Жанр: Научная фантастика
Приют ветеранов
...умеется, в программу входил русский номер - клоун-иллюзионист, у которого
кролик проглатывал лису, а роскошное манто ассистентки на глазах у зрителей
превращалось в множество живых зверюшек, весело убегавших с арены. Были лошади,
еще воздушные акробаты и снова прекрасный клоун-канатоходец, своей кажущейся
неловкостью и беспомощностью заставлявший зрителей то и дело вскрикивать и
закрывать глаза. Но гвоздь представления - редкостные белые носороги -
естественно, пока приберегался, чтобы, как полагается, закончить зрелище на
высокой ноте.
Это обстоятельство несколько насторожило Ми-лова: обычно номера с дикими
зверями ставят после антракта, чтобы за время перерыва успеть построить на
манеже клетку. На этот раз подобных приготовлений не наблюдалось.
Шпрехшталмейстер объявил номер, оркестр заиграл что-то причудливо-таинственное;
медленными, торжественными шагами на арену вышел укротитель - смуглый, высокий
человек в неожиданном, пожалуй, для цирка облачении: он был одет, вернее,
раздет, как африканский шаман, лицо его закрывала выразительная маска с
оскаленным ртом и длинными клыками. Она, пожалуй, могла бы вызвать даже страх,
если бы на множество таких масок - подделок, разумеется (была ли эта
настоящей?), любой зритель не успел уже насмотреться на базаре и в
многочисленных магазинчиках. Голову дрессировщика украшал султан из страусовых
перьев, на руках и ногах стучали и звенели браслеты, с шеи свисало непременное
ожерелье из звериных когтей, а на груди красовался выпуклый амулет -
переливавшееся камнями полушарие диаметром с чайное блюдце. В руке укротитель
сжимал короткий, также украшенный перьями жезл, показавшийся Милову несерьезным
инструментом в случае нападения четвероногих участников номера. Ему невольно
вспомнилась успокоительная формула: I hope, you know, what you do.
Постояв несколько секунд - видимо, чтобы дать публике сполна оценить его
наряд, - дрессировщик медленно, с достоинством раскланялся, поворачиваясь на
все стороны света, потом обратился лицом к кулисам, воздел жезл и издал
непонятный возглас. Может быть, впрочем, носороги его понимали; так или иначе
униформисты сразу же раздернули кулисы, и на арену тяжелой рысцой выбежали
герои дня.
Милову (а большинству прочих зрителей и подавно) приходилось, конечно,
раньше видеть носорогов, хотя и не так близко. Животное обладает, как известно,
скверным, непредсказуемым характером, и приближаться к нему не рекомендуется
даже в машине. Здесь же эти живые танки были отделены от людей невысоким
барьером, и, когда они затрусили к укротителю, который, отступая все дальше и
дальше, остановился в каком-то шаге от этого барьера, Милова невольно взяла
оторопь. Ева обеими руками вцепилась в его плечо, хотя сидели они в середине
амфитеатра и подвергались гораздо меньшему риску, чем те, кто занимал первые
ряды. Казалось, низко опущенные головы с грозными рогами, украшенные блестящими
султанчиками, вот-вот тупыми клиньями врежутся в беззащитные ряды людей, уже
невольно отклонявшихся назад. Остановить бегущих, хотя и не быстро, тяжеловесов
вряд ли могла бы и металлическая решетка - та самая, которой не было.
Между тем укротитель положил левую руку на амулет, правой медленно повел
оперенным жезлом - и все четыре чудовища мгновенно остановились как вкопанные,
словно не живые твари, а искусно сделанные в виде носорогов механизмы. И тем не
менее это были самые настоящие звери - Милов явственно ощутил исходивший от них
тяжелый запах.
"Кажется, я когда-то об этом укротителе читал, - вскользь подумал он. - О
номере с носорогами..."
Но тут же переключился, потому что зрелище и в самом деле становилось
захватывающим.
Гиганты делали невероятное. Дрессировщик, почти не двигаясь, не снимая
руки с амулета и лишь плавно перебирая пальцами, заставлял их проделывать то,
что, по всеобщему мнению, носорогам вообще несвойственно. Они маршировали,
вставали на дыбы, танцевали парами (казалось, весь шатер сотрясается от их
поступи) и даже - что было уж вовсе немыслимо - перепрыгивали один через
другого, словно были антилопами, а вовсе не великанами животного мира.
