Жанр: Научная фантастика
Опрокинутый мир
...аршрут независимо от
величины отклонения.
Мало того, что при разведке мы следовали раз и навсегда заведенному
шаблону, сам по себе и шаблон этот был очень несложен. Мы разъезжались по
своим секторам в одиночку или парами и представляли навигаторам
исчерпывающие отчеты. Нас не ограничивали временем. Все чаще и чаще в
поездках на север меня охватывало ощущение полнейшей свободы, и, по словам
Блейна, это была болезнь, общая для всей гильдии. Какой прок был спешить,
торопиться обратно, если целый день, праздно проведенный где-нибудь у
реки, обходился на поверку в десять-пятнадцать минут по городским часам?
Но за время, проведенное на севере, приходилось платить; цена
казалась несущественной, но лишь до тех пор, пока я не заметил последствий
на себе. Любой день, самый праздный, был тем не менее днем моей жизни. За
пятьдесят дней я старел, как если бы прожил в Городе пять миль, тогда как
в Городе мои пять миль составляли каких-то четыре дня. Поначалу я не
обращал на это внимания: с точки зрения горожан, мы возвращались чуть ли
не поминутно, и я не улавливал разницы между собой и ими. Но шли дни за
днями, и все, кого я знал: Виктория, Джейз, Мальчускин, - казалось, не
изменялись вовсе, а о себе, заглянув в зеркало, я сказать этого уже не
мог.
Связывать свою судьбу с какой-либо женщиной мне не хотелось. Виктория
заметила как-то, что обычаи Города разорвут любую привязанность, и это ее
замечание с каждым днем представлялось мне все более здравым.
Когда в Город доставили новых переселенок, мне, как и другим
холостякам, предложили выбрать себе подругу.
Мне приглянулась девушка по имени Дорита, и вскоре нам с ней выделили
комнату. Общего между нами было немного, но ее попытки говорить
по-английски представлялись мне просто восхитительными, да и я ей был как
будто небезразличен. Вскоре она уже ожидала ребенка. Мы виделись после
каждой моей поездки на север. И как медленно, как невероятно медленно - в
моем восприятии развивалась беременность.
Но вот черепашьи темпы движения Города раздражали меня сверх всякой
меры. По моей субъективной оценке прошло уже сто пятьдесят, а может, и
двести миль с тех пор, как я стал полноправным гильдиером, однако на южном
горизонте все еще высились те самые холмы, которые Город преодолел вскоре
после ночной атаки.
Я подал ходатайство о временном переводе в другую гильдию: как ни
блаженны были ленивые деньки в будущем, я вдруг почувствовал, что время
скользит мимо, словно вода меж пальцев.
Десятка два миль я сотрудничал с движенцами, и именно в этот период
Дорита родила близнецов - мальчика и девочку. Мы отпраздновали событие,
как полагается, но тут я понял, что городская жизнь мне тоже не в радость.
Я работал с Джейзом, который некогда был на несколько миль старше меня.
Теперь он оказался гораздо моложе, и у нас не осталось общих интересов.
Вскоре после рождения близнецов Дорита покинула Город, а я вернулся к
коллегам-разведчикам. Так же как и те из них, кого я помнил с детства и
кого встречал в ученичестве, я стал ощущать себя чужим в Городе. Лучше
всего я чувствовал себя теперь в одиночестве, упивался часами, украденными
у Города на севере, и ежился, попав в теснину городских стен. Во мне
заново пробудилась любовь к рисованию, но я никому о ней не говорил.
Быстро и тем не менее добросовестно справившись с очередным заданием, я
разъезжал по лесам и долам будущего, делая зарисовки и силясь передать на
бумаге душу мест, где время почти замерло.
