Письма в древний китай

страница №16

...ь с ней: думаю, за определенное вознаграждение она
согласится раскрыть секрет своего трюка.

Возможно, тебе будет интересно узнать, с чем познакомил меня мастер Юй Гэнь
несколько дней назад. Накануне вечером я снова восхищался игрой Небесной
четверицы в доме у одного из музыкантов, друзей господина Ши-ми. Сообщаю об этом
лишь для того, чтобы ты мог представить, какое невообразимое расстояние
разделяет эти две крайности - музыку Небесной четверицы, с которой я
познакомился благодаря господину Ши-ми и его друзьям, и то, что показал мне
господин Юй Гэнь-цзы. Между этими двумя крайностями умещается все нелепое
многообразие мира большеносых.

Господин Юй Гэнь-цзы нанял повозку Ма-шин, и мы поехали в ту часть города, где я
до сих пор не бывал. Погода была мерзкая: снег, шедший вперемежку с дождем, еще
усугублял безрадостное впечатление от каменных улиц и серых, да к тому же
грязных домов. Дома эти чрезвычайно высоки и расставлены как попало. При этом
они вовсе не сложены из камня, как кажется на первый взгляд, а отлиты. Господин
Юй Гэнь-цзы объяснил мне, как это делается: дробленые камни перемешивают с водой
и некоторыми другими веществами, так что получается кашицеобразная масса;
застыв, она делается твердой, как камень. Из дерева сколачивают формы, в которые
и наливают упомянутую кашицу. Когда та застынет, формы удаляют, и дом готов.
Зодчие большеносых научились управляться с этой кашицей и формами необычайно
ловко и быстро. Мимо таких домов мы и ехали. Отлитые по единому образцу, они
образуют целый квартал. Людей здесь живет много, несколько тысяч. По словам
господина Юй Гэнь-цзы, сюда приезжают зодчие из дальних краев, чтобы посмотреть
и поучиться: квартал считается образцом строительного искусства. Почему - я так
и не смог понять.

Там же невдалеке стоит башня, достигающая - хочешь, верь, хочешь, нет, -
полутора четвертей ли в высоту. Никакие здания, ни даже самые высокие храмы у
нас на родине не могут и сравниться с этой башней. Если стоящий у подножия башни
захочет разглядеть ее вершину, ему придется запрокинуть голову на спину. Башня
лишена каких бы то ни было украшений и не имеет определенной цели; во всяком
случае, господин Юй Гэнь-цзы не смог объяснить мне, зачем ее построили. Внутри
башни устроены повозки, доставляющие желающих на вершину, но я отклонил это
приглашение. Хоть господин Юй Гэнь и утверждает, что оттуда, сверху, открывается
великолепный вид на местность, я все же не верю, чтобы с высоты птичьего полета
мир большеносых выглядел привлекательнее, чем с земли. Башня тоже целиком отлита
из каменной кашицы.

Неподалеку от башни имеется другое сооружение, еще более нелепое и загадочное,
однако господин Юй Гэнь-цзы, вопреки своему обычному здравомыслию, показывал его
мне с такой гордостью, точно сам его построил. Крыши у этого сооружения
практически нет, оно лишь частично прикрыто грязноватого цвета навесом,
отдаленно напоминающим сильно увеличенный шатер кочевников. По форме все
сооружение представляет собой огромный овал, понижающийся внутри к середине, и
там как бы на ступенях устроены многочисленные сиденья, также обращенные к
середине. Всего внутри этого овала одновременно помещается почти сто тысяч
человек (могу себе представить, какие шум и вонь царят там тогда!). В самой
середине овала расположен луг, довольно большой, однако при взгляде сверху
кажущийся почти крохотным. Господин Юй Гень-цзы был весьма удивлен, узнав, что я
до сих пор даже не слыхал об этом сооружении. (Он знает, что я иностранец, но,
конечно, не догадывается, что я еще и "иновременец".) Он долго рассказывал мне о
событиях величайшей важности, имевших место в этом овальном доме; по его словам,
они совершаются здесь сравнительно регулярно. Слова и выражения, им при этом
употреблявшиеся, были мне совершенно не знакомы. Судя по всему, он имел в виду
какие-то массовые ритуалы, возможно, публичные казни.

