Жанр: Научная фантастика
Письма в древний китай
...рых он всетаки
спас мне жизнь, наехав на дерево, а не на меня. Однако письмо, присланное
мне указанным стряпчим, составлено исключительно грубо и невежливо - даже для
большеносых, к общей невоспитанности которых я, кажется, уже привык. Стряпчий
требует, чтобы я уплатил сумму, равную десяти ланам серебра. Зовут его господин
Кэй-в'. Получив это письмо я, как и всякий человек, которому вдруг приходится
иметь дело с судом, пережил сильный испуг. Однако, придя в себя и немного
поразмыслив, я решил не давать им определенного ответа и вообще тянуть с этом
делом, сколько получится, лучше всего - до моего отъезда. А там хозяин повозки и
этот неотесанный господин Кэй-в' могут взыскивать с меня деньги сколько влезет.
Согласен, что такое поведение нельзя назвать совершенно нравственным, ибо я ведь
и в самом деле нанес этому господину ущерб. Но я говорю себе: повозки Ма-шин и
так наносят большеносым ущерб, причем гораздо сильнейший, так что уменьшение их
числа даже на одну повозку пойдет им только на пользу. Поэтому платить я не
буду. Таково мое моральное оправдание; оставшиеся же ланы серебра и пять золотых
чашечек (мой неприкосновенный запас) я лучше оставлю госпоже Кай-кун. Вообще же
я думаю обсудить это дело с господином судьей Мэй Ло, поскольку лучше него в нем
никто не разбирается.
На этом заканчиваю и сердечно обнимаю тебя, мой бесценный друг; я уже
нетерпеливо считаю дни, каждый из которых приближает миг нашей встречи.
Твой Гао-дай.
ПИСЬМО ТРИДЦАТЬ ВТОРОЕ
(суббота, 22 января)
Дорогой Цзи-гу,
спасибо за большое и подробное письмо. Сейчас я не буду разбирать всех вопросов,
которые ты затронул, ибо до моего возвращения осталось совсем немного. Так что
ты не слишком утруждай себя выполнением моих обязанностей, а отвечай всем так: я
написал, что приеду вскоре после последнего зимнего полнолуния. У нас нет больше
дел настолько срочных, чтобы они не могли подождать до того времени. Однако к
одному вопросу я все же хочу вернуться, тем более, что он прямо с этим связан.
Неужели я действительно написал в предпоследнем письме, что день моего
возвращения приближается неумолимо? Нет, я не сомневаюсь, что ты все прочел
верно, - и хотя уже не помню, как именно выразился, все же хорошо помню, что в
последнее время испытывал это ощущение довольно часто: неумолимость
приближающегося дня отъезда повергала меня в отчаяние. И все же я уеду, ибо
должен уехать. Тебе как никому, мой милый Цзи-гу, ведомы движения моей души и
сердца, а из моих писем ты мог узнать их еще лучше. Да что говорить: это связано
с госпожой Кай-кун.
От путешествия в этот далекий и чуждый для меня мир я мог ожидать чего угодно,
только не этого, да еще в моем, увы, уже более чем зрелом возрасте. Сейчас я
снова сижу в нижней горнице моего постоялого двора, давшего мне приют и уже
почти ставшего для меня родным домом, попиваю ледяной Шан-пань и вдыхаю
благовонный дым одной из моих любимых коричневых Да Ви-доу. Шан-пань всегда пьют
очень сильно охлажденным. В это время, зимой, пузатую бутылку чудесного напитка
можно было бы просто вынести во двор и поставить в снег, и она быстро бы
охладилась. Но нет, большеносые так не поступают, ибо знают иной способ
создавать холод. Этот способ действует и летом. Нам с тобой известно, что люди
(я имею в виду людей в нашей стране) умеют создавать тепло; холода они создавать
не умеют. Когда приходит зима и становится зябко, можно разжечь огонь в очаге
или надеть шубу. Однако летом, когда наступает жара, мы не можем с ней ничего
поделать, и нам остается лишь потеть, отдуваться, издавать стоны да искать
подходящее местечко в тени, лучше всего где-нибудь у воды. Большеносым же и эта
закономерность природы показалась слишком неудобной, и они научились делать
ледяные шкафы. Если открыть дверцу такого шкафа, тебя так и обдаст холодом,
точно ты повстречал злого демона и почувствовал его дыхание. Пузатую бутылку
оставляют в таком шкафу часа на два, и она делается совершенно холодной. У
теплого Шан-паня вкус весьма неважный. По словам госпожи Кай-кун, теплый Шанпань
- это "конец света".
