Жанр: Научная фантастика
Тайна алмаза
...тересованные в участии третьего лица в
предполагающемся судьбоносном разговоре. Очнулся я первый раз в
совершеннейшем бреду, а потом - уже утром. Даэмон спал, безответно обняв
подушку; Джордж, видно, ушел раньше. Спустившись, я увидел его в баре,
пристающим к неприлично задумчивой красавице, с печалью наблюдающей все
происходящее вокруг и Джорджа - как еще одно происходящее. Потом она ушла
вместе с ним. Странная такая блондинка - не то я видел ее где-то раньше, не
то сама внешность ее меня как-то непонятно взволновала.
Даэмона я встретил в этот день еще раз - спустя час мы случайно столкнулись
у дверей. У него глаза были безумны; это я точно помню. Он и не узнал меня
будто, потом обернулся, назвал по-имени и театрально так рассмеялся.
- Я сожалею о произошедшем, - начал было я...
- А я - совсем нет. Вы были бы лишним вчера...
Такие любезные слова не вязались как-то с тем, что я знал о нем. Он и сам
это понял и добавил иным тоном:
- Может, мы увидимся в Москве. В театре или где еще...
- Вы уезжаете?
- Да, с Джорджем и Кэтти. Помните Кэтти? Я вам о ней рассказывал, будто с
ума там схожу...
- Помню, - я хотел задержать его, сам не знаю зачем.
- Если со мной что-то случится, - сказал он внезапно серьезно, - передайте
всем общим знакомым привет. Скажите: Даэмон обнаружил за собой свойство
легко воспламеняться; и больше - ничего.
Он пробормотал еще что-то, я не расслышал... и убежал от меня.
Они уехали вечерним поездом, все вместе. А уже в десять часов, то есть
несколькими минутами позже, в гостиницу "Виру" прибыли странные постояльцы
- загадочные, как клавесин на капустной грядке. Первый - латиноамериканский
тип с перевязанным глазом, мачо сраный, очень отталкивающий тип. Второй -
старикашка с палочкой, а палочка-то совсем липовая, короткая - сантиметра
три до земли недостает, стало быть, конспирируется дед, шифруется, но
шифруется ненатурально. С ними вдобавок типы за номером три и четыре, оба
на одно лицо - глупое, оба во всем черном, подчеркнуто небрежные все, а
глаза взволнованные, будто от самой Москвы бежали (как потом оказалось -
почти так оно и было).
Латиноамериканский тип бросился к портье выяснять чего-то, я от тоски
подошел послушать и обомлел: он назвал Даэмона настоящим именем и фамилией,
которые мало кто знал. "Вот и эстонские друзья" - подумал я, признаюсь, с
легкой долей злорадства; выяснилось - нет, меня-то не назвали. Второй тип,
который с Даэмоном, был охарактеризован совсем нелицеприятно: "смазливый
такой, на девчонку плачущую похожий, все уксус с аспирином пьет для
бледности..." "Нээээзнаааюю" - тщательно отсчитывая количество букв на
единицу досадного русского слова, отвечал им портье. Тут они сунули ему
деньги, и видать большие. Потому что внезапно прибалтийский националист
обнаружил дар красноречия, стал произносить слова раз в десять быстрее - но
я не слышал, что именно он говорил, не мог же я встать напротив и слушать.
Я просто отошел в угол холла и стоял там, посматривая на них всех время от
времени.
Человек с повязкой на глазу с досадой махнул рукой своим спутникам, и те
сникли, как воздушные шарики. "Зачем им Даэмон?" - удивился я, - "что за
тайна еще?"
А трое замедленными шагами вышли на улицу и побрели себе по проезжей части,
медленно тая в персективе горизонта. Они шли не обращая внимания на машины;
может так совпало, только машин-то и не было. Удивительно, обычно их здесь
так много... Скоро я потерял их из виду, и в следующий раз увидел только в
Москве.
В другую эру.