Этот огромный овальный дом тоже литой. Вообще литье камня, конечно, полезное
изобретение. Однако, как это часто бывает, облегчение тяжелых работ и тут
вызвало к жизни множество злоупотреблений. Извращаются ведь даже лучшие
человеческие изобретения, причем так, что старый обычай в конце концов
оказывается предпочтительнее. Если бы большеносым приходилось строить из кирпича
и глины, затрачивая на каждый дом много времени и труда, они бы, наверное, сто
раз подумали, прежде чем возводить такие бессмысленные сооружения, как башня
высотой в полторы четверти ли или гигантский овал!

Мы поехали дальше: целью нашего путешествия была одна из местных мастерских, а
именно кузница. В одном из писем я как-то упоминал о том, что мастер Юй Гэнь
хотел показать мне такую мастерскую. Он знаком с начальником этой мастерской или
кузницы; его ранг считается у большеносых весьма высоким, а влияния у него,
пожалуй, будет побольше, чем у иного мандарина или министра (в основном, думаю
я, благодаря подкупу).

Читая это письмо, ты наверное представишь себе кузницу наподобие нашей - и
ошибешься. Занимает она не один дом, и тем более не одно из помещений в доме, а
несколько десятков домов (тоже литых, разумеется) на весьма обширной территории,
целый город, окруженный высокой стеной. Над некоторыми домами поднимаются
высокие трубы величиной почти с виденную мной башню. Из них постоянно идет дым,
черный, желтый или белый, и вонь стоит неописуемая. Как могут большеносые
выносить все это подолгу, остается для меня загадкой. К слову сказать, обоняние
у большеносых значительно хуже нашего. Они чувствуют лишь самые грубые запахи,
тонких же ароматов совсем не различают. Очевидно, вонь, окружающая их с детства,
значительно притупляет эту способность. Когда мы подъехали к стене, у ее ворот
нас встретил посланник высокопочтенного Начальника кузницы; он провел нас
внутрь, мимо нескольких зданий, и пригласил в дом, где шума было гораздо меньше.

Из домов, мимо которых мы шли, доносился страшный грохот, будто гремели
одновременно тысячи молотков; он проникал наружу даже сквозь их толстые стены. В
доме же, где шум был не так силен, находилась приемная высокопочтенного
господина Начальника. Принял он нас радушно. С господином Юй Гэнь-цзы он
дружески поздоровался. Я отвесил половину поклона. Затем нам предложили по
бокалу Шан-пань. - От высокопочтенного Начальника кузницы исходил приятный
запах. В его распоряжении находилось несколько очень красивых дам, делавших чтото
за непонятными устройствами, заполнявшими все соседние комнаты. После обмена
несколькими ничего не значащими любезностями господин Юй Гэнь-цзы представил
меня как гостя из далекой страны, желающего ознакомиться с кузницей.
Высокопочтенный Начальник кузницы сказал, что чрезвычайно польщен этим, и нажал
кнопку, после чего что-то запищало, и снова появился тот посланник. Ему-то
господин Начальник и поручил показать нам кузницу. И, хотя мы посетили всего
лишь часть зданий и мастерских, потрясающих своими размерами (и загаженностью),
заняло это у нас два часа с лишним. Впрочем, мне и этого хватило с избытком.

Описывать тебе по порядку все эти здания и мастерские у меня нет ни желания, ни
возможности - прежде всего потому, что я не понял ни смысла, ни содержания
выполнявшихся там работ. Правда, сопровождавший нас посланник время от времени
давал какие-то пояснения, но даже господин Юй Гэнь-цзы потом признался, что
понял далеко не все. Чтобы понять все, нужно быть знатоком этого дела.