Раскланивались с тяжелым изяществом, выстроившись в шеренгу, перебирали
массивными ногами, будто породистые лошади на состязаниях по выездке, и делали
еще многое другое, еще более неправдоподобное. Зал замирал, взрывался
аплодисментами и свистом, ахал, порой невольно поднимался на ноги. Зрители
захлебывались от восторга. И полностью исчезло, растворилось возникшее в начале
представления чувство страха: ясно было, что так прекрасно выученные звери не
могут причинить людям совершенно никакого вреда.
В этом взрыве восторга остался неуслышанным одинокий выстрел из
длинноствольного револьвера, снабженного к тому же глушителем. Только сидевшие
на самой галерке непроизвольно вздрогнули от сухого щелчка. Один или двое
невольно оглянулись, но никого уже не было, лишь одно место опустело. Сидевшие
на противоположной стороне шатра могли бы заметить, как какой-то человек ловко,
не хуже циркового гимнаста, соскользнул по одной из вертикальных балок прямо к
выходу и исчез. Но взгляды всех до единого зрителей были устремлены на арену.
Там в это мгновение медленно падал, выронив жезл, хватаясь руками за
воздух, удивительный дрессировщик. Падал не сгибаясь, и амулет, сорвавшийся с
его груди, описав дугу и блеснув, лег на песок арены прямо перед одним из
носорогов.
Дрессировщик упал. Никто еще не успел сообразить, что, собственно,
произошло, но все увидели другое: четыре носорога одновременно с падением
дрессировщика остановились, словно по команде, опустили тяжелые головы и
застыли, никак более не реагируя на происходящее. А еще через миг рухнули на
песок арены.
Униформисты бросились к дрессировщику. Из амфитеатра спешили вниз - с
разных сторон - два человека; видимо, то были врачи, даже в цирке не забывающие
о своем долге.
Укротителя подняли. На плотном песке осталось небольшое красное пятно.
Шпрехшталмейстер, собравшись с мыслями, объявил, что представление
окончено и вызвана полиция. Но публика уже расползалась, плотным потоком
вытекая из шатра. Зрители и не могли бы помочь полиции: ни один не был
свидетелем происшествия, хотя все они при нем присутствовали.
Милов взглянул на часы.
- Пойдем, - сказал он. - Нам пора.
- Ты понимаешь что-нибудь? - Ева мелко дрожала - от страха или
перевозбуждения, кто знает.
Спускаясь, Милов оглянулся. Носороги по-прежнему недвижно лежали на арене;
униформисты и прибежавшие им на помощь артисты пытались поднять животных, но ни
один не тронулся с места -
словно все они вдруг утратили способность двигаться. Только бока
равномерно поднимались и опадали.
- Думаю, что произошло убийство или покушение. Только и всего. А не
понимаю гораздо больше. Но сейчас некогда.
- Постой, куда мы идем?
- К выходу.
- Там же его нет!
- Будет. Это все-таки не железобетон...
Прилично удалившись от выхода, все еще забитого людьми, Милов подошел
вплотную к брезенту. Пригнувшись, чтобы не мешала поперечная балка, вытащил нож
типа "стропореза". Брезент уступил, и через несколько секунд они оказались
снаружи - на противоположной от выхода стороне.
- Можно подумать, что ты уклоняешься от встречи с полицией. Невероятно!
- Ничего подобного. Я избегаю потери времени, только и всего. Если мы еще
не оставили намерения по дороге в аэропорт съехать с дороги в укромном
местечке...
- Чего же мы медлим? - сердито спросила Ева. - Ты не можешь шагать
побыстрее?
Урбс звонил в Майруби по спутниковой связи. Дозвонился быстро.
- Парк. Кто слушает?
- Инвалид.
- Что у тебя?
- Сделано чисто.
- А машинка?
- Подобрать не удалось. Там, на арене, у всех на глазах - проще уж самому
надеть на себя браслеты и явиться в полицию.
- Ты что, в своем уме? Нам эта вещь нужна любой ценой!
- Да не трясись. Никто не увел. Эта штука сейчас похоронена под одним из
его скотов - когда парень падал, она слетела с него. А скоты эти сразу же
улеглись, их пытались поднять, но без крана тут не обойтись. А я вскоре туда
загляну. Как только стемнеет.
- Лады, - успокоившись, проговорил Урбс. - Хотя постой. Ты нашел у него
еще что-нибудь... такое?
- По-твоему, я должен был его на арене обшарить?
- Не на арене. Жилье его ты проверил как следует?
- Я и близко не подходил. Даже не знаю, где обретается...