8. МИНСКОЕ ШОССЕ, ПОЛНОЧЬ
Машина, которую застопил хранитель, показалась мне недостойной. Двухсотый
потертый мерс, водила - мразь, в салоне пахнет сыростью. Явный навориш нам
попался, печально отметил я, падая на заднее кресло. Мне хотелось снять с
себя заклятие, пусть открыть себя вражеским радарам, но все же - лететь...
Невиданно хотелось мне пролететь черной тенью над этими печальными осенними
полями, что все - в ночных слезах, над болотными лесами и косогорами, над
полесской равниною, что исчезает внизу, а потом призраки кричат тебе снизу,
не в силах взлететь за тобой вслед...
Но я удержался и от заклятий и от идеи хранителя возвращаться в Лондон.
Спокойно сидел я, уставший путник, в этой дурацкой машине, что со скоростью
ослика тащилась на Москву. Спать мне тоже не хотелось и потому я как
ребенок прильнул к окошку, рассматривая окрестности. Тоскливые окрестности.
А ведь я знавал про эти места больше, чем можно было подумать. Это уже была
территория моих подданных, еще чуть южнее - и Полесье, земля привидений,
вздымающихся кладбищ, неупокоенных душ, встревоженным черным вороньем
мятущихся в дождливом мокром небе.
Здесь я мог творить колдовство черных чар в полную меру - открой я им себя,
земля бы загорелась. Но я хранил молчание, сидел на заднем сидении и ждал.
Старик тоже молчал. А вот водитель тот жаждал общения:
- А вы чего не поездом?
- Прикалываемся, - ответствовал старик неожиданным в его устах подростковым
фразеологизмом. Водила не внял:
- А че ночью?
- Тот же ответ.
- Весело, видать, живете?
- Не без того, - вздохнул мой спутник.
- А я вот чего не понимаю, - водила жаждал продолжать в том же духе, видно,
до самой Москвы, - почему у вас сумок с собой нету? Не купили что ли
ничего?
- Мы не затем ездили.
- А зачем к нам ездиют-то теперь?
Старик начал терять терпение:
- Мы ехали из Варшавы. Не торговать. Мы не торгуем, просто странствуем.
- Да разве так бывает? А на что?
- Я не обязан вам исповедоваться.
- Все-таки странно все это... - подозрительно обернулся на меня водила. Тут
я понял, что мне надо сказать что-нибудь, решительно меняющее положение и
достал острое лезвие:
- Слушай ты, лох, - сказал я задумчиво, - мы вот с этим дедушкой едем по
важному делу, не отвлекай же нас от богоугодных размышлений. Не надо; не то
будешь трепетать.
Я продемонстрировал ему нож, но водила не ощутил трепета, видно образ мой
не вязался у него с внешностью преступника, как он себе его представлял.
- Ты зря думаешь, что я не ударю тебя. Пока - нет. Но не думай испытывать
мое терпение; вот - смотри...
И резанул себе запястье, от злобы. Моя кровь брызгами попала ему на лицо,
как только он обернулся. Глаза его вытаращились, он подумал наверное, что
имеет дело с психом. Старик хранил зловещее молчание. Водила в ужасе
отвернулся от меня и выжал газ до предела. Я почувствовал, что
перестарался, задев себя слишком глубоко - кровь текла, не думая
останавливаться. Явно перестарался, подумал я, впрочем, зная прекрасно, что
демонстрация эта была совсем не для драйвера. Это - для меня, от припадка
тоски. Единственное доступное мне сейчас развлечение. "Если нет с тобой
радости твоих глаз, пусти себе кровь..." - вспомнилась мне дешевая песенка,
слышанная еще в Англии, и ей впору было зазвучать сейчас среди этих
безлюдных пространств, что мы проезжали.
Машина неслась теперь на Москву с явным опережением графика, драйвер
обреченно замолк. Мне теперь выдалась возможность задремать и я растянулся
на заднем кресле, рассматривая огоньки, отражающиеся в зеркале заднего
вида; да верхушки деревьев, пролетавшие в нем же. Как быстро мы неслись;
нет, определенно, вселять в сердца людей ужас - прелестное занятие,
особенно если хочешь от них чего-нибудь получить, и заодно быстро.