Зачем я рассказываю тебе обо всем этом? Затем, чтобы отвлечься от тех вещей,
которые я решился тебе рассказать и которые, как ты уже догадываешься, разбивают
мне сердце. Госпожа Кай-кун меня обманула. Она сама употребила это слово; тем же
словом она назвала и мои скромные развлечения с маленькой госпожой Чжун. Понятия
о нравственности у большеносых таковы, что женщины тоже предъявляют права на
единоличное обладание мужчиной (впрочем, я сильно сомневаюсь, чтобы оба они
могли радоваться этому достаточно долго). Госпожа Кай-кун рассказала, что тогда,
обнаружив все это дело с маленькой госпожой Чжун и сильно на меня разгневавшись,
она решила мне отомстить. И вот в один из следующих дней (или, точнее, в одну из
следующих ночей) она отдалась человеку, в свое время долго ее домогавшемуся. Он
- ученый, выдержавший государственный экзамен, и зовут его господин Хэ Сен-хоу.
Разговор у нас с ней получился долгим и горьким. Сейчас я уже не помню, что она
рассказывала мне по своему побуждению, а что выпытывал у нее я сам, лишь
усугубляя свои мучения. Я расспрашивал ее так долго, пока не узнал всего в
мельчайших подробностях - и расстроился окончательно. Этот ученый, господин Хэ
Сен-хоу, вообще живет не в Минхэне. Однако в то время он по чистой случайности
снова приехал и, встретившись с госпожой Кай-кун, возобновил свои дерзкие
домогательства, которых не оставляет уже несколько лет. Госпожа Кай-кун, по ее
словам, так сильно на меня гневалась, что в этот раз решила ему уступить. И
позволила ему разделить с ней ложе! Ты видишь, даже кисть дрожит в моей руке,
стоит мне только подумать об этом. Меня мало утешает, что госпожа Кай-кун, как
она сама утверждает, не испытала при этом особого наслаждения, поскольку тот
ученый - то ли боясь простудиться, то ли из иных соображений, - не снял чулок во
время любовного акта. Чулки же у него были коротенькие и ужасного коричневого
цвета. От этого, сказала госпожа Кай-кун, ей все время было смешно - несмотря
даже на жажду мести.
После этого я целых несколько часов подряд размышлял, где нанять убийц и какую
смерть ему назначить. Больше всего мне хотелось его оскопить. Впрочем, потом,
когда я немного остыл, мне пришло в голову, что, когда госпожа Кай-кун
рассказывала мне все это, его уже давно и след простыл.
Однако мне пришлось сделать из этой истории еще один вывод, гораздо более
глубокий. Госпожа Кай-кун любит меня много сильнее, чем я до сих пор думал. Я
сообщил тебе это не из тщеславия. Было бы лучше, если бы оказалось верным мое
первоначальное мнение, если бы чувства госпожи Кай-кун были именно таковы,
какими я и представлял их себе так долго: не любовь, таящаяся глубоко в сердце и
с каждым днем крепнущая, а мимолетное увлечение, легкое приключение красивой,
избалованной женщины со странным человеком, вся прелесть которого в этой
странности и заключается. Да, это было бы лучше, потому что тогда мне было бы не
так больно - о, если бы это было так! Теперь же для меня нет ничего дороже любви
госпожи Кай-кун, истинную силу которой я познал только теперь.