Что именно куют в этой кузнице, с первого взгляда понять совершенно невозможно.
Из объяснений и последующей беседы с высокопочтенным господином Начальником я
узнал, что все эти работы как-то связаны с изготовлением повозок Ма-шин.
Латунный бубенчик, украшающий сбрую, изготавливается в один прием. Есть
литейщик, есть форма, и можно увидеть, как литейщик наливает в форму жидкий
металл, как поднимается пар, и услышать шипение, когда литейщик опустит форму в
воду, - и бубенчик готов. Эта работа проста. Изготовление арбалета
представляется нам уже гораздо более сложной работой, ибо состоит из многих
приемов: мастер выковывает отдельно каждую деталь, потом подгоняет и прилаживает
их друг к другу. Однако и тут есть исходное сырье, есть работа и есть готовое
изделие: их можно увидеть. А в этой кузнице все иначе. По количеству и сложности
вложенного труда повозка Ма-шин, или летающий железный дракон настолько же
сложнее арбалета, насколько тот сложнее бубенчика с лошадиной сбруи. Знают ли
работающие здесь люди, спросил я нашего проводника, знают ли они сами, что
изготовляют? После некоторого раздумья тот признал, что не знают. Я так и думал.

Механизмы невероятной величины выстроены там длинными рядами; все они состоят из
множества движущихся частей и соединены друг с другом проволоками. Все это
образует путаницу, от которой и у посетителя путается в голове. Кругом валяются
какие-то обломки и металлические части. Все пропитано жирной копотью. Люди,
управляющие этими механизмами или, вернее, укрощающие их, - хотя эти механизмы
суть не что иное, как рабочие инструменты, только разросшиеся до прямо-таки
демонических размеров, - по окраске ничем от этих инструментов не отличаются.
Откуда-то сверху грозно опускаются тяжелые грузы. Из узких труб со свистом
вырывается пар. Сверкают маленькие молнии, заливая все ярким белым светом.
Далеко вверху проплывают еще механизмы весом и величиной с целый дом, будто
влекомые невидимой рукой. И все, все кругом покрыто сажей и грязью. Посланник
Начальника, приветствуемый рабочими, кстати, с редкой у большеносых покорностью,
передвигался весьма осторожно, чтобы не запачкать свой прекрасный Ко-тунь.

- И что же, эти люди, - спросил я, - работают так каждый день?

- Да, - ответил посланник с очевидным недоумением.

- Вот так - каждый день, все время?

- В день по восемь часов, - уточнил посланник, - но у них есть два дня для
отдыха в каждую Не Дэ-ляо (это тот самый семидневный цикл большеносых, о котором
я уже писал), и еще три или четыре Не Дэ-ляо отдыха подряд один раз в году.

- И так - всю жизнь?

- Н-ну, в общем, да, - подтвердил посланник, - конечно, всю жизнь. Если не в
этой кузнице, то в другой такой же. Но за это они получают много денег. Они,
правда, считают, что слишком мало, но господин Начальник находит, что платит им
слишком много.

Я задал еще много вопросов и на все получил ответы. Но два часа спустя в голове
у меня уже гудело, и мы вернулись в приемную высокопочтенного господина
Начальника, с которым проговорили еще целый час. Я спросил, неужели вся эта
кузница принадлежит ему. О нет, рассмеялся он, она слишком велика, чтобы
принадлежать одному человеку.

- Кому же она принадлежит? - продолжал допытываться я.

- Это сложный вопрос, - отозвался господин Начальник. По его лицу было видно,
что вопрос мой показался ему глупым.

Мы распрощались. Солнце уже клонилось к закату. С неба все еще падал дождь
вперемешку со снегом; быстро темнело. Работа в кузнице прекратилась. Из ее ворот
потоком двинулись работавшие там люди. Прямо напротив находилось большое поле,
на котором стояло множество повозок Ма-шин. Устало передвигая ноги, эти рабы
кузницы отыскивали свои повозки, залезали в них и уезжали. Такая повозка есть у
каждого из них, объяснил мне господин Юй Гэнь-цзы. Сутолока началась просто
невообразимая. Две повозки столкнулись, и их хозяева начали ругаться. Теперь,
подумал я, господину судье Мэй Ло снова найдется работа.