Я наблюдал за Городом издали, и он казался мне теперь чуждым не
только этому миру, но и мне самому. Миля за милей Город тащился вперед и
вперед, не находя нигде, да и не ища покоя.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1
Женщина замерла в дверном проеме церкви, внимательно наблюдая за
разговором на противоположной стороне площади. За ее спиной священник с
двумя помощниками усердно трудились, стараясь восстановить гипсовый лик
девы Марии. Из церкви тянуло прохладой; несмотря на просевшую крышу, там
было чисто и тихо. Женщина сознавала, что ей здесь не место, но какой-то
инстинкт толкнул ее сюда в ту же минуту, как на площади появились два
незнакомца.
Сейчас они терпеливо втолковывали что-то Луису Карвальо, самозваному
сельскому старейшине, и десятку других мужчин. В иные времена главенство в
общине, естественно, принадлежало бы священнику, но отец Дос Сантос, как и
она, чувствовал себя здесь новичком.
Незнакомцы въехали в селение верхом со стороны высохшего ручья, и
теперь их лошади лениво пощипывали травку. А разговор на площади все
продолжался - женщина была слишком далеко, чтобы расслышать, о чем беседа,
но ей показалось, что речь идет о сделке. Селяне старались не выказывать
особой заинтересованности, но разговорились против обыкновения, и она-то
знала, что не будь у них какой-то корысти, они давно уже разошлись бы по
домам.
Однако ее внимание занимали двое неизвестных. С первого взгляда было
очевидно, что они не местные. Внешне они разительно отличались от селян:
они носили черные накидки, хорошо пригнанные брюки и высокие кожаные
ботинки. Их лошади были неплохо ухожены и оседланы, и хотя каждая, помимо
седоков, несла большой вьюк с каким-то снаряжением, ни одна не понурилась
и не упала от усталости. Местные лошади такой выносливостью обычно не
отличались.
Любопытство все же оттеснило осторожность, и она шагнула из тени
вперед, надеясь что-нибудь узнать. И именно в этот момент переговоры,
по-видимому, завершились: селяне разбрелись, а незнакомцы, вернувшись к
своим лошадям, вскочили в седла и умчались в том же направлении, откуда
появились. Ей осталось лишь, досадуя, проводить их взглядом.
Когда они скрылись за деревьями, уцелевшими по берегам высохшего
ручья, женщина выскочила на площадь, проскользнула между строениями и
взбежала на холм, невысокий, но крутой. Спустя мгновение она увидела
всадников на пустоши за околицей. Натянув поводья, они остановились там,
видно, чтобы посовещаться, но то и дело оглядывались назад. Она старалась
не попасться им на глаза, прячась в кустарнике. Внезапно один из всадников
приветственно вскинул руку и, развернув лошадь, пустил ее галопом в
сторону дальних высоких холмов. Второй не спеша двинулся в противоположную
сторону, его лошадь шла легкой, ленивой рысцой.
Вернувшись в селение, женщина разыскала Луиса.
- Что им надо было? - спросила она без обиняков.
- Просили дать им людей. Им нужны люди для какой-то работы.
- И вы согласились?
Луис замялся.
- Сказали, что вернутся завтра.
- А чем заплатят?
- Хлебом. Гляди-ка...
Старейшина протянул ей кусок хлеба. Она бережно приняла его на ладонь
- хлеб был темный, но свежий и душистый.
- Откуда они его взяли?
Луис пожал плечами.
- И у них есть еще другая еда. Какая-то особенная.
- А ее они не дали?
- Пока нет.
Женщина нахмурилась, мучительно размышляя, что же это за люди и
откуда они взялись.
- Больше они ничего не предлагали?
- Предлагали. Вот. - Он показал ей небольшой мешочек. Она развязала
тесемки - внутри оказался белый кристаллический порошок без запаха. - Они
сказали, чтобы мы посыпали этим землю и соберем большой урожай.
- И много у них такого порошка?
- Сколько угодно.
Она вернула мешочек Луису и поспешила обратно в церковь. Обменявшись
несколькими фразами с отцом Дос Сантосом, она бросилась на конюшню и,
оседлав свою лошадь, выехала из селения по сухому руслу в ту сторону, куда
отправился второй незнакомец.
