Жанр: Научная фантастика
Письма в древний китай
...зал, что слышно очень хорошо, чтобы не
огорчать благородную госпожу. Затем я похвалил погоду, установившуюся в
последние дни, а госпожа Кай-кун сказала, что заметила, как сильно мне
понравился напиток Шан-пань, и пригласила зайти к ней, когда мне захочется снова
его отведать. Я уже хотел завершить разговор приличествующими случаю выражениями
и поклонами (хотя, как я уже говорил, она не могла меня видеть), когда она вдруг
спросила: так когда же я к ней зайду?
Можешь представить себе, как я был удивлен этим вопросом. Хотя, скорее, это ты
будешь удивлен им, меня же, начавшего привыкать к нелепым обычаям этого
странного мира, он не столько удивил, сколько заставил задуматься. Большеносые
никогда не бывают там, где их рассчитываешь застать. Положим, в нашем мире люди
тоже бывают в отлучке - если, например, отправляются в путешествие (вроде меня
сейчас), но это, во-первых, обычно всем известно, да и потом, если человек не
гибнет в чужих краях, он когда-нибудь возвращается, и его опять можно застать
дома. Здесь же все иначе. Большеносые отсутствуют постоянно. Ближайший пример -
господин Ши-ми. Сейчас он тут, через миг он там, так и носится в блуждающем
железном доме по всему городу. В своем жилище он, - если не считать сна, - не
проводит за сутки и четырех часов. Почему? У него такая работа, объяснил он сам
в ответ на мой вопрос. Работает он учителем и библиотекарем в Главной школе
ученых Минхэня. Поэтому дома его застать невозможно. Никого из большеносых
невозможно застать дома. Они все время передвигаются, то пешком, то в повозках
Ма-шин, то в железных домах на колесах: их все время несет куда-то. То ли
неумеренное употребление коровьего молока тому виною, то ли дело тут в их
излюбленном учении (правильнее было бы сказать: суеверии) о необходимости шагать
все дальше и дальше... Здешние люди, когда хотят увидеть кого-то, не идут к
искомому лицу прямо в дом, где, по нашим понятиям его и можно застать вернее
всего (разве что это лицо, как я уже говорил, отправится в путешествие или на
аудиенцию к канцлеру, но ведь такое бывает не часто); действуя так, застать
человека дома можно только случайно. Нет, здесь люди сначала с мелочной
точностью уговариваются о месте будущей встречи. Для этого они и изобрели свою
репку с медной проволокой.
Для этого у большеносых есть также маленькие указатели времени, которые они
привязывают к левому запястью. Эти указатели бывают и большими - тогда их
ставят, как статуи, на углах улиц или вешают дома на стену, как картины.
Большеносые часто возятся с ними, подкручивая их и поправляя, чтобы они
показывали время как можно точнее.
Такие понятия, как восход и заход солнца, полдень и так далее, представляются им
слишком приблизительными. Время они делят на гораздо более мелкие и мельчайшие
доли. Большеносые, как и мы, пользуются годом, месяцем и сутками; однако уже
здесь они ввели дополнительное понятие "Не Дэ-ляо", примерно соответствующее
одной лунной четверти. Сутки же они делят не только на часы, но и на
шестидесятые доли часов ("Ми Ну-тао", и даже на шестидесятые доли Ми Ну-тао; эта
последняя единица времени, краткая, как взмах крыльев воробья, называется "Сэ
Кун-да"). Все это и показывают указатели времени, маленькие и большие. Мне
господин Ши-ми тоже подарил такой указатель - я ношу его на левом запястье - и
научил читать по нему время.
Таким образом, если я хочу навестить кого-то, или кто-то хочет навестить меня, я
должен взять репку, покрутить пальцами в дырочках и назначить время встречи: в
такой-то из дней Не Дэ-ляо (у дней свои названия, повторяющиеся в определенном
порядке), когда указатель времени покажет столько-то часов и столько-то Ми Нутао
(впрочем, справедливости ради следует сказать, что до такого безобразия, как
указывать еще и количество взмахов воробьиных крыльев, большеносые еще не
дошли).