Потом я заснул и просыпался изредка, слышал, что старик завел с ним
какой-то нескончаемый разговор, но на этот раз хранитель владел ситуацией,
не наоборот. В полночь мы пересекли границу Минской области... Тогда же я
почувствовал, рядом со мною - неслышный шум. "Ты зря пустил кровь!" -
раздался шепот, - "они чувствуют тебя и просят подойти к ним..." "Они..."
"Ты должен знать - кто, обреченный призрак" - иронично шепнул голос, - "не
след тебе пускать кровь когда непопадя".
- Лох! Застопь тачку - мы сходим, - сказал я водиле. Тот дернул рулем и
подняв пыль остановился на обочине. Старик удивленно обернулся на меня.
- Рассчитайся с ним, - бросил я хранителю а сам вышел из салона.
Холодно. Сыро. И пустынно. Старик хлопнул дверью, машина поспешно уехала.
- Мне так мило, что ты не задаешь вопросов.
- Я раб тебе, не советчик, - тихо ответил он.
- Тогда пошли, - и я решительно пошел по неасфальтированной дороге,
уводившей от неслышного шоссе во влажные поля.
- Тебя позвали, Даэмон?
- Тихо! - зашипел я на него, - брось даже думать это имя, не то что
произносить...
Мы замерли в ночной тишине. Вроде как никого вокруг, но страх подкатывал
волнами со всех сторон, впрочем, он касался только следов, которые оставлял
Даэмон на грязи. Даже лишив себя силы, я оставался тем, кем был. Старик же
(видно было) впал в ужас; но продолжал преданно идти за мной.
- Насколько я понимаю, мы идем как в центре циклона, - раздался его голос.
- И сейчас грянет гром...
- Ты пришел! - отчетливо произнес бесплотный призрак со стороны левого
плеча. И Даэмон резко обернулся.
Никого. Бестелесное создание мелькнуло и исчезло. Но ветер поднялся и снова
злобно дул в лицо, словно опять предупреждал. Я же упорно шел вперед, пока
не дошел до речки, тогда сел на берегу и задумчиво посмотрел на тот берег.
- Что это за река большая? - раздался голос позади.
- Это Друть, грандмастер. А неподалеку на север - городишко Толочин. Плохо
же ты читаешь свои собственные черные книжки.
- Отчего же, я помню...
С той стороны реки (было так плохо видно...) послышались тихие звуки, весла
в воде. Вскоре лодка мелькнула на стремнине реки, еще мгновение - и она
причалила к нашему берегу.
В лодке сидел рыбак неопределенного возраста. Он молчал, но снял сумку с
лавочки, явно приглашая нас садиться. И я сделал шаг ему навстречу.
- Мы должны были бы сперва дотронуться до вашей руки, незнакомец, - сквозь
зубы молвил хранитель.
Рыбак ответил нам по-белорусски, что он живой. Я верил ему.
На том берегу он причалил лодку к небольшому буйку и повел нас через поле.
Теперь он говорил по-русски, а впрочем, может, он и вовсе молчал, но слова
его мне пригрезились.
9. МАРИНА
Видимо, это в веке было семнадцатом, а то и того раньше. Время уже стерто с
камней древности, но легенда живет. Как дыхание раненого Станислава
осталось здесь, хоть сам он и умер. Да; говорят, он умер. От безумия, что
рвалось из его тела наружу - тонуть в медленных, словно засыпающих водах
Друти, несущихся навстречу Днепру... Тонуть в небе, неслышащем ее песен.
Разбиваться о безжалостные камни земли.