Вот так и живут они, эти люди, целыми днями не видя ничего, кроме грязи и
копоти, вечерами же пробираясь на своих повозках через массу других, чтобы
наконец добраться до домов, отлитых из серого камня, где их ждут большеносые
женщины, бокал молока или Ма-люй... Можно ли представить себе жизнь безотраднее?
Не удивительно, что они утрачивают чувство прекрасного и понимание взаимосвязи
вещей. Я отнюдь не поклонник премудрого Мо-цзы, считавшего, что человеку
достаточно обрабатывать лишь маленький огород, чтобы прокормить себя, остальное
же время можно посвятить развитию духа. Люди еще задолго до нас убедились, что
так жить, к сожалению, невозможно; однако то, что я увидел здесь, в
вышеописанной кузнице, - прямо тому противоположность. Это - полное забвение
духа. При этом виденная мной кузница, по словам мастера Юй Гэня, еще вовсе не
велика. В одном только Минхэне имеются другие, гораздо большие, по сравнению с
которыми эта так же мала, как наши по сравнению с нею. Но даже самая большая
кузница Минхэня - ничто но сравнению с расположенной дальше к северу, где под
нее отведена чуть не целая область, или с кузницами в стране А Мэй-ка, где
окруженные вечными дымом и копотью города-кузницы так и лепятся один к другому.
Было время, говорит Юй Гэнь, когда такие кузницы считались вершиной человеческих
достижений. Нынче в этом многие сомневаются. Боюсь, однако, закончил он, что эти
сомнения уже запоздали.

У меня такое чувство, что миг, когда я смогу сказать себе: "В этом мире я видел
все, что он мог показать мне", уже близок. Настанет пора возвращаться. Времени
остается немного. Что привезу я с собой из этого путешествия? Пожалуй, всего
лишь сознание того, что заглядывать в будущее не стоит. Поэтических излияний
наших "Двадцати девяти поросших мхом скал" я еще не читал. Сделай великое
одолжение, не торопи меня, и им тоже вели не донимать тебя этим. У меня здесь
так много дел, что я совершенно не нахожу времени приступить к этой горе
сочинений. Если бы ты знал, каких усилий стоит мне не допустить встречи госпожи
Кай-кун с маленькой госпожой Чжун! Передай от меня поэтам сердечный привет и
покорнейше проси их подождать еще немного. И главное - передай нижайший поклон
Сяо-сяо и скажи ей, что я скоро вернусь.

Твой Гао-дай.

ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ

(вторник, 23 ноября)

Мой любезный старый друг Цзи-гу,

сообщу сразу, чтобы наконец покончить со всем этим: стихи я прочел. Я уехал за
тысячу лет, сижу в комнате постоялого двора, в этом нелепом будущем, а за окном
начинается сырое и дождливое ноябрьское утро, так что я наверняка промочу ноги,
когда понесу это письмо к почтовому камню, - и все это ради того, чтобы прочесть
восемь десятков - или сколько их там? - стихотворений досточтимых членов
императорской Палаты поэтов, именуемой "Двадцать девять поросших мхом скал"! Но
я прочел их. Наименее плохим из всех показалось мне стихотворение "Взвешиваю
время" юного Ло Дэ-саня. Образ человека, взвешивающего сначала воду, потом
воздух, свет и, наконец, время, показался мне весьма изящным, а заключение, что
время для нас - самый тяжкий груз, как нельзя лучше совпадает с моим
настроением. Я решил присудить награду ему. Так и сообщи членам Палаты поэтов.
Он получит ее, когда я вернусь.