Давно известно, что разделенное меньше целого: неразделенное целое больше, чем
сумма его частей. Это закон, в отношении времени особенно справедливый: здесь я
в этом убедился. Большеносые раздробили свое время на множество частей, и оно
мстит им тем, что проходит так быстро, как только может. А большеносые не
перестают этому удивляться. Они то и дело жалуются, что время - если
воспользоваться выражением того господина со слишком сложным именем, который был
с нами у госпожи Кай-кун, -"уходит, точно вода между пальцев". Почему же никто
из них не задастся вопросом о причинах такой напасти? Ведь доискаться до них не
так уж трудно. Я не раз замечал, что о том, у кого есть на что-то время, здесь
говоря с обидой или пренебрежением. Неужели у них не возникает мысль, что это
нелепо? Но нет, мыслить большеносым не свойственно... На это у них "нет времени".
Когда я поделился этими соображениями с господином Ши-ми, он задумался. Потом
сказал, что, может быть, я и прав (еще бы я был не прав! ). Но в таком случае,
предложил я, вы тоже могли бы сделать из этого выводы. Он возразил, что не может
бороться со всеобщим раздроблением времени в одиночку: других это не убедит, а
ему только повредит. Что ж, возможно, он тоже по-своему прав. Пусть поступает,
как хочет. Я прибыл сюда не для того, чтобы изменить этот мир, а чтобы изучить
его и набраться опыта, полезного для нашего мира.
Вот так я и договорился с госпожой Кай-кун, что зайду к ней на третий день
следующей Не Дэ-ляо (то есть за день до сентябрьского новолуния), когда мой
указатель времени отмерит пятнадцатый час суток и еще тридцать Ми Ну-тао.
Господин Ши-ми знает об этом. Недоразумение, грозившее возникнуть между нами,
рассеялось, ибо это я неверно оценил отношения, существующие между господином
Ши-ми и госпожой Кай-кун. Господин Ши-ми не испытывает к ней такого интереса,
который заставлял бы его возражать против появления в ее доме других мужчин.
Однажды я прямо спросил его об этом, и он сказал, что я правильно сделал,
решившись задать вопрос открыто, потому что ему тоже было бы жаль, если бы наши
с ним отношения омрачились ревностью или размолвкой. Себя же он считает лишь ее
другом, сказал господин Ши-ми, и обладать ею не стремится. Потом он добавил - и
в его голосе я безошибочно различил предостережение, - что госпожу Кай-кун
считают весьма опасной для мужчин дамой. Хотя она, как я сам мог убедиться, не
является гетерой, использующей свой пол для заработка, однако жизнь она ведет,
по выражению господина Ши-ми, "весьма легкомысленную", что, впрочем, не сразу
бросается в глаза, так как она весьма сведуща в различных искусствах, а также в
литературе и философии. Более же всего, как он слышал, сведуща она в искусстве и
способах любви, однако денег за это не берет. Замужем госпожа Кай-кун, по словам
господина Ши-ми, была дважды. Теперь она живет одна, сохраняя за собой право
принимать на своем ложе тех мужчин, которые нравятся ей самой.
Мне, конечно, было очень интересно все это слушать; что же касается
предостережений господина Ши-ми, то они показались мне лишенными оснований. Ему
самому я, разумеется, ничего не сказал об этом.
Не так давно "избранником" госпожи Кай-кун был один известный в городе поэт. Он
даже написал в ее честь несколько стихотворений. После недолгих поисков господин
Ши-ми нашел у себя его книгу и подал мне. Однако понять этих стихотворений я не
смог. Впрочем, господин Ши-ми признался, что тоже их не понимает. Вообще он не
сам купил эту книгу, а получил ее в подарок от госпожи Кай-кун. Скорее всего,
продолжил господин Ши-ми, книга просто не раскупалась (как это бывает, мы с
тобой хорошо знаем на примере некоторых высокочтимых членов нашей Палаты поэтов,
именуемой "Двадцать девять поросших мхом скал"), так что порядочное количество
своих книг поэт отвез к госпоже Кай-кун. Когда к ней приду я, предположил
господин Ши-ми, она и мне подарит такую книгу.