За околицей тянулась пустошь, кое-где поросшая кустарником и
низкорослыми деревцами. Минут пять спустя женщина завидела впереди
всадника - тот неспешно ехал к лесу, темневшему вдали. За лесом - это ей
уже было известно - протекала река, а за рекой начинались новые холмы.
Она старалась не приближаться к незнакомцу - не хватало только, чтобы
он заметил ее раньше, чем она выяснит, куда он держит путь. Как только
всадник достиг опушки, она потеряла его из виду и спешилась. Ведя лошадь
под уздцы, она настороженно вглядывалась и вслушивалась в полутьму леса:
не выдаст ли себя тот человек движением или звуком? Но различила, и то не
вдруг, лишь журчание воды: река за лесом в разгар лета обмелела и
перекатывалась по камушкам.
Сначала она увидела чужую лошадь, привязанную под деревом. Она тут же
остановилась и, привязав свою, крадучись двинулась дальше. Под деревьями
было сумрачно и душно, и она ощутила, что вся в пыли после погони. Что
заставило ее броситься вдогонку за этим человеком? Даже ребенку ясно, что
это рискованно. Но незнакомцы держались со спокойным достоинством и
явились в селение явно с мирной, хотя и таинственной миссией...
На опушку у реки женщина вышла едва ли не на цыпочках. И застыла,
глядя с пологого берега вниз на воду.
Да, незнакомец был здесь, но вел себя как-то непонятно. Сбросив
накидку и ботинки подле сложенного кучкой снаряжения, он забрел в воду по
щиколотку и наслаждался прохладой, по-мальчишески дрыгая ногами и вздымая
тучи сверкающих брызг. Потом он наклонился и, зачерпнув воды в ладони,
окатил себе лицо и шею. А еще через минуту, выбравшись из воды, подошел к
оставленному на берегу снаряжению и достал из черной кожаной сумки
портативную видеокамеру. Закинув ремень на плечо, соединил сумку и камеру
коротким проводом в яркой, вероятно, пластмассовой оболочке. Потом
задумался, покрутил какую-то ручку и, опять спрятав камеру, развернул
прежде скатанную в рулон бумагу. Долго в задумчивости разглядывал
расстеленный на траве лист и, вновь подхватив камеру, вернулся к воде.
Не спеша, точно рассчитанным движением он поднял объектив и начал
снимать: местность вверх по течению, затем противоположный берег, затем -
женщина сжалась от испуга - нацелил камеру прямо на нее. Она невольно
пригнулась, но по отсутствию реакции с его стороны поняла, что он ее не
заметил. Когда она рискнула выглянуть из своего укрытия, камера была
направлена вниз по течению реки.
Вновь вернувшись к листу бумаги, он с величайшей аккуратностью что-то
пометил на ней. Потом осторожно уложил камеру обратно в сумку, скатал
рулон и опять водворил все в общую кучу. Потянувшись и как бы сызнова впав
в апатию, он уселся на берегу, погрузив ноги в воду. Еще мгновение, и он
откинулся на спину, закрыв глаза.
Теперь она могла рассмотреть его. Вид у него в самом деле был
безобидный. Крупный, мускулистый, лицо и руки покрыты ровным загаром.
Грива светло-каштановых волос, пожалуй, длинноватых - не мешало бы
постричь. Борода. Ему было, на ее взгляд, лет тридцать пять, и он казался
моложавым и привлекательным. Насколько она могла судить, это был
мужественный, закаленный человек, не утративший мальчишеской способности
ценить простые человеческие радости, вроде прохладной воды в безжалостно
знойный день.
Над ним кружились мухи, и он изредка отгонял их ленивым взмахом руки.
Поколебавшись еще немного, женщина выбралась из своего укрытия и
почти скатилась с берега, послав вниз небольшую лавину камушков и песка.