Почти двадцать девять лет прожил на земле Станислав, а Марине было
семнадцать. Разве это много?.. но никто и не скажет, что мало. Через этот
возраст редко проходят те, кто отмечен печатью великой любви, великой
тоски, печальной смерти. Так и Марина - кто не взглянет на нее, поймет, что
не суждено ей никогда быть ни взрослой, ни старой. И лететь ей белокурым
ангелом над землей. Она часто улыбалась - но нервно, неспокойно. Ее
отказалось хоронить любое христианское кладбище.
И странный взгляд, подаренный христианскому рыцарю, и отблеск меча,
мелькнувший в ее смелых глазах, и страшные проклятия вслед - все только
пролог этой песни, болезненной и сумасшедшей...
О Марине и Станиславе до сих пор рассказывают в этих сумрачных краях, да
все больше странности и непонятности. Говорят, будто рыцарь был
родственником самого короля Стефана Батория, что жизнь свою он посвятил
искоренению черных воинств, противящихся кресту. Почти всю, надо добавить.
Ведь последние часы его на этой земле напоминали безумный сон, ведьмовое
прельщение. Но сам дух этих мест сводил с ума, может, от болот в воздух
что-то дурманящее подмешано...
Здесь, на реке, было языческое капище и сюда еще заходили с юга волынские
жрецы поминать свою Ладу. В тайне, конечно, местным епископам ни слова не
говоря. Те их ненавидели - и православные, и католические. Демоны, говорили
они. Облакопрогонники.
Станислав лично руководил уничтожением капища, раскрытого шпионами
христиан. И казнью жрецов, отказавшихся отказываться. Один из них посмотрел
ему в правый глаз и сказал: "Отпусти нас с миром, властитель. Ведь ты
знаешь, что мы не преступали законы чести, ни делом, ни умыслом". "Честь -
достояние благородных" - возразил Станислав, - "благородным как же ты
можешь быть, будучи язычником и врагом христианского государя?". "А
наверное, ты прав" - согласился неожиданно легко приговоренный, - "про
христианского государя верно сказал. Да будет по-твоему".
И ничего не говорил больше, а все, кто были со Станиславом, утверждали
потом, что приговоренные все время молчали. И привиделись эти слова ему -
только привиделись, как наваждение... Но еще потом услышал он, как говорил
язычник: "Мы умираем за любовь, за нее же умрешь и ты. Верно судить вас,
христиан, по вашему же христианскому закону. Око за око, зуб за зуб. Да
будет так".
Вечером он ехал на лошади среди полей и тогда почувствовал запах огня. Он
повернул голову чуткого коня и тот вывел его к небольшому лесу, над которым
поднимался едва заветный дым. Рыцарь соскочил на землю, молясь быть
неслышным и попросил своего доброго вороного молчать. И тот его понял, как
всегда понимал.
У костра сидели странные люди и среди них - девушка необычной красоты.
"Нездешней..." - подумал Станислав. Да, эти медлительные движения, тонкие
пальцы, глаза с поволокой, и такие глубокие - все говорило о том, что перед
ним благородная городская пани, разве что ветром занесенная в эту глушь.
Однако, это собрание было подозрительно.
- Марина, - обратился один из них к пани, - нас могут подслушать и застать
врасплох.
- Не бойся, - отвечала она, - кто здесь и есть, ответит передо мной.
И добавила:
- Чаша крови переполнена сегодня. Теперь их очередь умирать.
Потом они бросили в костер траву-дурман, навевающую сны. И рыцарь опустился
на землю, все еще скрываясь за ветвями, все еще не отводя глаз от самой
красивой женщины, которую ему когда-либо доводилось видеть, от прекрасной
язычницы, язвительно говорящей то, что его благочестивые уста не смели бы
даже повторить.
А она как знала, что он рядом:
- Один из этих псов ближе других. Стало быть, он будет их палачом. Я
сказала так.
Заговорщики начали прощаться, и Марина поцеловала каждого из них, невзирая
на то, что одни видом своим походили на шляхтичей, другие - на плебеев. Но
всех целовала она, и все они стали равными.
- Помните ту, что мечтала быть молодой? - спросила Марина, и голос ее
дрогнул, - знайте, она теперь прощается с вами. Нынче мы видимся последний
раз.