- Ты что, всерьез? Было ясно сказано: чтобы никаких следов! А там, где он
живет, какие-нибудь следки наверняка есть. С выходом на нас. Или хотя бы на
машинку. Детали там, мало ли что... Немедленно, пока не спохватились, иди и все
обшарь. Живет он, надо полагать, где-нибудь неподалеку от своих скотов.
Просмотри все бумаги, может быть, есть какие-то письма - он ведь наверняка с
кем-нибудь да связан.
- А если не найду?
- Замети все чисто.
- Это как?
- Купи зажигалку за двадцать пять центов... И чтобы ничего не осталось.
Теперь понял?
- Все ясно.
- Сделаешь - доложишь. Перед тем как идти в операционную палату, Урбс
вызвал начальника охраны.
- Ты говорил с этим недоделком?
- С пигмеем? Попробовал.
- И что он?
- Не хочет разговаривать. Молчит. Да я вам сразу сказал: бесполезно. Он с
нами работать не станет.
- А до него дошло, что в случае чего...
- Он вовсе не дурак. Все понимает.
- Тогда кончай с ним. И подготовь парочку контейнеров - из тех, в которых
мы раньше отправляли.
- Попозже. Когда будут отходы, с ними вместе и упрячем. Однако надо будет
и его... разделать. Сами займетесь?
- Только этого не хватало... - поморщившись, пробормотал Урбс. Вздохнул. -
Ладно. У меня две операции, после них подашь его.
- Слушаюсь. Мы что, по-старому будем работать? Не засветимся?
- Не должны. Иди. Пока все, - сказал Урбс и кивнул.
Ему еще предстояло мыться и переодеться для операции. Конечно, с этими
пациентами можно было бы обойтись и без таких тонкостей. Но Урбс привык
выполнять правила. В отличие от законов, соблюдать которые не собирался.
Билеты на борт, вылетавший в Карачи, уже начали регистрировать. Ева крепко
держала Милова за руку, словно боялась потерять его - на сей раз навсегда. Он
обнял ее за плечи, но в этом движении она ощутила какую-то рассеянность, что
ли. Ей стало обидно.
- Все по-мужски, да? - сказала она, и в ее голосе Милов почувствовал
холодок.
- О чем ты, прекрасная женщина?
- О тебе. Весь пыл твой остался там... в машине. И я тебе уже безразлична.
- Господи, глупости какие! - сказал он и поцеловал ее. Ева мотнула
головой:
- Из милости - не надо.
- При чем тут "из милости"... Просто задумался. Прости. Больше не буду.
Она не стала уточнять, чего именно он больше не будет. Знала, что человека
в таком возрасте уже не переделаешь: надо или принимать его таким, каков он
есть, или отказаться вообще. Может быть, последнее? Она решила подумать об этом
позже.
- Все в порядке, - сказала она, - не обращай внимания. Знаешь же, что мне
всегда не по себе в такие минуты... Ладно. А твой самолет когда?
- M-м... Еще не знаю.
- Ты же взял билет на моих глазах!
- Right. Но боюсь, что сейчас придется его сдать.
- Ага! Вот почему ты так любезничал с кассиршей...
- Ева, Господи! Что только тебе приходит в голову!..
- Найди более правдоподобное объяснение.
- Этот циркач. Дрессировщик.
- Вероятнее всего, он уже мертв. Да и какое тебе дело? Ты из другой
полиции.
- Что-то там было не так. Его разбитый талисман слишком напоминал
электронную схему. Сейчас я точно припоминаю: плоские обломки с блестящими
точками... Словно расколотая плата.
- Да тебе-то что?
- Откровенно говоря, сам не знаю. Но, если удастся, попытаюсь найти его
квартиру. Вероятнее всего, он, как и все подобные артисты, живет в своем
трейлере, а в других перевозит носорогов.
- Уже не живет. Жил. И перевозил.
- Ты права, конечно.
- Но, где бы он ни жил, что тебе до него? Не терпится расследовать
убийство в стране, где ты не имеешь на это никакого права?
- Нет, убийством пусть занимаются власти, не собираюсь отнимать у них
хлеб. Но что-то заставляет меня поинтересоваться...
- Твоя хваленая интуиция?
- Я к ней отношусь достаточно серьезно.
- Знаю. Извини. Все равно мне тебя не переубедить - бесполезно... Не
забывай, что мне очень хочется увидеть тебя еще раз, и еще, и еще раз - живым и
даже здоровым. А тебе уже не двадцать лет...