Реакцией он обладал молниеносной. Мгновенно сел, обернулся, вскочил
на ноги. Но ему не повезло - движение оказалось слишком резким для
взрыхленной почвы и он упал ничком, опять вспенив воду ногами. Она не
смогла удержаться от смеха. Он тут же вскочил, метнулся к своему
снаряжению - и в руках у него появилось ружье.
Смех замер... но он не поднял ружья. Он произнес какую-то фразу
по-испански, однако его испанский был так плох, что она ничего не поняла.
Да и сама она знала по-испански лишь несколько слов и ответила на местном
наречии:
- Простите, я не хотела смеяться...
Он непонимающе качнул головой и смерил ее внимательным взглядом. Она
развела руки в стороны, показывая, что безоружна, и улыбнулась. Он вроде
бы успокоился и отложил ружье. Снова попытался заговорить с ней на своем
кошмарном испанском - и вдруг пробормотал что-то себе под нос явно
по-английски.
- Вы знаете английский? - удивилась она.
- Да. А вы?
- С детства. - Она опять рассмеялась и предложила: - А что если я
присоединюсь к вам?
Она имела в виду реку и пояснила свои намерения жестом - но он словно
онемел, уставившись на незваную гостью с тупым изумлением. Она сбросила
туфли и вошла в воду, подобрав подол. Вода оказалась обжигающе холодной,
пальцы ног свело судорога - и все же ощущение было приятным. Она присела
на бережке, оставив ноги в воде. Он приблизился и сел рядом.
- Простите, что схватился за ружье. Вы меня испугали.
- А вы не сердитесь на меня за вторжение? Вы так блаженствовали, что
мне стало завидно.
- По-моему, в такой жаркий день лучше ничего не придумаешь...
Они сидели, уставясь в воду. Водная рябь искажала очертания ног.
- Как вас зовут? - поинтересовалась она.
- Гельвард.
- Гельвард? - она повторила непривычное имя, будто пробуя его на
вкус. - Это что, фамилия?
- Нет. Если полностью, то меня зовут Гельвард Манн. А вас?
- Элизабет. Элизабет Хан. Я не люблю, когда меня называют Элизабет.
- Очень жаль.
Она вскинула на него глаза, удивленная странным ответом, но он был,
по-видимому, совершенно серьезен. Непонятным оставался и его акцент: он
безусловно не был уроженцем здешних мест, говорил по-английски свободно,
без усилий, но все его гласные звучали как-то необычно.
- Откуда вы? - спросила она.
- Тут неподалеку, - ответил он невпопад и неожиданно встал. -
Извините, мне надо напоить лошадь...
Взбираясь на берег, он вновь оступился, но на этот раз она удержалась
от смеха. Он направился прямо к опушке, даже не подходя к куче снаряжения
и оставив безнадзорным ружье. Правда, один раз он оглянулся через плечо,
но Элизабет отвела глаза.
Вскоре он вышел из леса, ведя в поводу обеих лошадей. Пришлось встать
и помочь ему спустить их к воде. Очутившись между двумя животными, она не
удержалась и потрепала лошадь Гельварда по холке.
- Хороша лошадка, - похвалила она. - Это ваша?
- Ну, не совсем моя. Просто я предпочитаю ее другим.
- А как ее зовут?
- Ее... я не давал ей имени. А разве надо?
- Нет, это не обязательно. У моей вот тоже нет определенной клички.
- Мне нравится ездить верхом, - внезапно признался он. - Самая
приятная особенность моей профессии.
- Не считая возможности шлепать босиком по воде. Чем вы вообще
занимаетесь?
- Я... на это трудно ответить в двух словах. А вы?
- Я медицинская сестра... Во всяком случае согласно диплому. А на
деле за что только не приходится браться!
- У нас тоже ест медицинские сестры, - заявил он. - Там, где я живу.
Она взглянула на Гельварда с новым интересом.