Кстати, я хочу позволить себе один маленький литературный розыгрыш. В одной из
лавок, где торгуют книгами, я обнаружил книгу стихов Срединного царства в
переводе на язык жителей Минхэня. Целое собрание стихотворений множества поэтов!
И с глубоким удовлетворением убедился, что из этих напыщенных болванов, членов
императорской Палаты поэтов, туда не попал ни один - даже относительно неглупый
Ло Дэ-сань. Почти все стихотворения, написанные в наше время или до него, были
мне знакомы. Собрание включает также - обнаружив это, я вскочил с места и
немедленно распростерся ниц, - стихотворение Его Высокочтимейшего Величества,
Сына Неба, тебе тоже известное: "Тусклый месяц... Туман на цветы чуть заметную
бросил прядь"[43 - Имеется в виду Ли Юй (937-978), крупный поэт и последний
правитель царства Южное Тан, покоренного династией Сун. Стихи в пер. М.

Басманова.]. Открывается все собрание стихами неизвестных поэтов эпохи Чжоу, а
заканчивается теперешними, написанными в Срединном царстве уже в эпоху
большеносых.

Из этой книги я узнал, что через двадцать четыре года после моего возвращения у
нас в стране родится мальчик, который станет великим поэтом под именем Оуян Сю.
Он умрет в возрасте шестидесяти лет. Одно из его стихотворений начинается так:
"На небе облака, в душе тоска. Густые осень разбросала тени..."[44 - Оуян Сю
(1007-1072), крупнейший поэт и писатель. Стихи в пер. И. С. Голубева.]. Я
перевел все стихотворение обратно на наш язык. До рождения Оуян Сю - не могу
сказать, узнаем ли мы о нем или нет, я не знаком с этой семьей, - мы еще
доживем, до его смерти едва ли. Дома я перепишу эти стихи красивыми иероглифами
и спрячу в своих бумагах. Возможно, когда-нибудь Оуян Сю найдет их... И очень
удивится.

Несколько дней назад мы вместе с господином Ши-ми (госпожа Кай-кун тоже была с
нами) присутствовали при публичном музицировании. Оно нисколько не походит на
наши концерты, а напоминает скорее сложный религиозный ритуал.

Все участники ритуала облачаются в парадное платье. Эти любители музыки
собираются в большом, ярко освещенном зале и рассаживаются в креслах, прибитых к
полу. Им раздают тетради с краткими заметками о той музыке, которую будут
играть. Музыканты, все до одного одетые в черное, усаживаются на особом помосте
в передней части зала. Взяв тетрадь, я узнал, что сегодня они будут играть две
пьесы, два "Божественных созвучия". Подбираются пьесы не по жанру и не по
обстоятельствам, при которых их принято исполнять, а исключительно по
принадлежности тому или иному композитору. Удивительно, но здесь практически о
каждой из музыкальных пьес известно, кто ее сочинил. Видимо, это оттого, что
исполняется только новая музыка, сочинителя которой еще не успели забыть. Я уже
писал, что столь любимый мною мастер Бэй Тхо-вэнь (мне будет не хватать его
музыки, когда я вернусь) жил всего двести лет назад, даже меньше. Так вот, это -
почти самая старая музыка, которую можно здесь услышать. Пьесы, которым было бы
более трехсот лет, исполняются крайне редко. Первое "Божественное созвучие"
принадлежало мастеру Фань Шу-бэю, одну из пьес которого, "Форель", я уже знаю;
второе сочинил мастер Шо-тао Го-ви, умерший совсем недавно[45 - "Шо-тао Го-ви" -
Дмитрий Шостакович (1906-1975); "созвучие" - симфония (Гао-дай переводит это
слово буквально).].