Как ты знаешь, госпожа Кай-кун - единственный человек здесь (кроме, конечно,
господина Ши-ми), которому известно мое подлинное происхождение. Все прочие
считают меня лишь посланцем далекой страны, даже не догадываясь о далеком
времени. Но лишь теперь, после наших горьких бесед, мне стал ясен смысл
некоторых слов, которые госпожа Кай-кун произносила в последнее время. Лишь
теперь мне ясно, в чем истинная причина ее печали. И даже ее "месть", ради
которой она отдалась этому шарлатану, выдержавшему государственный экзамен, тоже
объясняется отнюдь не только историей с маленькой госпожой Чжун. Истинная
причина заключается в следующем: госпоже Кай-кун больно расставаться со мной,
она охотно поехала бы вместе со мной в прошлое. Она бросила бы все, что у нее
есть в этом мире, терпела бы все неудобства, которые ее несомненно ожидали бы в
мире нашем, забыла бы о напитке Шан-пань и даже согласилась бы есть жареных
собак, - если бы я только взял ее с собой. Но ей слишком хорошо известно, что
это невозможно. Компас времени может перенести только одного.
Поэтому, говорит она, у нее теперь в жизни просто нет надежды. А это, говорит
она, для человека самое страшное. Будь она поглупее, она бы придумала себе
надежду, она бы каждый день раздувала в себе ее искорку - и это помогло бы ей
жить дальше. Но, увы, она не настолько глупа, чтобы суметь обмануть себя таким
образом. Поэтому, говорит она, ее с каждым днем охватывает все более глубокая
тоска, и она спрашивает себя: ну за что, за что все это стряслось именно с ней?
Что именно стряслось, спросил я. Она не ответила, но я и так знаю: это - ее
необычайно сильная ("проклятая", как она сама выразилась) любовь ко мне. Я
говорю об этом опять-таки не из тщеславия. Признаюсь честно: я не понимаю, что
нашла эта высокая, красивая женщина в таком маленьком, далеко не молодом и для
нее совершенно не значительном мандарине? А она, как видишь, погружается в
черную тоску, делающуюся с каждым днем все глубже, оттого что не видит для себя
никакой надежды. Потому-то она и уступила домогательствам этого ученого
господина, и не только уступила, а буквально подбила его на это.
Я понял ее невысказанный вопрос. Ей хотелось спросить, почему бы мне не остаться
здесь, вместе с ней, в этом мире? Она боялась высказать его вслух. А я - я
боялся на него ответить. Поэтому я встал, отошел в сторону и стал разглядывать
стену...
И вот мне пришло в голову: я отправлю свои письма в прошлое, на тысячу лет
назад. Ты сохранишь их. В свое время ты передашь их в запечатанном конверте
своему старшему сыну. Надеюсь, что они и дальше пойдут через века в целости и
сохранности. И через тысячу лет придут в этот город, где я нахожусь сейчас.
Возможно, это произойдет уже через несколько месяцев - и через тысячу лет. Может
быть, они попадут к кому-то, кто сумеет их прочитать. И, может быть, их когданибудь
прочтет госпожа Кай-кун. Кто знает, что может случиться через тысячу лет?
И если ты, моя прекрасная госпожа Кай-кун, когда-либо прочтешь эти строки - что
должно случиться, непременно случается, как говорил Чжуан-цзы, - то знай, что я
любил тебя: я, который уже тысячу лет как мертв, любил тебя всю эту тысячу лет.
Теперь я скажу тебе, почему не остался тогда с тобой и вернулся в свой мир:
потому что я принадлежу своему миру, и еще потому, что обещал вернуться. Если бы
я хоть раз не выполнил своего обещания, то жизнь моя пришла бы в беспорядок, и я
перестал бы быть собой. Мне понадобилось много лет, чтобы это понять, но теперь
я это понимаю. Поэтому я не могу остаться. Я должен уехать. Прости меня - хотя
бы ради того, что я любил тебя. Если ты прочтешь эти строки, моя прекрасная
госпожа Кай-кун, попробуй рассмотреть их со всех сторон, попробуй взглянуть на
них моими глазами, так сильно страдающими от всякого беспорядка. Но знай, что я
все равно любил тебя.