- Это где же?
- В Городе. Отсюда на юг.
- Как он называется?
- Земля. Но мы чаще всего называем его просто Город.
Элизабет нерешительно улыбнулась, не уверенная, что правильно
расслышала название.
- Расскажите не про свой город.
Он покачал головой. Лошади напились и теперь обнюхивали друг друга.
- Мне пора ехать.
Он поспешил к куче снаряжения и принялся второпях навьючивать лошадь.
Элизабет с недоумением следила за ним. Кое-как распихав снаряжение по
седельным сумкам, он повернул лошадь и вывел ее на берег. На самой опушке
леса он оглянулся.
- Извините меня. Я, наверное, кажусь вам грубияном. Все дело... все
потому, что вы так не похожи на остальных.
- На остальных?
- На жителей этих мест.
- Это что, плохо?
- Нет, конечно. - Он обвел взглядом оба берега, словно надеялся найти
там повод задержаться. И вдруг вообще раздумал уезжать и привязал лошадь к
первому же дереву. - Могу я попросить вас об одном одолжении?
- Разумеется.
- Вы не будете возражать... Не позволите ли мне нарисовать вас?
- Нарисовать?..
- Ну да... Я сделаю беглый набросок. Боюсь, я не слишком хороший
художник, не очень-то опытный. Но когда я бываю здесь, на севере, я люблю
делать зарисовки того, что вижу.
- Именно этим вы и занимались, когда я подошла к вам?
- Да нет. То была карта. А я имею в виду зарисовки, настоящие
зарисовки.
- Будь по-вашему... Вы хотите, чтобы я позировала?
Он порылся в одной из седельных сумок и извлек на свет пачку
разношерстных листков. Элизабет успела заметить, что на каждом листе был
какой-то карандашный рисунок.
- Нет, нет. Просто оставайтесь там, где стоите. Только повернитесь
чуть иначе, пожалуйста... ближе к лошади.
Гельвард присел на берегу, пристроив листки на коленях. Элизабет была
сбита с толку неожиданным поворотом событий и даже как-то оробела, что
вообще-то было ей отнюдь не свойственно. Мужчина время от времени бросал
на нее цепкие взгляды. Чтобы лошадь не беспокоилась, Элизабет обняла ее
снизу за шею.
- Вы не можете держаться прямее? - вдруг спросил Гельвард. -
Повернитесь ко мне... вот так...
Элизабет оробела еще больше - и внезапно поняла, что ей навязали
неестественную, крайне неудобную позу. Он рисовал и рисовал, хватая один
листок за другим. Она понемногу расхрабрилась и перестала обращать на него
внимание, лаская лошадь. Потом он попросил ее сесть в седло, но ей это уже
порядком надоело.
- Можно мне посмотреть, что у нас получилось?
- Я никому не показываю свои рисунки.
- Ну пожалуйста, Гельвард. Меня еще никогда не рисовали.
Он порылся в пачке листков и отобрал три из них.
- Не знаю, понравится ли вам...
Приняв листки, она невольно воскликнула:
- Боже, неужели я такая тощая!
- Отдайте обратно! - вспылил он.
Она отбежала на несколько шагов и быстро просмотрела все рисунки.
Нетрудно было догадаться, что изображенная на них женщина именно она, но
пропорции были какими-то необычными. И она сама, и лошадь выглядели очень
высокими и худыми. Это производило впечатление не то чтобы отталкивающее,
но, за неимением более точного слова, странное впечатление.
- Прошу вас... отдайте.
Она вернула рисунки, он присоединил их к пачке и, резко повернувшись,
зашагал к опушке, туда, где привязал свою лошадь.
- Я вас обидела? - спросила Элизабет.
- Не обидели, просто не надо было вам их показывать.
- По-моему, они превосходны. Только... только это, оказывается,
нелегко - увидеть себя как бы чужими глазами. Я же говорила вам, что меня
никогда не рисовали.