Что ж, это тоже способ найти себе читателей. Когда я вернусь, надо будет
рассказать о нем членам нашей достопочтенной Палаты поэтов.
Слова господина Ши-ми (и его предостерегающий тон), признаться, вызвали у меня
сомнения, однако совсем не те, на которые, вероятно, были рассчитаны. Возможно,
подумал я, он сам когда-то посвятил госпоже Кай-кун несколько стихотворений, а
она их отвергла. Хотя возможно также, что господин Ши-ми действительно
придерживается почти монашеского воздержания в вопросах пола, ибо за все два
месяца моего пребывания здесь я ни разу не заметил не только присутствия, но
даже малейших признаков женщины в его жизни; а такие люди, хоть я и очень ценю
господина Ши-ми, все же слишком часто бывают склонны отговаривать других от
того, чем не привыкли наслаждаться сами.
Это тоже одна из странностей здешнего мира. Полезно ли это для нравов? Не знаю.
У нас женщина может быть женой или наложницей, матерью или дочерью; еще бывают
служанки и горничные. Смог ли бы ты считать женщину своим другом? Так же, как
меня?.. А здесь все иначе. Женщины строят из себя мужчин, принимаются
рассуждать, как они, а мужчины - очевидно, безвозвратно утратив большинство
истинно мужских качеств, - не только позволяют им, но и принимают это как
должное! (При встрече с госпожой Кай-кун на следующей Не Дэ-ляо я, конечно, не
стану обсуждать с ней этих вопросов.)
К госпоже Кай-кун я, кстати, поеду один, без господина Ши-ми. Об этом я тоже
предупредил его. Но он и тут не выразил неудовольствия, потому что, во-первых, в
назначенный день у него опять "нет времени", во-вторых, мне, по его мнению, все
равно нужно учиться путешествовать по городу самостоятельно.
Воспользовавшись этим, я попросил его не счесть мои слова за обиду и признался в
желании совсем покинуть его, чтобы найти себе другую квартиру и прожить в ней
оставшееся время. Я объяснил, что хотел бы получить возможно более полное
представление об этом мире, тогда здесь, находясь под благожелательной опекой
господина Ши-ми, я все-таки завишу от его привычек, взглядов и предпочтений.
Конечно, ответил он, он прекрасно меня понимает и сам на моем месте поступил бы
точно так же. И обиды в этом никакой для себя не видит. Ведь наша дружба от
этого не прекратится. Кроме того, сейчас это было бы удобно и для него, потому
что через некоторое время должна приехать его мать, которая обычно проводит у
него несколько Не Дэ-ляо в это время года (его овдовевшая госпожа матушка живет
в другом городе, на севере), и тогда она сможет жить в той комнате, которую
сейчас занимаю я; хотя, поспешно добавил он, беря меня под руку, если я и не
перееду на другую квартиру, ничего не случится, потому что он предоставит ей
свою комнату, а сам станет спать на диване в кабинете.
Я сказал: что ж, мы все это еще обдумаем хорошенько. В душе я уже решил начать
самостоятельную жизнь. Таким образом, в этом доме мне осталось жить всего
несколько дней. Однако в первую очередь мои мысли посвящены предстоящей встрече
с госпожой Кай-кун, и мысли эти чрезвычайно приятны.
Нет, я не забыл мою любимою Сяо-сяо, и душа моя по-прежнему полна к ней самой
глубокой нежности. Напиши мне о ней. О том же, что вообще происходит в моей
семье, можешь не писать. Тогда на письма у тебя будет уходить еще меньше
времени. В конце концов, я, едва приехав, в мельчайших подробностях буду знать,
насколько потолстели все мои достопочтенные тещи и которую из моих наложниц в
очередной раз одолевает чесотка.