Прости и ты, мой любезный Цзи-гу, что вместо письма к тебе у меня вышло письмо к
госпоже Кай-кун. Верю, что ты, как друг, поймешь мою откровенность, ибо перед
кем еще я мог бы так раскрыть свою душу? Больше пока ничего написать тебе не
могу.
От всего сердца обнимаю тебя -
твой Гао-дай.
ПИСЬМО ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ
(пятница, 28 января)
Мой дорогой друг Цзи-гу,
настало предпоследнее зимнее полнолуние. Кругом все еще лежит снег. Какая унылая
погода!
Вчера я был в школе у госпожи Кай-кун, где она ведет занятия. Школа оказалась
довольно большим зданием неподалеку от центра города, и шум там на улице стоит
такой, что не слышно собственного голоса. Мне хотелось побывать на уроке у
госпожи Кай-кун, но оказалось, что, во-первых, присутствие среди учеников
постороннего взрослого человека может вызвать неодобрение начальства, а вовторых,
сама госпожа Кай-кун смущалась бы и нервничала, зная, что я за ней
наблюдаю. Кроме того, войдя вместе с ней в здание школы (кстати сказать, весьма
некрасивое и грязное), я почувствовал, что она как бы преобразилась, став из
женщины учительницей. Она переступила порог иного мира. Мне показалось, что
вокруг мгновенно изменилось освещение. Даже со мной она теперь говорила подругому.
Я отошел в сторонку, продолжая наблюдать. Вокруг бегали и шумели
ученицы и ученики. Госпожа Кай-кун разговаривала с кем-то из учеников, потом с
коллегами, то есть с другими учителями. Между нами как будто разверзлась
пропасть. Я смотрел на госпожу Кай-кун, такую хладнокровную, неприступную,
внушающую почтение, а перед моим внутренним взором возникал иной образ - той же
госпожи Кай-кун, беспомощной от счастья в моих объятиях, восходящей на вершину
любви... И я подумал, что все эти люди, окружающие ее сейчас, даже не догадываются
об этом втором образе госпожи Кай-кун. Какой же из двух образов истинен? Оба,
как это ни странно, оба.
Госпожа Кай-кун представила меня начальнику школы, рассказав ему обычную
историю: что я приехал сюда из "Ки Тая" учиться и так далее. После этого она
вместе с группой учеников удалилась. Господин начальник принял меня крайне
любезно и пригласил к себе в комнату. Он долго рассказывал мне о школьном
обучении у большеносых, отличающемся главным образом тем, как я понял из его
слов, что оно крайне непостоянно. Детей, всех без исключения, отдают в школу в
шесть лет, и они учатся там до четырнадцати, а некоторые до восемнадцати лет и
даже дольше, если успевают избрать себе какую-то определенную область занятий.
Самая нижняя ступень школы называется "Народной школой", самая высшая -
"Кормящей матерью". Между ними имеется еще множество школ разных рангов и
направлений[57 - "Народная школа" в ФРГ - начальная школа (1-4 класс),
обязательная для всех; после нее дети поступают в гимназию (где учатся еще 9
лет), в реальную (6 лет) Или среднюю школу (Hauptschulе, 3 года). После гимназии
учащиеся получают аттестат зрелости и могут поступать в университеты ("аlmа
mаtег", лат. "мать питающая"), после реальной и средней школы могут поступить и
в гимназию, но чаще переходят в техникумы и иные училища, где получают уже
определенную профессию.].
Главная беда, от которой страдает школа и вообще вся система образования
большеносых, сказал господин начальник, заключается не в лености, неповиновении
и неспособности учеников, а в том, что школы подчиняются нескольким мандаринам
во главе с министром, которые хоть и трудятся, не покладая рук, над сочинением
все новых правил и предписаний, однако не имеют ни о школе, ни вообще об
обучении ни малейшего представления. Поэтому учителя занимаются главным образом
тем, что более или менее открыто лавируют между неспособностью учеников и
нелепыми предписаниями министерства.