Итак, мы уселись. Оркестр оказался необычайно многочисленным. В нем было никак
не менее шестидесяти музыкантов. Там было много игравших на Ви-э Ло-чень, много
С'Ли П'ка и А-ти, и еще были флейтисты, трубачи и даже один барабанщик.
Руководить оркестром, сказал господин Ши-ми, будет знаменитый мастер по имени
Гай-тин, но его пока нет, он поднимется на помост позже. Не успел он вымолвить
это, как внезапно снова начался страшный шум. Я думал, что уже привык к
дурацкому обычаю большеносых устраивать шум по любому поводу, но им всякий раз
удается застать меня врасплох. Когда появился мастер Гай-тин (он не из
Срединного царства, хоть имя и похоже), большеносые изо всех сил захлопали в
ладоши. Поскольку госпожа Кай-кун и господин Ши-ми хлопали тоже, к ним
присоединился и я. Так здесь принято выражать ликование. Мастер Гай-тин поднялся
на помост, встал на скамейку, устроенную специально для него, и поклонился
публике. Однако вслед за этим он крайне невежливо повернулся к публике спиной и
погрозил музыкантам палкой. Те беспрекословно повиновались и начали играть.
Видимо, музыканты здесь и понятия не имеют о дисциплине, ибо их начальнику все
время приходилось размахивать палкой, а иногда даже очень сильно, чтобы они не
бросили игру. После первой пьесы (состоящей из двух частей) был перерыв, и мы
вместе со всеми -была даже небольшая давка, - вышли в прихожую, где некоторое
время ходили взад и вперед. Потом мы еще выпили по бокалу Шан-пань - там в одном
месте его продавали. Пьеса, исполнявшаяся после перерыва, состояла из четырех
частей. Когда она закончилась, все снова захлопали. Музыканты встали, мастер
Гай-тин раскланялся, и все разошлись.

Музыка, которую играет господин Ши-ми в кругу Друзей, нравится мне гораздо
больше. Публичные оркестранты играют слишком "по-большеносому", то есть прежде
всего слишком громко. Особенно это касается пьесы, звучавшей после перерыва.
Этот недавно умерший мастер Шо-тао Го-ви сочинил, по словам господина Ши-ми,
более дюжины таких "Божественных созвучий". То, которое я услышал, имело номер
пять. Мне оно показалось чересчур воинственным, только третья часть была
сдержаннее и спокойнее. Пьеса же, исполнявшаяся до перерыва, - мастер Шу-бэй,
хотя и скончавшийся в возрасте тридцати одного года, также сочинил несколько
"Божественных созвучий", - порадовала меня больше. У него она - восьмая, и он ее
не закончил, поэтому в ней вместо положенных четырех частей было только две.

Мне хотелось бы понять эту пьесу, хотя это очень трудно - в несколько раз
труднее, чем музыку Небесной четверицы: все время звучит сразу несколько тонов,
создаваемых различными инструментами. Господин Ши-ми очень похвально отзывается
об этой пьесе. Я же в этой путанице звуков так и не сумел различить гармонии. Не
сомневаюсь, впрочем, что со временем я мог бы научить и этому. Если я и буду о
чем-то сожалеть, покинув мир большеносых, то, наверное, только о том, что не
успел овладеть искусством проникать в их гармонию.

Одна часть "Божественного созвучия" номер восемь мастера Шу-бэя быстрая и
довольна живая, другая же, наоборот, медленная. Именно эта вторая часть как
нельзя лучше подтверждает, что звуки зарождаются в сердце человека, как сказано
в главе "Юй ли" трактата "Ли-цзи". В некоторых местах я ощущал тесную внутреннюю
связь с духом мастера Шу-бэя, хоть он и родился через много веков после меня, а
умер все же раньше меня. В его звуках тоже сокрыта тайна, но иная, чем в музыке
несравненного Бэй Тхо-вэня. Мастер Бэй Тхо-вэнь внушает почтение, мастер же Шубэй
- любовь. Если бы я знал все это раньше, я, возможно, так настроил бы свой
компас, чтобы попасть во время мастера Шу-бэя. Может быть, я бы тогда встретился
с ним. Может быть, он полюбил бы меня. А вот с мастером Бэй Тхо-вэнем, сколь ни
велико мое к нему уважение, я бы, наверное, встретиться не решился.

На этом я, пожалуй, прерву свои размышления о музыке; тебя они, наверное, не
слишком увлекают, ведь ты никогда не спрашиваешь меня об ощущениях, какие я
здесь испытываю, зато все время интересуешься, как устроен этот мир и на чем
зиждется его государственность. И ты прав, разумеется, ведь такова была цель
моего путешествия. Иначе оно не отвечало бы духу учения великого Кун-цзы.