Обнимаю тебя сердечно, мой дорогой и такой далекий друг, и остаюсь -
твой Гао-дай.
РS: К сожалению, господин Ши-ми не забыл о своем желании одолжить у меня компас
времени. Сегодня утром он снова говорил со мной об этом.
ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ
(пятница, 17 сентября)
Мой дорогой и превыше всех любимый друг Цзи-гу,
благодарю тебя за оба твоих письма - я был вдвойне приятно поражен, получив их,
к тому же письма такие большие, - они пришли одно за другим. Отпечаток лапки
моей милой Сяо-сяо очень меня обрадовал. Ты спрашиваешь, не против ли я, чтобы
мой любимый жеребец по кличке "Белый сон о восходящей луне" покрыл одну из кобыл
вице-канцлера; так вот, я категорически против. Вице-канцлер - непроходимый
дурак и, кроме того, буддист. В лошадях он не разбирается совершенно, и я не
хочу, чтобы драгоценное семя моего племенного "Белого сна о восходящей луне"
пропадало в убогой конюшне вице-канцлера. Пожалуйста, откажи ему. Если он сочтет
себя обиженным, напомни ему от моего имени, что его сыну - кажется, его зовут
Туань По, и он, кстати, гораздо умнее своего папаши, - обещана одна из моих
дочерей. Их у меня, по-моему, уже три или четыре на выданье. Когда я вернусь, мы
все и уладим. Так ему и передай. Пожалуй, я даже напишу ему особо.
Я рад, что ты с таким интересом и участием следишь за моими приключениями, и
постараюсь и дальше рассказывать тебе все как можно подробнее.
Вчера вечером я сделал новое открытие. В этот вечер (точнее, в эти два с
половиной часа) я убедился, что здесь существует не только шум, но и музыка.
Правда, музыка в этом далеком мире, как и следовало ожидать, сильно отличается
от нашей, но мне довольно скоро удалось проникнуть в ее суть.
Господин Ши-ми предварительно подготовил меня к этому вечеру. Сам он, как я уже
говорил, учитель, но музыку очень любит. И вот в определенные дни он встречается
с тремя друзьями (все четверо собираются друг у друга по очереди), и они
музицируют. Если мне до сих пор не доводилось этого слышать, то только потому,
что летом они оставляют свои занятия и отправляются путешествовать. Так же, по
словам господина Ши-ми, он обычно поступает и сам: он ездит к южному морю,
расположенному за Тройными горами. Лишь в этом году он ради меня остался дома.
Узнав об этом, я испытал величайший стыд. Однако он не стал слушать моих
извинений, сказав, что общение со мной обогатило его знаниями и опытом
неизмеримо больше, чем любая поездка, и что наши с ним беседы стократ окупили
для него отложенный отдых. Но я все же высказал ему все слова благодарности,
какие только сумел найти, сопроводив их одним и двумя третями поклона. Так или
иначе, теперь, в сентябре, они снова будут встречаться и музицировать. Конечно,
я с радостью принял его приглашение послушать их игру.
К музыке здесь относятся с большим уважением, во всяком случае, о господине Шими
и его друзьях я могу сказать это вполне определенно. Они только играют, и
никто при этом не танцует и не поет (хотя, по словам господина Ши-ми, у них есть
и песни). Когда играют вчетвером, пояснил господин Ши-ми, это считается вершиной
музыкального искусства - по крайней мере, среди знатоков. Играют они без
определенной цели, просто, так сказать, ради самой музыки; что это, как не самый
достойный взгляд на искусство, который мы с тобой вполне разделяем?