Еще одна беда здешней системы образования - начальник не говорил о ней прямо, но
из его высказываний я не мог не сделать этого вывода, - связана с некоторыми
удивительными особенностями мышления большеносых. Так, учитель у них может
сказать ученику, что тот слишком шумит, ленится или недостойно себя ведет, но он
не может - ему запрещено! - назвать ученика глупым или неспособным. Это,
естественно, сильно затрудняет общение учителя с семьями учеников, ибо неуспех
обучения лишь в редчайших случаях объясняется недостатком прилежания или бурным
характером ученика: чаще всего это действительно результат его неспособности или
глупости. Однако именно этого учитель сказать не может. Большеносые
придерживаются того неписанного морально-политического правила, что все люди
обладают равными способностями. Отчего так? Оттого, что большеносые твердо
убеждены в равенстве людей вообще - убеждение само по себе доброе и благородное.
К тому же оно закреплено законом, о нем твердят все и всюду, и провозглашающий
его вслух смело может рассчитывать на одобрение публики. Как-то я заговорил об
этом с господином Мэй Ло - ведь он, будучи судьей, призван не только соблюдать,
но и охранять этот принцип всеобщего равенства. Мои вопросы и взгляды сначала
задели его, но потом он признал, что я прав. Хорошо, сказал я, пусть все люди
равны перед законом - бедные и богатые, высокородные и низкородные, чернокожие и
бледнокожие; это справедливо и благородно. Но можно ли считать их на самом деле
равными? Даже если они выглядят одинаково и имеют равные права, это отнюдь не
делает их равными. Глупец может весить столько же, сколько мудрец, как в прямом,
так и в переносном смысле слова, и первому так же никто не вправе наносить ущерб
или обиду, как и второму, но от этого все равно нельзя равнять одного с другим.
Здесь опять наличествует та же путаница понятий: большеносые сравнивают
несравнимое.
Однако у большеносых издавна существует философия, позволяющая им принимать
желаемое за действительное. Из принципа всеобщего равенства прав, из того
представления, что, раз и мудрец - человек, и глупец - тоже человек, они выводят
принцип всеобщего тождества претензий. И на этой основе вообще отрицают наличие
у людей неравных способностей. Теперь у них больше не принято думать, что есть
люди, лишенные тех или иных способностей от природы. Принято думать, что
способности у всех совершенно равные. А поскольку это очевидно противоречит
действительности, они выдумали пресловутую науку о душе, с помощью которой можно
кого угодно убедить в наличии у него любых способностей, доказав, что они у него
не отсутствуют, а лишь не проявляются из-за тех или иных вредных влияний,
испытанных человеком еще в материнской утробе или в детстве.
Мало того, из этой путаницы понятий о равных правах и равных способностях
проистекает удивительная и совершенно непонятная боязнь называть вещи своими
именами. Человека нельзя назвать (по крайней мере вслух) бедняком, глупцом или
калекой, даже если это правда. Большеносые боятся ущемить тем самым его права.
Выходит, они боятся взглянуть в лицо действительности? Вся история философии
большеносых за два последних столетия (считая от здешнего "сейчас") была
историей ухода от действительности. Философия большеносых не задумывается над
тем, каков человек есть, в каком обществе он живет, а лишь рассуждает о том,
каким должен быть человек и как должно быть устроено его общество, вырабатывая
для того все новые рецепты. Поскольку рецептов тут можно придумать великое
множество, не удивительно, что философы у них так до сих пор и не пришли к
какому-то единому мнению, однако, судя по всему, наиболее распространена (по
крайней мере сейчас) теория, что. всякий человек изначально должен быть добр и
мудр, если же он не таков или перестал быть таким, то виноваты в этом всегда
другие. Я разговаривал со многими образованными большеносыми, стараясь узнать их
мнение: с господином Ши-ми (который, кстати, тоже выдержал государственный
экзамен, как и тот злонравный ученый), с господином Юй Гэнем, с господином
судьей Мэй Ло, с госпожой Кай-кун. И все они более или менее явно придерживаются
убеждения, что человеку достаточно иметь добрые помыслы, чтобы быть или стать
добрым.