- Мне очень много лет, но я еще не разучился работать. Успокойся: лезть на
рожон я не собираюсь.
Эти слова он произнес по-русски, и она не очень поняла.
- Куда ты не собираешься лезть?
- Не собираюсь нарываться на неприятности.
- Обещай!
- Я имею в виду - излишние. Послушай, а ведь посадка уже заканчивается.
Боюсь, что тебе надо поторопиться.
- Поцелуй меня.
Милов не заставил ее повторять.
Он подождал еще - до той поры, когда далеко за громадными стеклами второго
этажа пронесся 737-й и уже на пределе видимости круто пошел вверх по невидимому
склону; небесный скалолаз. Лишь убедившись, что взлет прошел благополучно,
Милов покинул аэропорт, на стоянке расплатился и сел в машину, свернул к
городу, метров через пятьсот съехал в дозволенном месте на обочину и вылез. Он
обошел джип кругом, словно оглядывая, можно ли в таком виде въезжать в город,
на самом же деле Милов следил, не остановится ли случайно еще кто-нибудь в поле
его зрения, спереди или сзади - все равно. Не заметил. Снова уселся, включил
контроль. Было чисто; за время стоянки никто не подсунул "жучка". Позади солнце
зацепилось за горизонт; еще несколько минут - и упадет тропическая темнота. Он
врубил скорость и поехал, предварительно установив на компьютере цель: все тот
же цирк, представление в котором сегодня завершилось так необычно.
Он вел машину спокойно, но по мере приближения к цели им все больше
овладевал рабочий настрой, иными словами - готовность сталкиваться с
неожиданностями и "укрощать" проблемы. В последний раз он пережил такое
состояние совсем недавно - во время бегства из Приюта Ветеранов. Именно там
начались странности - и продолжаются до сих пор, понемногу увеличиваясь в
счете.
Цирковой караван располагался, как оказалось, совсем недалеко от шатра -
на обширной забетонированной площадке, обнесенной высоким и прочным бетонным
забором, да еще с проволокой наверху. Ничего удивительного в этом не было:
шапито был предназначен лишь для представлений, в нем не было конюшен, зверинца
и других помещений, необходимых при работе с животными. Не так уж редко среди
них появлялись серьезные хищники, и забор нужен был не для того, чтобы
предотвратить похищения, а наоборот - обезопасить людей от какого-нибудь
хищного беглеца. Не смог бы тог преодолеть и крепкие, массивные ворота.
Перемахнуть через такое заграждение, даже имея при себе весь нужный для
этого наряд, Милову вряд ли удалось бы. Будь он годиков на десять-пятнадцать
помоложе... Но и тогда подобная эскапада вряд ли закончилась бы успешно.
Площадка была хорошо освещена, в городке между трейлерами го и дело проходили
люди: до сна было еще далеко. Милов, впрочем, и не собирался штурмовать
крепость с негодными средствами. Он старался действовать везде, не выходя за
рамки закона, что было совершенно естественно для полицейского.
Оставив машину на стоянке перед цирком, он, ни от кого не скрываясь,
направился к воротам. Предъявил полученное по факсу удостоверение Интерпола и
был почти сразу пропущен. Его не спросили о цели визита: похоже, здесь, как и
во всем мире, полиция предпочитала задавать вопросы, а не отвечать на них.
Милов воспользовался этим своим правом и спросил, где располагается
трейлер дрессировщика. Ему объяснили.
- Но полиция там уже была.
- Знаю, - кратко ответил он и двинулся в указанном направлении.
Вскоре он увидел нужный ему трейлер; дверь его была опечатана. Иного Милов
и не ожидал. Он прошел дальше; следующие два, той же окраски и с той же
размашистой надписью "Morgan's Marvellous Rhinos", явно предназначались для
рогатых артистов. Задние двери первого фургона были приоткрыты. Милов осторожно
заглянул. Там было пусто. Интересно. Видимо, с животными в отсутствие
дрессировщика никто так и не смог справиться. Что же, они до сих пор топчутся
на манеже? Или их просто пристрелили, усыпили - короче говоря, избавились? Были
ли у Моргана (фамилия, решил Милов, скорее всего артистический псевдоним)
ассистенты? Шоферы? Даже если дрессировщик сам водил свой трейлер, то самое
малое еще двое должны были обслуживать фургоны. Где они сейчас? Дают показания
в полиции либо сидят в ближайшей пивной, пытаясь понять, что же им теперь
делать?