Каждый из четверых - трем гостям я был представлен как гость из далекого Ки Тая,
и они меня ни о чем не расспрашивали; они вообще мало говорили, каждый играл
только на одном инструменте. Двое (в том числе Ши-ми) играли на деревянном
инструменте, похожем на наш эрху, только более плоском, с цельным дном и
удлиненной шеей. Я подробно обо всем расспросил и узнал, что этот инструмент
называется "С'ли П'ка"; звук у нее выше и светлее, чем у другого, на котором
играл полный, бородатый гость (имя его было Дэ Хоу). Его инструмент по форме
похож на С'ли П'ка, но чуть побольше размером. Его называют "А-ти". Еще там был
сын господина Дэ Хоу, безбородый юноша, игравший на третьем инструменте такого
рода, по величине превосходящем оба первых и называемом Ви-э Ло-чень. При игре
С'ли П'ка и А-ти держат у левого плеча, прижимая подбородком; Ви-э Ло-чэнь
ставят между колен. Звук у Ви-э Ло-чэнь глубокий и низкий. На всех этих
инструментах играют смычком, как и на нашем эрху, только водят им не под
струнами, а над ними. Смычок держат в правой руке, левой же прижимают струны,
чтобы добиться нужной высоты звука - тоже как на эрху.
Записывают музыку особыми иероглифами: господин Ши-ми мне их показал. Они
выглядят как беспорядочный набор точек, и понять, что написано, я конечно не
мог. Однако господин Ши-ми все понимает; если бы я захотел, я тоже мог бы
научиться читать их, сказал он. Но я решил пока ограничиться слушанием.
Все четверо уселись в кружок так, чтобы каждый мог видеть другого (я сел в
сторонке, заняв большое кресло в углу, чтобы не мешать); они поставили перед
собой небольшие железные подставки, на которых лежали листы бумаги с
музыкальными иероглифами, и без всякого стеснения принялись настраивать
инструменты: звучало это ужасно. Я подумал было, что это и есть их музыка, но
господин Ши-ми, увидав мое исказившееся лицо, улыбнулся и объяснил, в чем дело.
Сама музыка больше напоминает те напевы, которые несравненный Су Цзи-по привез в
свое время из западных земель: в ней семь основных и пять вспомогательных тонов,
и тона эти чрезвычайно гармоничны и чисты. Больше всего мне понравилась пьеса,
написанная, по словам господина Ши-ми, мастером Бэй Тхо-вэнем, жившим около
двухсот лет назад. Пьеса была довольно длинная и состояла из нескольких частей,
быстрых и медленных. Мастер Бэй Тхо-вэнь сочинил много вещей; одних только пьес
для Небесной Четверицы (так или примерно так следует перевести на наш язык это
название) он написал семнадцать. Все его произведения пронумерованы, и то,
которое я слышал вчера вечером, имело номер "сто тридцать два". Тон, на котором
оно основано, называют "Ляо"; он примерно соответствует нашему тону юй. Само
собой разумеется, что воспринимать эту музыку, совершенно для меня непривычную,
я начал далеко не сразу. Я сидел в уголке, в своем кресле; был вечер. Все
светильники они придвинули ближе к себе, так что я оказался в темноте, что было
мне вполне по душе. В этом мире, холодном и шумном, я видел так мало красоты и
так много нелепости, глупости и бессмыслицы, что и сейчас приготовился к самому
худшему, ожидая услышать нечто безобразное. Так что рассчитывать на восторженный
прием музыка мастера Бэй Тхо-вэня с моей стороны не могла. Когда все четверо
наконец приготовились играть, взяв инструменты под подбородок или установив их
между колен и приложив к ним смычки - надо признать, что лица у них при этом
сделались возвышенны и серьезны, - музыкант, игравший на С'ли П'ка (господин Шими
потом объяснил мне, что его считают выдающимся мастером игры на этом
инструменте, и что музыка - основное его занятие; здесь же он играл "первую С'ли
П'ка", то есть был предводителем всего кружка, - имени я его не запомнил, потому
что оно было слишком длинно и некрасиво), кивком головы подал знак, и музыка
началась. Первой вступила Ви-э Ло-чэнь - низкими, протяжными звуками, за ней
поочередно прочие инструменты, как бы поднимая мелодию все выше и выше. Мелодия
была очень простая и тихая. Затем последовала часть более быстрая, а местами и
более громкая, однако и она время от времени прерывалась протяжным, приглушенным
напевом.