- Вас трудно рисовать.
- А можно взглянуть на другие рисунки?
- Вам будет неинтересно.
- Послушайте, я делаю это вовсе не для того, чтобы погладить вас по
шерстке. Мне и вправду хочется взглянуть.
- Ну, что с вами поделаешь...
Он отдал ей всю пачку, а сам отошел к своей лошади и притворился, что
поправляет сбрую. Именно притворился: просматривая рисунок за рисунком,
Элизабет краешком глаза следила за Гельвардом и видела, что он поглядывает
на нее, стараясь угадать ее оценку.
Сюжеты рисунков были самыми разными. Значительная их часть была
посвящена лошадям, скорее всего, одной и той же, его лошади: вот она
пасется, а вот стоит, гордо откинув голову. Вся эта серия была
поразительно реалистичной - скупыми штрихами он сумел передать характер
существа послушного, но гордого, прирученного, но все-таки себе на уме.
Как ни удивительно, во всей серии пропорции оставались абсолютно верными.
Попадались и портретные зарисовки - то ли автопортреты, то ли изображения
мужчины, с которым Элизабет видела Гельварда в селении. Мужчина был
нарисован в плаще, без плаща, подле лошади, с видеокамерой в руках. И
опять чувство пропорции художнику почти не изменяло.
Гораздо труднее давались Гельварду пейзажи - деревья, река,
загадочное сооружение на веревках на фоне отдаленных холмов. Что-то у него
тут не получалось: иногда пропорции оставались жизненными, но чаще всего
странно искажались. Она никак не могла разобраться, в чем дело: быть
может, у него не ладится с перспективой? Ответа она не нашла за
недостатком специальных знаний.
Последними в пачке оказались зарисовки, сделанные здесь у реки.
Первые эскизы были не слишком удачными - те три, что он отобрал сам,
намного превосходили их. Озадачивала лишь явная удлиненность силуэта - и у
нее, и у лошади.
- Ну что? - не выдержал он.
- Я... - Она не смогла подобрать нужного слова. - По-моему, они
хороши. Только необычны. Вы очень наблюдательны.
- Вас очень трудно рисовать, - повторил он.
- Мне особенно понравился вот этот, - она вытащила из пачки рисунок
лошади с откинутой, развевающейся гривой. - Совсем как в жизни.
Он усмехнулся.
- Мне и самому этот нравится больше всех.
Она перебрала рисунки снова. На некоторых из них присутствовала одна
и та же непонятная ей деталь. Вот, например, на этом мужском портрете: в
верхнем углу таинственное четырехконечное пятно. И такое же - на каждом
рисунке, сделанном у нее на глазах.
- Что это? - спросила она, указывая на пятно.
- Солнце.
Она нахмурилась, но решила не продолжать эту тему. И без того она,
по-видимому, нанесла его художническому самолюбию чувствительный удар.
Тогда она взяла из трех рисунков, отобранных Гельвардом поначалу, тот,
который посчитала лучшим.
- Вы не подарите мне его?
- Я думал, он вам не понравится.
- Напротив. По-моему, этот рисунок очень удачен.
Он бросил на нее проницательный взгляд, вероятно, решая, искренна ли
она в своей похвале, потом забрал у нее всю пачку.
- А не хотите ли взять еще и этот?
И протянул Элизабет рисунок лошади с развевающейся гривой.
- Как я могу! Нет, только не этот...
- Мне хочется оставить его вам на память. Вы ведь первая, кому я его
показал.
- Я... большое спасибо.
Он уложил остальные рисунки в седельную сумку и бережно застегнул ее.
- Вы сказали, что вас зовут Элизабет?
- Я предпочитаю, чтобы меня называли Лиз.
Он кивнул с серьезным видом.
- Прощайте, Лиз.
- Вы уезжаете?..
Не ответив, он отвязал лошадь и вскочил в седло. Потом, тронув
поводья, направил ее вниз к реке и вброд через мелководье, затем дал
шпоры, выбрался на противоположный берег и спустя мгновение скрылся за
деревьями.