Ладно, водители сейчас были не самое главное. Милов вернулся к жилому
трейлеру. Поднялся по металлическим ступенькам. Ножом осторожно отковырнул
печать - она повисла на шнурке: пластиковая, массивная, добротная. Дверь
оказалась запертой. Большая сумка Милова осталась в машине, но малую он
предусмотрительно захватил с собой; набор отмычек находился в ней. Милов даже
не стал оглядываться, не видит ли его кто-нибудь: он вел себя, как человек,
имеющий полное право на подобные действия. Замок оказался простеньким. На
всякий случай дверь за собой Милов запер. Через окошки в помещение падал
тусклый свет с площадки; пока этого было достаточно, но Милов приготовил
фонарик. Когда глаза привыкли к полумраку, он осмотрелся.
Маленький сейф. Плита и стенные шкафчики, большой газовый баллон. О'кей.
Начнем осмотр.
Милов начал со шкафа; там находилось то, что и полагалось: два костюма,
несколько пар джинсов, рубашки, белье и еще один, видимо, полный комплект
артистического наряда. Туфли, сапоги. Все. Милов перешел к столу. Здесь
пришлось воспользоваться фонариком. Бумаги были главным образом деловые: копии
контрактов, счета за продовольствие для людей и животных, старый авиационный
билет. Милов, бегло глянув на него, нахмурился, сунул билет в карман. В другом
ящике хранились большая "беретта" и коробка патронов. Милов поколебался;
пистолетов у него целых два, был и автомат - все в джипе, в тайнике. Но и
бросить такое добро он не мог - пистолет сунул за пояс, патроны - в малую
сумку. С сейфом пришлось повозиться подольше, но в конце концов и он уступил. В
металлическом ящике оказалось несколько писем, немного денег - триста долларов
двадцатками и полсотни фунтов; оставлять деньги всегда жалко, однако взять их
невозможно: сейчас Милов был, конечно, взломщиком, но вором - нет. Теперь он
запрет сейф, и тогда...
Он не закончил ни мысли, ни действия. Насторожился. Мягко, на цыпочках,
отошел к газовому баллону, пригнулся, рука сама вытащила "беретту" из-за пояса.
Судя по звукам, кто-то пытался отворить заднюю дверь трейлера. Не пошел
нормальным путем - значит, не хотел быть замеченным: со стороны торца темнее и
заслон есть в виде другой машины. Мгновение Милов думал. Любопытно, конечно,
однако совершенно ни к чему сейчас попадать в историю, будь то даже простая
драка. Может, конечно, лезет просто любитель поживиться - из здешних, знающий,
что хозяин его не остановит. А может быть, и... Нет, лучше понаблюдать со
стороны.
Вооружившись этим, Милов подкрался к той, в которую вошел сам, беззвучно
отпер, приотворил чуть, выглянул одним глазом: вокруг тихо и пустынно. Он
выскользнул, закрыл за собой дверцу, запирать не стал - некогда было, да и
незачем, - на четвереньках пересек проход и оказался под трейлером, стоявшим
напротив. Отсюда Милов решил понаблюдать.
Несколько минут все было тихо; света вломившийся не зажигал и действовал,
похоже, по тому же сценарию. Потом послышался глухой удар. Представив себе
обстановку, Милов решил, что вор, не пытаясь вскрыть сейф, решил захватить его
с собой, не удержал в руках и почти с маху опустил его на пол. Ну что же,
нормальный ворюга. Задерживать его Милов не собирался - его уже интересовало
другое.
Он вылез из-под чужого трейлера с другой стороны, выпрямился, отряхнул
колени и пошел. Сориентировавшись, изменил направление. Оказалось, что
площадка, как и окружавший ее забор, в одном месте примыкала к шатру и там были
ворота, через которые, как и следовало ожидать, артисты попадали в цирк.
Носороги, в частности. Раз в фургонах их нет, нельзя упускать возможность
заглянуть на арену.
Ворота, против ожидания, оказались незапертыми, и Милову пришло в голову,
что таким путем - через пластиковый шатер - можно было проникнуть на трейлерную
площадку значительно проще, чем через ворота даже с необходимым документом.
Под куполом было тихо и темно, однако Милов до поры не включал фонарика:
путь отсюда на арену шел по прямой. Ой двигался медленно, осторожно, держа в
одной руке фонарик, а в другой на всякий случай пистолет; заметно усиливающийся
запах подсказывал ему, что он идет верно.