Это кажется мне не менее странным, чем убеждение, что одноногому достаточно
бросить свои некрасивые, грязные костыли, чтобы тут же снова начать ходить
прямо...
О конце урока здесь возвещает не тихая дробь барабанчика, а длинный, резкий
звонок. Я встал и поблагодарил господина начальника школы, отвесив ему
трехчетвертной поклон. Госпожа Кай-кун уже ждала меня, и мы поехали в ее повозке
Ма-шин домой. Теперь мне уже нравится ездить в повозках Ма-шин; я вообще
научился ценить удобства мира большеносых. Но меня не устраивает цена, которую
они платят за свои удобства. Поэтому я не буду скучать о них, когда уеду отсюда.
Достаточно будет вспомнить, каким беспорядком, какой путаницей понятий куплены
все эти удобства, и мне будет совсем легко привыкнуть вновь к нашему миру, где
свет не загорается от простого нажатия пуговки.
Скучать я буду лишь о госпоже Кай-кун. И, возможно, еще о напитке Шан-пань.
Пока же сердечно приветствую и обнимаю тебя, до скорого свидания -
твой Гао-дай.
ПИСЬМО ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ
(пятница, 4 февраля)
Мой дорогой Цзи-гу,
Ты совершенно прав, говоря, что я, будучи как-никак начальником императорской
Палаты поэтов, именуемой "Двадцать девять поросших мхом скал", тем не менее до
сих пор ни словом не обмолвился о литературе большеносых. Дело, конечно, не в
том, что я внезапно утратил интерес к литературе, а скорее в том, что у
большеносых давно уже нет литературы. У них есть теперь только книги.
Как только я достаточно овладел языком большеносых и научился разбирать их
иероглифы, я начал по мере сил знакомиться с их литературой. Я читал самые
разные вещи, одни из них мне нравились, другие нет; были и произведения, которых
я просто не понял. У большеносых нет единой литературы - так же, как нет и
единого языка, что мне при случае удалось выяснить. Так что, утверждая, что я в
какой-то мере умею читать и говорить на языке большеносых, я, строго говоря,
допускаю неточность. Я говорю на языке жителей страны Ба Вай, которым пользуются
здесь, в Минхэне, а также в некоторых горных местностях и еще на равнине,
тянущейся на север до моря. Однако у большеносых есть еще множество других
языков. Так, госпожа Кай-кун говорит не только на языке народа Ба Вай, но знает
еще и язык народа, живущего западнее. Своих учеников она учит правильному
употреблению и этого языка. Кроме того, госпожа Кай-кун долго изучала литературу
обоих этих народов. Так что своими сведениями о литературе, имеющейся иа языке
народа Ба Вай (сами они называют его "Языком добродетели"[xxii - * Гао-дай
использует иероглиф "дэ" (добродетель), звучание которого, видимо, показалось
ему наиболее схожим со звучанием слова "DEUTSCH" ("немецкий").]), я обязан
прежде всего тем беседам, которые вел об этом с госпожой Кай-кун.
Самые древние из произведений этой литературы возникли лишь немногим раньше
нашего времени - того, в котором живешь ты и скоро снова буду жить я. По большей
части это весьма кровожадные песни, невероятно длинные, которых, однако, ныне
никто из большеносых прочесть не в состоянии, ибо их язык, в отличие от нашего,
за это время сильно изменился[58 - Имеются в виду "Песнь о Нибелунгах" (о
событиях V в., сохранившаяся редакция ок. 1200), "Песнь о Хильдебранде" (IX в.)