Вернувшись в селение, Элизабет призналась себе, что работать ей
сегодня больше не хочется. Вот уже больше месяца, как ей обещали прислать
партию медикаментов и врача. Она следила как могла за питанием селян, хотя
продовольственная помощь тоже была скудной, да более или менее успешно
лечила немудреные сельские болячки, ссадины и нарывы. Правда, на прошлой
неделе ей довелось принять роды - до того она и сама не могла с
уверенностью сказать, приносит ли ее деятельность ощутимую пользу.
Теперь она решила отправиться в базовый лагерь немедля, пока
подробности странной встречи у реки не начали стираться из памяти.
Впрочем, перед отъездом она успела разыскать Луиса.
- Если эти люди появятся снова, - внушала она ему, - постарайся
выяснить поточнее, что им надо. Я вернусь обратно утром. Если они
прискачут раньше меня, постарайся задержать их до моего возвращения.
Спроси, откуда они.
До базового лагеря было почти семь миль, и она добралась туда только
вечером. Ей не повезло - в лагере не осталось практически ни души: почти
для каждого сотрудника любая отлучка затягивалась на много дней. Но Тони
Чеппел, как на беду, был тут как тут и перехватил ее на полдороге к жилому
корпусу.
- Ты сегодня свободна, Лиз? Мы не могли бы с тобой...
- Я очень устала и хочу лечь пораньше.
В первые дни Элизабет потянулась было к Чеппелу и совершила роковую
ошибку, не утаив этого. Женщины в лагере были наперечет, и он с
готовностью стал оказывать ей ответные знаки внимания. Очень быстро она
поняла, как он самовлюблен и скучен, но Тони упорно не желал оставить ее в
покое, а ей никак не удавалось вежливо остудить его пыл.
Вот и сейчас он не отставал от нее до тех пор, пока она кое-как не
проскользнула к себе в комнату. Швырнув на кровать дорожную сумку, она
разделась и долго нежилась под душем. Потом у нее разыгрался аппетит, и
пришлось выйти поесть; Тони, разумеется, не замедлил присоединиться к ней,
но во время ужина она подумала, что в данных обстоятельствах он может
оказаться даже полезным.
- Ты не знаешь, есть ли в этой стране город под названием Земля?
- Земля? Как и наша планета?
- Звучало это именно так. Но, может, я ослышалась.
- Не знаю ничего похожего. А где он расположен?
- Где-то здесь неподалеку.
Он покачал головой.
- Земля? А может, Марс? Или Венера? - Он расхохотался, довольный
собственным остроумием, и выронил вилку. - Ты правильно разобрала?
- Да не то чтобы... Наверное, я все-таки ошиблась.
Верный своей неподражаемой манере, Тони продолжал скверно каламбурить
до тех пор, пока ей не удалось избавиться от его общества. В одном из
кабинетов висела крупномасштабная карта всего района, но, исследовав карту
вдоль и поперек, Элизабет не обнаружила ни одного названия, хотя бы
отдаленно напоминавшего произнесенное Гельвардом. Более того, он твердо
заявил, что его город лежит на юге, а в том направлении по меньшей мере на
шестьдесят миль крупных поселений не было вообще.
Утомленная, она вернулась к себе в комнату. Уже раздеваясь, достала
подаренные ей рисунки и прикрепила их над кроватью. Тот рисунок, что
изображал ее, был таким необычным...
Она присмотрелась повнимательнее. Рисунок был выполнен на очень
старой бумаге, пожелтевшей по краям. И тут до нее дошло, что вверху и
внизу бумага по линии отрыва иззубрена. Проверяя себя, она провела по краю
пальцем и ощутила то же, что заподозрили глаза: тут без сомнения была
перфорация.
Бережно, чтобы не повредить рисун
...Закладка в соц.сетях