Должен признать, что я, особенно слушая музыку, часто и в самом деле забываю о
своем ранге мандарина и даже о Срединном царстве. Но звуки умолкают и я
возвращаюсь к действительности, трезво напоминающей мне, что в мире большеносых
можно найти все, что угодно, даже таких замечательных мастеров, как Бэй Тхо-вэнь
и Шу-бэй, но у них никогда не было нашего великого Кун-цзы.

На этом я прощаюсь с тобой, мой любезный друг; передай мои наилучшие пожелания
Ло Дэ-саню. Стихотворение у него и в самом деле вышло неплохое.

Возможно, я только потому не нашел его в упомянутом собрании, что за тысячу лет
оно где-нибудь затерялось (этого ему, разумеется, передавать не надо). О твоих
шариках я не забыл. Крепко обнимаю тебя и остаюсь -

твой Гао-дай.

ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ

(среда, 1 декабря)

Дорогой Цзи-гу!

незадолго до отъезда мастера Юй Гэня - для меня уже окончательного, ибо теперь
он приедет в Минхэнь лишь в следующем году, когда меня здесь уже не будет, - у
нас состоялась долгая и очень содержательная беседа. Хоть он и таскал меня по
разным сомнительным заведениям, хоть он и не умеет сдерживать приступов веселья
и вообще отличается весьма бурным нравом, а выпив лишнего, может сморозить
невероятную глупость, - все же он человек глубокого ума. Теперь, простившись с
ним навсегда, - он, конечно, надеется на нашу новую встречу и рад ей; я же
страдаю от того, что не смогу оправдать его надежд, - теперь я имею право
сказать об этом. Правда, он всего лишь мастер по выращиванию леса, но он много
размышляет над той жизнью, которая его окружает, над жизнью большеносых, и мысли
его, без сомнения, верны.

Жизнь большеносых и весь их мир неумолимо движутся к своему концу: таков общий
вывод, сделанный мною не только из этой нашей беседы, ставшей естественным
продолжением разговора о моих впечатлениях от гигантской кузницы, но и из всех
моих здешних наблюдений в целом. Политическое устройство запутанно и создает
благодатную почву для корыстолюбия политиков. Общественное устройство в
беспорядке из-за того, что никто и ничто не обладает природным авторитетом.
Семья как установление тоже почти отмерла. Религия - сплошное суеверие. Уцелела
лишь торговля, которая в конечном итоге и определяет ход всех вещей.

Господин Юй Гэнь-цзы рассказал мне следующую притчу. Сам он из крестьян. У его
отца был хутор на равнине, простирающейся к северу от Ба Вай до самого моря.
Однажды, получив деньги за хороший урожай, покойный господин Юй Гэнь старший
решил избавиться от старых шкафов и кроватей и завести новые. Так он и сделал,
однако старые кровати и шкафы принадлежали еще бабке с дедом господина Юй Гэня
старшего, к тому же были украшены ценной резьбой (у нас бы никто и не подумал
избавляться от таких вещей; большеносые же всегда предпочитают новое старому.
Однако эту их нелепую привычку я уже описывал, и сейчас речь не о ней). Итак, из
уважения к предкам, что само по себе похвально, эти шкафы и кровати не попали ни
под топор, ни в печку, а были оставлены в одной из пустующих верхних комнат.
Там-то на них и набросились червяки-древоточцы. Получилось так, сказал господин
Юй Гэнь-цзы, что эта комната оказалась как раз настолько теплой и влажной,
сколько требуется древоточцам для полного благоденствия. Червяки принялись
размножаться, а поскольку шкафы и кровати снабжали их достаточным пропитанием,
то они росли и размножались все быстрее. Их становилось все больше, и с каждым
новым поколением они делались все толще, пока в конце концов кровати и шкафы не
были съедены до последней крупинки, после чего эти огромные толстые червяки в
одночасье издохли. Именно к этому моменту, к полному и окончательному краху и
подходит сейчас жизнь большеносых.