Хотя мое предубеждение перед музыкой большеносых начало рассеиваться уже при
первых нежных звуках этой пьесы - или, если уж быть точным, то нужно было бы
сказать: хоть первые нежные звуки музыки мастера Бэй Тхо-вэня и лишили меня
возможности относится к ней с предубеждением, - все равно эта музыка показалась
мне сначала какой-то неполной, как бы нарочно неоформленной до конца - и,
конечно, неточной и нелогичной. Однако уже в первой, по нашим понятиям, очень
краткой части я несколько раз ощутил, как захватывает меня волшебство этой
пьесы; вскоре я стал узнавать и мелодию, то и дело напоминавшую о себе, и когда
под конец одной из частей музыка как бы успокоилась, потом возмутилась, а потом
зазвенела первым весенним ветром, я понял, что полюбил и великого мастера Бэй
Тхо-вэня и, наверное, всю музыку большеносых.
Затем последовала часть очень быстрая, неоднократно перебивавшаяся чрезвычайно
тонкой, нежной мелодией, которую можно уподобить лишь пению волшебной птицы в
хрустальном лесу. На этом она и закончилась. Следующая часть была длиннее, и
господин Ши-ми сказал мне потом, что не ждал от меня полного ее понимания: она
называется "Выздоравливающий смиренно благодарит Бога" и представляет собой, по
его словам, лучшее из всего, что когда-либо было создано в музыке большеносых.
Она глубока и сильна, как глава из священной книги, написанная иносказательным
языком: чтобы понять его, нужно долго, а может быть, и всю жизнь почтительно
размышлять над нею. Сам он, сообщил господин Ши-ми, играл ее с друзьями много
раз и много раз слышал, как ее играют другие, так что теперь, наверное, может
сказать, что в какой-то мере приблизился к пониманию основной мысли этой
божественной вещи; утверждать же, что понял ее до конца, он не осмеливается.
Если же я, прослушав ее впервые, уже почувствовал близость к этой великой тайне
Небесной четверицы, это делает мне большую честь.
Вся эта часть подобна восхождению на высокую гору в тумане: путь труден, и туман
рассеивается лишь перед самой вершиной. Тихая, высокая музыка, не обремененная
словами, приближает тебя к чистому, светлому небу и завершается проникновенным
созерцанием, подобным шелесту листвы в лунную ночь.
После нее идет часть вполне земная, но тоже сильная - на самом деле она, как
господин Ши-ми объяснил мне потом с помощью рисунка (ведь я не понимаю
музыкальных иероглифов большеносых), состоит из двух вставленных друг в друга
частей; она показалась мне картиной человеческой жизни, со всеми ее подъемами и
спадами, с безостановочной сменой лиц, событий и времен года. Эта часть, а
вместе с ней и вся пьеса, завершилась мощными, громкими ударами, подобными
хлопанью дверей за спиной воина, спешащего из дома навстречу битве.
Я был потрясен. Для меня это было откровением, до сих пор мною не испытанным - и
менее всего ожиданным в этом чуждом для меня мире. Я удалился к себе в комнату и
вышел, лишь когда трое друзей господина Ши-ми покинули его дом; господин Ши-ми,
конечно, заметил мое состояние и был рад ему. Мы с ним долго говорили о музыке:
я большей частью спрашивал, а он отвечал. Он рассказал, что эту, как и многие
другие пьесы для того же состава музыкантов, великий мастер Бэй Тхо-вэнь написал
в конце жизни, как бы оставляя завещание потомкам, когда его уже постигла
судьба, страшнее которой для музыканта быть не может: он оглох. Да, сказал
господин Ши-ми, в музыке столько бездарей, и все они обладают нормальным слухом,
тогда как великого Бэй Тховэня постигла глухота. Он не мог услышать даже, как
звучат его пьесы, сочиненные для Небесной четверицы, - как, впрочем, и другие
пьесы, созданные им в последние годы жизни. Но он слышал их своим "внутренним
ухом", как выразился господин Ши-ми: возможно, этим и объясняется удивительная
освобожденность его пьес от оков земного, человеческого бытия. Потому-то данная
его вещь - не просто музыка, а сам свободный дух музыки во всей его чистоте. Так
сказал господин Ши-ми, и я с ним полностью согласился.