Каждый из них застыл, как стоял.
- Нет, - сказал один...
- Да! - ответила она, и тихо добавила, потупив взор прекрасных глаз, - они
позвали меня. Но сперва - месть.
И еще на прощанье она спела песню, которую он запомнил, ведь слова ее
напоминали о страшной тайне тех, кто ушел в холмы христианской земли - от
Британии до Балтики. Она пела по-польски, но песня была английская, он
прекрасно знал это, знаясь с инквизицией и будучи наслышан о подобном.
С земными дождями прощался
Взлетая, он помнил о ней
Он не был - он только взметался
Копытами белых коней
Он не был - он только казался
При свете осенней звезды
У старого зимнего сада
Среди прошлогодней листвы
И голос в ночи не раздался:
"Откуда ты знаешь меня?"
Он не был - он только менялся
Как небо в ночи сентября
Был этим - и многим подобным
А след ее светлый тоску
Ему навевал, и бездонной
Любовь прислонял он к виску
Он ждал - словно что-то случится
Ужель ее шорох в лесу?..
Мне так необычно не спится...
Вдыхая тоску и весну
Он шел, открывая ворота
Бежал ей вослед... Но она
Не видела или не знала...
Но знай - она все же была!
Она появлялась однажды
Раз в год подходя к тем кострам
К покоям полуденной стражи
Суровой к незванным гостям
Ее монсеньер одинокий
Спросил, почему же. Но ей
Хотелось одно - улыбаться,
Сидеть у горящих огней
"Рассвет..." - прошептал он тревожно
"Скажи мне хотя бы сейчас."
Она отошла осторожно
И скрылась, и скрылась из глаз
Ни звука... а только взлетела
Сказав им: "Вы - ждите меня,
Я буду здесь завтра в двенадцать
Но не зажигайте огня..."
И в вечер в лугах потемневших
Горела и пела звезда
Она над землею летела
И в воздухе - запах дождя
Подобно тому наважденью
Они перестали дышать
И чистое чистое небо
На них положило печать
Ни слова... И в этом молчаньи
Она подошла к их кострам
И бросила пояс от платья
Высоким горящим огням
И села у черного камня
И долго смотрела наверх
"И здесь начинается тайна..."
От морока чар отогрев
Она указала рукою
Места им вокруг. А они
Пошли по огню, как по водам
"О Боги, Вы нам помогли!" -
Воскликнул седеющий рыцарь
"Мы можем идти по огню,
Но дева, скажи свое имя
Из огненной чаши я пью
За честь оказаться с тобою,
Спустившейся с неба..." Она
Молчала под облачным небом
Светясь в отраженьи вина
"Я - Роза, я майское небо
Для вас же, наверно - никто
Вам имя мое не расслышать
И рода не знать моего..."
"Но видно, что ты неотсюда
О, леди, скажи, это так ?"
"Да, пусть будет так". "Это чудо !"-
Воскликнул тогда он в сердцах
"Скажи, есть ли смысл в том виденьи
Ты ангел, иль призрак, клянусь
Вовеки нигде не увидеть
Твоей красоты". "Не забудь,
Что ты человек. Это мало.
И вы не поймете меня
Оставьте меня, или лучше
Подбросьте дрова для огня".
"Зачем ты спустилась на землю,
Ведь если твой дом в облаках...
С какою неведомой целью
Пришла ты сюда ?" "Просто так".
Они отошли чуть подальше
И им покорились огни
Как просто не чувствовать пламя
Затем, чтоб сгореть от любви.
Они разошлись в разные стороны, Марина же прошла медленно совсем близко от
того куста, где притаился рыцарь. Нечего было ждать ему теперь и он
вернулся в город с затянувшейся прогулки, и сердце его было усталым и
тосковало, словно возвращался он с битвы, потеряв лучших друзей. Он вошел в
свои покои и лег в постель, лег как вошел. Видения бесовского сборища
проносились перед ним и он знал, что должно делать. Fais se que dois, -
adviegne que peut. C'est commande au chevalier. Не иначе, это опасные
заговорщики - не еретики даже, открытые враги, что небывалая редкость. Но
сердце его говорило - не смей.