Они и на самом деле оказались тут - все четыре носорога. Однако они уже не
переминались с ноги на ногу и бока их более не вздымались ритмично. Четыре
тяжеленные туши лежали, оттащенные, наверно, с помощью лошадей к краю манежа.
Все они были мертвы, и Милов не без грусти подумал, что иного пути у циркового
люда, видимо, не оставалось. Возможно, во время выступления животные вели себя
так послушно благодаря наркотикам, но, когда действие препарата пришло бы к
концу, никто не предсказал бы, что они могли натворить.
Только теперь Милов включил фонарик, до предела приблизив его к голове
ближайшего носорога. Он знал, что именно хотел увидеть, и память не подвела
его: плотно вжатый в песок тяжелой носорожьей головой, чуть-чуть краешком своим
отблескивал тот самый амулет, что находился на груди укротителя во время
исполнения номера. Достать его было очень трудно даже сейчас. Пришлось, вытащив
нож, подкапываться под щеку и потом бережно вытаскивать блестящую штучку.
Милову показалось при этом, что носорог укоризненно взглянул на него одним
глазом, но это лишь показалось, разумеется, просто свет фонарика на миг
отразился в глазном яблоке.
Сейчас, конечно, недосуг, но Милов не удержался от искушения разглядеть
эту вещь повнимательнее. Да, как он и предполагал, она лишь внешне смахивала на
амулет, на самом же деле то был электронный прибор. Прибор для работы с
носорогами? Любопытно... Если с его помощью управлялись животные, если это
передатчик сигналов, то должны существовать и какие-то приемники. Где они?
Металлический шар, надетый на рог, делающий острое природное оружие как бы
менее опасным. Допустим. А еще что? Так, от него идет проволочка. Уходит в
череп носорога. Интересно выяснить, к чему она там присоединена, но пытаться
проникнуть внутрь носорожьей головы при помощи ножа бесполезно, даже если бы он
располагал временем.
Милов же чувствовал, что нужно торопиться, хотя сам не понимал, почему.
Он попробовал снять металлический шар с рога, однако украшение было
насажено прочно. Все то же ощущение дефицита времени заставило его отказаться
от этого намерения. Бережно уложив приборчик в сумку, Милов выключил фонарик и
направился не к выходу, а к щели, откуда они с Евой выбрались после
представления.
Тут никак не обойтись без фонарика. По привычке Милов держал его чуть
поодаль, отведя руку. Поэтому первая пуля ударила в песок. Вторая же - туда,
где находилась грудь Милова долю секунды тому назад. Однако за это мгновение
тот успел, перекатившись, оказаться уже в другом месте и замереть, вытянув руку
с пистолетом. Он упрекнул себя в том, что не услышал первого выстрела, и высоко
оценил глушитель оружия стрелка.
Неизвестный, в свою очередь, притаился, выжидая неосторожного движения
Милова. Он был настроен серьезно: по пустякам не стреляют в ночных посетителей
цирка. Подумав так, Милов тоже настроился по-деловому, убедившись в том, что
ухватился за краешек опасного преступления.
Он был терпелив и мог бы пролежать, подстерегая стрелявшего, хоть до
самого утра, но понимал, что с рассветом здесь снова окажется полиция. Встреча
с ней на этот раз помешала бы плану, который начал уже складываться в его
сознании; противника же это как раз устроило бы.
Милов сосредоточился; он знал, что если стрелок не слишком хитер, то уже
через пару минут Милов найдет то место, где тот залег, даже не видя и не слыша
его. Способность эта, развитая упражнениями, уже раз-другой выручала его.
Правда, прибегал он к ней уже давненько. Но иного сейчас сделать просто не мог.
Однако ему не пришлось использовать свое умение.
Снаружи - с той стороны, где находилась площадка с трейлерами, -
послышался взрыв. В шатре заметно посветлело: пластик пропускал свет, хотя и
немного.
Стрелок обладал меньшей выдержкой, чем Милов, и при этом грохоте он чуть
приподнял голову.
Пистолет у Милова был чужой, неизвестно как пристрелянный. Он решил
рискнуть, нажав на спуск почти одновременно с движением возле лежавших
носорогов.
Выстрелив, Милов снова переместился. Ответа не последовало. Тогда он
осторожно пополз в том направлении и тут же остановился: вдалеке послышались
сирены пожарных, а может быть, и полицейских машин. Пламя за шатром все
разрасталось, кричали люди.
Было бы очень интересно вплотную познакомиться
...Поділитися у соцмережах
