий, — всегда не более чем тук-тук, тук-тук.
А чем наши с Саней разговоры про Украину да Россию лучше?
Только таким вот интеллигентам, как мои подопечные, видимо, для ведения
подобных бесед не обязательно развязывать языки горилкою. Видать, языки у них
всегда развязаны и пребывают в состоянии повышенной боевой готовности.
Хорошая у них работа, не пыльная.
Тук-тук, тук-тук, тук-тук...
Тот, кто думает, что мир лучше, чем он есть на самом деле, всей своей
жизнью, непроизвольно, делает мир и впрямь лучше. Хотя бы чуть-чуть. А тот, кто
убежден, что мир хуже, чем он есть, — непременно делает его хуже, даже если
такой цели специально перед собой и не ставит...
Однако, подумал Гнат. Это ты, брат Беззлобный, уж, кажется, слишком
загнул.
А вдруг нет?
От этой мысли Гнату стало не по себе.
Что в таком случае делаю я? Улучшаю — или... наоборот?
Хороший вопрос...
Ладно.
А в целом — совершенно нормальные люди едут. Интеллигенты. Сплошное
тук-тук. Не в смысле, что стучат как стукачи, а в смысле — токуют, как глухари
на току. Наверное, вполне приличные мужики. Беззлобный уж во всяком случае. Да
и старец тоже — если бы не цеплялся он так за свою бесценную сумку.
Но, с другой стороны, что я, не видел чудаков, которые от чемодана отойти
боятся до колик, а в чемодане — всего-то ком грязных трусов?
И пацан у них нормальный. Не вундеркинд какой-нибудь и не шпана, а —
нормальный. Гнат таких любил больше всего. Вундеркинды — с ними мороки много, и
как-то все время боязно сказать или шевельнуться неловко, а с другой стороны —
держи с ними ухо востро, больно умны: умный продаст, предаст, выжмет тебя, как
лимон, и в сердце у него не дрогнет даже. Потому что умный. Шпана — с ней все
понятно: гнилозубые злобные волчата с отмирающей речью, убьют за окурок,
хихикая; Гнат шпану ненавидел и уже не мог воспринимать, как детей. Нормальных
— ценил. В наше время не так много осталось нормальных. Шпана-вундеркинды мир
заполнили.
А старец — просто-таки принц в изгнании, правда, самозваный, может быть.
Слишком уж уверенный, что все должны ему подчиняться, и очень удивляющийся,
если этого не происходит. Усталый, печальный, тощий, издерганный...
И Беззлобный — одно слово, беззлобный. Вряд ли с ним можно было бы
потолковать по душам и выпить по стакану — не те темы... хотя не факт, он не
сноб, точно... спроси его Гнат о чем-нибудь, он скорей всего и ему так же вот,
как Циркулю, доходчиво, доброжелательно и малость занудно вправлял бы мозги...
Не чтоб себя показать, а чтоб человек понял или хотя бы задумался. Есть
разница. И вроде бы непохож на тех, кто, толкаясь локтями и отпихивая женщин,
лезут в брезентовый кузов грузовика при срочной эвакуации мирного населения...
А даже это нынче дорогого стоит-. Гнат на иных умников насмотрелся — отворит
пасть, так Европарламент отдыхает, от спесивого гуманизма не продохнуть; а
пройдет первый трассер над головами, так весь гуманизм сразу в потайное
отделение бумажника спрячет до лучших времен и делается пещера пещерой.
Только вот произносит вроде бы совершенно отвлеченные фразы, от которых,
однако ж, хочется скрипеть извилинами совершенно конкретно — о себе и о том,
как дальше жить. Но это, наверное, у меня день такой — то ли об-ломный, то ли
переломный. Палец покажи — а я в ответ: да, вы правы, я и сам много думаю о
смысле бытия... Тут Беззлобный не виноват.
Симпатичные люди едут. Что я здесь делаю? Скоро Любань. Встать сейчас и
выйти из поезда, и пусть едут, куда хотят, с миром... Как было бы благородно!
Но неинтересно.
Мне хочется и дальше на них смотреть. Тук-тук, тук-тук, тук-тук...
Беззлобный вполголоса извинился и встал. Гнат отвернулся от окошка, краем
глаза наблюдая за перемещениями подопечного: тот, на ходу доставая сигарету,
неловко потопал, пошатываясь от колыханий поезда, к тамбуру. Курить? Или
бежать?
Сумка по-прежнему оставалась под локтем Циркуля. С некоторым усилием
выждав аж пару минут, Гнат лениво поднялся и двинулся вслед Беззлобному.
Наскоро забежал отлить отработанное море пива (окошко в сортире было распахнуто
настежь, из него валил внутрь плотный пузырь ветра, приминая вонь) и вышел в
тамбур.
Воздуха в тамбуре не было — одна плавучая, плохо взболтанная горечь, будто
вагон рвало желчью. Много лет подряд. За жирными, в пятнах и потеках стеклами
бежали едва различимые перелески, освещенные предвечерним солнцем, — все в
пушистом мареве первой зелени. Выйти бы туда, вдохнуть... У одного из окон,
броско оттопыривая обтянутые джинсами ляжки, с презрительно-отсутствующим видом
царили шмакозявки из первого купе и с шиком дымили длинными и тонкими, ровно
карандаши, коричневыми
More
. Беззлобный укрылся в противоположном углу, от
голых пупков подальше; что он курит — было не понять. Сигарету. Гнат поозирался
— куда бы, мол, приткнуться, — и оперся спиной на стенку напротив Беззлобного.
Тот скользнул по Гнату равнодушным взглядом и уставился в окно, время от
времени стряхивая пепел в разрезанную пополам банку из-под пива, прикрученную
проволокой к стоп-крану. Здесь Беззлобный ощущал себя полностью одиноким, он,
конечно, был уверен, что никто на него не смотрит и вообще его никто не видит,
— и уж не улыбался, не делал внимательных, предупредительных и примирительных
мин. Лицо у него в одиночестве сделалось усталое насмерть и до того грустное,
что Гнату даже захотелось купить ему бутылку пива, когда по вагонам вновь
пойдет парень-лоточник.
Так о
...Закладка в соц.сетях