Ближе к полночи в темном окне его раздался стук. И сразу оно отворилось,
хотя и было заперто изнутри, и в комнату его влетел ветер - чужой,
зловещий. Он обернулся, на подоконнике одинокая сидела давешняя пани.
- Только не думай, будто я на помеле прилетела, - сказала она, пытаясь
отдышаться, словно долго бежала, - я просто хорошо лазаю по деревьям и
стенам, оказывается. Правда... - она посмотрела на руки, ободранные в
кровь.
Станислав молча встал и подошел к окну. Его ночная гостья не шелохнулась,
оставаясь безмятежно на узком подоконнике. Девушка ночью в доме незнакомого
мужчины, особенно если ведьма, да к тому же через окно...
- Представляться я не буду, - сказала она, помолчав, - ты меня и так
знаешь. Сегодня пан Станислав имел неосторожность прогуливаться рядом с
холмами духов, и духи выдали его нам.
Лунный свет попал в окно, как в сеть. Станислав увидел, она улыбнулась:
- Такие гуляния - не от ума. И то, что будет дальше - тоже.
Он молчал в ответ, тихо сходя с ума. А Марина говорила очень медленно, и
еще медленнее понимал он, что происходит. Неладное. Но неотвратимое.
- Вот нож, - она показала ему острый клинок отменной работы, видно
привозной, - возьми его и обещай мне делать все, что я скажу.
Душа его онемела, но любовь вложила в уста новые слова:
- Да, я клянусь тебе.
Он медленно взял протянутый клинок.
- Завтра в церкви, - сказала она тогда, - ты встанешь на обедне рядом с
вашим епископом - насколько можешь, рядом. После же убьешь его. А потом
убей всякого, кто посмеет поднять руку на моего посланца. Но не тронь
никого, кто отшатнется, ведь не тебя устрашатся они - гнева.
Станислав склонил перед ней голову, обрекая себя на огненное проклятие. Он
спросил разрешения поцеловать ее раненые ладони, чтобы верность его
облегчила ее боль.
- Лучше тогда исполни мою просьбу, - сказала Марина, - мне очень больно от
того, что ты убил тех, кто был мне так дорог...
Она не разрешила, но и не запретила. И Станислав решился все же
прикоснуться к ней и сделал это. Она не ответила, не протестовала. Верно,
думалось ей о своем, а рыцарь, так низко павший у ее ног, был на самом деле
далеко далеко от нее.
Он предложил ей свое сердце в обмен на ее благосклонность, ибо не
представлял себе больше жизни без ее глаз.
- Ты идешь на опасное дело, - сказала Марина, - не будь так уверен, что
тебе предстоит жить.
Тогда он предложил ей спасти и ее, и ее братьев по вере - он знал, что их
ищут и опасность угрожает им. Марина тихо кивнула ему, соглашаясь, если все
пройдет удачно, встретиться на углу двух старых улиц, им одним известном,
чтобы он увез ее в Могилев, и дальше - в родную Варшаву...
Он словно горел в бреду, даже не заметил, как она ушла. А его сморил
тягостный сон без снов...
Наутро Станислав спрятал острый кинжал так, чтобы не вызвать подозрений и
отправился в церковь на праздничную службу. На то были свои поводы, и
немало. Успех в последние месяцы неизменно сопутствовал польскому оружию,
противящиеся трону были повергнуты в уныние, и даже борьба с врагами веры
христовой принесла неожиданный в этой глуши успех. Он узнал, что назавтра
ему предстоит покидать город и ехать во Францию, и сам не заметил, как
улыбнулся улыбкой, так напоминающей улыбку Марины - ведь знал, что не
предстоит. Но он старался казаться спокойным, что мало ему удавалось.