Впрочем, сообщил господин Ши-ми, у них есть и другие великие мастера, имена
которых достойны упоминания рядом с именем великого Бэй Тхо-вэня. Правда,
уточнил он, у разных людей могут быть различные мнения, и то, что говорит мне
он, это тоже его личное мнение, хотя его, надо сказать, разделяет большинство
любителей музыки. Так, примерно за сто лет до Бэй Тхо-вэня жил другой знаменитый
мастер по имени Е-гань Сэ Ба-сянь Ба (ужасно длинное имя! ), тоже сочинявший
замечательную музыку. Этот мастер Е-гань в старости ослеп (хотя вообще музыканты
здесь не слепые[x - * В древнем Китае все музыканты были слепыми.]), и в конце
жизни ему пришлось диктовать свои сочинения зятю; однако и эти сочинения так
хороши, что их следует считать одной из вершин музыкального творчества
большеносых. Называют их "Бегущими звуками", и никто толком не знает, на каком
инструменте их следует играть. Эта музыка тоже состоит из неземных созвучий и
может быть уподоблена математике, обретшей в человеческой душе звуковую форму.
Далее, в одно время с мастером Бэй Тхо-вэнем или, возможно, чуть раньше него жил
другой великий музыкант по имени Мо-цао. Он умер очень молодым, однако успел
сочинить множество произведений, оставшихся в его время непонятыми, ибо под
гладкой формой придворных пьес таились демоны страсти и бури. То же можно
отнести и к мастеру более позднего времени, также умершему молодым; он считал
себя учеником Бэй Тхо-вэня и звался Фань Шу-бэй[28 - "Фань Шу-бэй" - Франц
Шуберт (1797-1828), австрийский композитор.]. Для Небесной четверицы мастер Шубэй
сочинил пьесу под названием "Форель", которую господин Ши-ми очень любит.
После него был еще один великий мастер, о котором можно сказать, что он
продолжил труд Бэй Тхо-вэня. Этот бородатый музыкант (господин Ши-ми показывал
мне его портрет) был всегда очень серьезен, даже печален; его музыка - это голос
уходящего времени. Одну из его пьес господин Ши-ми и его друзья намерены сыграть
в следующий раз. Его музыка горька и прекрасна одновременно, как воспоминание об
ином, ныне исчезнувшем мире. Его имя - Е-гань Ба Ма'сэ[29 - "Е-гань Ба Ма'сэ" -
Иоганн Брамс (1833-1897), немецкий композитор], родом он из одного северного
города. И был он, по словам господина Ши-ми, последним из великих и высочайших
мастеров.
- Что же, теперь мастеров больше нет? - спросил я господина Ши-ми.
- Они есть, - отвечал он, - но о них тоже существуют различные мнения. - Далее
он рассказал мне о некоторых из ныне сочиняющих музыку, признавая, что кое-что
из их произведений нравится и ему, но отметил, что всем им далеко до великого Ба
Ма'сэ. На этом, собственно, наша вечерняя беседа и закончилась. Я улегся в свою
постель и долго думал о великом мастере Бэй Тхо-вэне, который, будучи столь
тяжко поражен безжалостной судьбой, все же нашел в себе силы создать
божественную, священную музыку, услышав ее своим чистым внутренним ухом. Я
плакал.
В следующий раз, сказал господин Ши-ми, я обязательно должен буду прийти к нему
слушать музыку. Он обещал своевременно известить меня и сказал, что для него это
будет большая радость. Так я узнал, что и в этом мире существует чистая красота
- пусть даже она образует лишь
...Закладка в соц.сетях