и другие средневековые немецкие баллады, написанные на т.н. древне- и
средневерхнемецком языке.]. Госпожа Кай-кун заметила как-то, что большеносому
эпохи кровожадных песен, попади он в теперешнее время, было бы вначале так же
трудно объясняться с окружающими, как и мне.
Несколько столетий спустя у них вошло в обычай (и стало признаком образованности
и тонкого обращения) писать на другом языке, к тому времени уже вымершем: он
назывался Лао-динь[59 - "Лао-динь" - латынь, язык литераторов и ученых в
средневековой Европе.]. Теперь на этом языке, разумеется, тоже никто не говорит.
Потом, во время одной долгой войны, длившейся целых тридцать лет, народ Ба Вай
снова вспомнил о своем "Языке добродетели", однако, по словам госпожи Кай-кун,
произведения той эпохи отличаются такой цветистостью и напыщенностью, что читать
их теперь тоже очень трудно. Лишь около двухсот лет назад один мастер (его
официальное имя звучит совсем по-нашему: Ле Синь, а домашнее имя означает "Бог
добр к нему"[60 - "Ле Синь" - Готтхольд Эфраим Лессинг (1729-1781): писатель
эпохи немецкого Просвещения. Его имя, Gotthold, означает по-немецки "Бог добр".]
) начал писать вещи, читаемые и почитаемые сегодня. Госпожа Кай-кун очень высоко
его ценит. После Ле Синя, к которому Бог был добр, жили два поэта, считающиеся
его последователями и пользующиеся величайшим почетом у большеносых (впрочем,
только у населяющих страну Ба Вай, если уж быть точным). Одного из них звали
"Спускающийся с небес", другого - "Поднимающийся в небеса"[xxiii - * Очевидно,
Гао-дай имеет в виду Гете и Шиллера; госпожа Кай-кун, судя по всему, рассказала
ему об эпитетах, которыми их награждали современники][61 - Иоганн-Вольфганг Гете
(1749-1832) и Фридрих Шиллер (1759-1805) - классики немецкой литературы. Гете
больше тяготел к материалистическим, Шиллер к идеалистическим исходным позициям;
сам Шиллер характеризовал поэзию Гете как "наивную", свою же - как
"сентиментальную", что, возможно, и нашло отражение в эпитетах, упоминаемых Гаодаем.].
Я читал стихотворения того и другого; они и в самом деле производят
неплохое впечатление. После них, говорит госпожа Кай-кун, литература стала
заметна расти вширь. Многие писатели нашли свои призвание в том, чтобы
продолжать и комментировать труды "Спускающегося с небес", однако вскоре в
литературе возникло новое течение, объявившее всех прежних авторов ненужным
старьем и провозгласившее одну цель: изображать мир таким, каков он есть. Из
этого, конечно, не могло выйти ничего путного (это слова уже не госпожи Кай-кун,
а мои), ибо большеносые, как я уже писал тебе, вообще не умеют видеть мир таким,
каков он есть. Одним из наиболее замечательпоэтов этого нового течения был, по
словам госпожи Кай-кун, некий "Великий капитан", с лица сильно походивший на
"Спускающего с небес", чему Великий капитан, разумеется, был только рад[62 -
"великий Капитан": кого имеет в виду Розендорфер вместе со своим героем Гаодаем,
определить трудно. Возможно, под этим прозвищем подразумевается Франц
Грильпарцер (1791-1872), австрийский писатель, внешне имевший некоторое сходство
с Гете и в какой-то мере подражавший ему в своих пьесах.].
Литература же последнего столетия совершенно необозрима. Можно сказать,
пользуясь словами госпожи Кай-кун, что "каждый пишет, как ему вздумается". И чем
меньше придерживается он каких бы то ни было правил, тем большую популярность
приобретает. А поскольку правил как таковых в литературе большеносых давно уже
нет, то писать берется буквально каждый - чего, впрочем, и следовало ожидать.
Ведь сочинение стихов и повестей - занятие гораздо более приятное и не столь
утомительное, как многие др
...Закладка в соц.сетях