Просто никто не обратил внимания на его внезапную бледность и безумие его
проклятых очей. А он подошел ближе, нервно сжав пальцами рукоятку кинжала,
прикидывая, как легче будет нанести удар.
И когда служба уже заканчивалась, он решился. Вернее просто некая сила
выхватила его из рядов воинов, почтительно склонившихся перед алтарем... Он
схватил нож и ударил его святейшество в сердце, посреди храма. Он ждал, что
небеса разверзнутся. Ему было все равно.
Но ничего такого не произошло. Народ в ужасе бросился в стороны, и только
два шляхтича, его большие друзья, выхватили мечи и бросились на него.
Станислав не был вооружен, но были с ним любовь и безумие. Одного он свалил
сильным ударом, другого ударил в плечо ножом, и тот с криком упал.
Тогда Станиславу удалось, пользуясь их замешательством и ужасом, выбежать
из церкви. Там ждал его вороной, который помчал его на тот заветный
перекресток, где он ждал увидеть Марину и спасти ее.
Она была там. На грязной мостовой, рядом с одним из тех, кто раньше был с
ней в лесу. Даже дымок еще вился из красивого ствола пистолета в руках
графа Пшекруя Кранского, выстрелившего в нее секундой раньше. И Марина была
мертва, так лежала она прелестная и одинокая на мостовой. И не быть ей
никогда ни взрослой, ни старой - а лететь белокурым ангелом над землей.
Граф Пшекруй радостно обернулся к пану Станиславу, приветствуя благородного
сородича. А тот учтиво поклонился в ответ и пустил коня аллюром навстречу
графу. Станислав улыбался, не выдавая чувств - их невозможно было выдать.
Подъехав к Пшекрую, он выхватил окровавленный нож...
Марина научила его быть спокойным и печальным.
III. ТЕНИ СКВОЗЬ ПОЛНОЧЬ
Ее письмо без слов - один лишь запах
Упал на пол разорванный листок
А в третьей комнате совсем ненужный бог
Держал его в своих железных лапах
В четвертой комнате захлопнулось окно
"Вы право были правы" - так легко
Она взошла на скользкий подоконник
Что было близко, стало высоко
"Вы право были правы, так легко..."
1. ПЕРВЫЙ РАССВЕТ В МОСКВЕ
Словно ночь еще и не ушла, а в небе уже - безмолвные тени летают. Никогда,
никуда... Мне страшно, да? - нет, все же нет; я разучился бояться, я уже не
умею. Как будто сон закрывает глаза и говорит: успокойся, все в норме.
Треволнения оставь наивным; ты, кто уверовал в себя сам, тем да будешь
иметь силу. А оставишь веру на мгновение - тогда и мы оставим тебя. Не
вздумай...
Казалось, я шел к луне через чистое небо перед рассветом. Тихо было вокруг,
я хотел испытать силу: сколько мне хватит лететь? (А все летел и не
останавливался). Там, на луне, они встретили меня и сказали вернись. Еще
рано тебе сюда; мир твой, мы сами сказали это, но не торопись. Вначале
попробуй на земле, если ты настоящий. Тебя ждут, не задерживай тех, кто
ждет тебя там. Сердца их болят, они устали, Даэмон...
Даэмон? Это странное имя, шутки ради заменившее мне все и себя самого,
отравившее небо смутными догадками, передоз... как наркоманский передоз
вонзенное в больные вены этого мира, чтобы опрокинуть его совсем. Мне надо
быть... Я уже кому-то должен, чья-то вера заставляет меня совершать
неуверенные мои поступки... дурацкие такие. Быть безжалостным. Это трудно,
когда вокруг моей непонятной дороги тени тех, кто ближе мне чем я сам. Но
все же... я должен идти. Мой Лорд, где ты? Опять и опять и опять я пишу
тебе письма, как Дардаэдан любимой, оставляя их где можно, и ты их читаешь
(верю). Не говори мне, что "мудро молчишь". Мудрость
...Закладка в соц.сетях
