Жанр: Научная фантастика
Сокровища звезд
...нку!..
Вы же понимаете, что отделаться от меня невозможно. Я не спрашиваю вас - кто
вы? Мне это неинтересно. Знаю, что вы- благородные люди и совершаете подвиг.
Я не стремлюсь приобщиться к вашему миру, хотя желаю этого. Вы не пустите
меня, потому что избираете себе товарищей сами... Но я смогу отказаться от
своих убеждений лишь после того, как найду им подтверждение.
- Зачем это тебе, Мамонт? - Авега приблизился к нему, отвел собаку.- Ты -
изгой, и всякие знания не утешат тебя, а вызовут целый поток нового и
пустого любопытства. Ты станешь метаться еще больше. В конце концов тебя
объявят сумасшедшим. Зачем тебе это?
- Не хочу оставаться изгоем,- на выдохе проговорил Русинов.
- Но ты не можешь быть гоем, хотя я вижу твое желание стать полезным и
искупить свою вину.
- Гой - это состояние духа?
- Духа и разума.
Русинов опустился на лавку и несколько минут сидел молча.
- Альфред Розенберг извратил эти качества,- объяснил Авега.- И сделал их
расовым признаком истинных арийцев. Гесс прекрасно знал, что это не так, но
согласился с ним. Таким образом, они создали политическую партию, не имеющую
ничего общего с Северной цивилизацией, как ты ее называешь. Все изгои не
ведают рока и потому заменяют его партийным единством и братством. Но никому
не удавалось избегнуть рока!
- Однажды Авега мне сказал,- Русинов оживился.Сказал одну фразу... Я
долго не мог истолковать ее. "Рок тебе- не соль носить на реку Ганга, но
добывать ее в пещерах".
- Он тебе так и сказал? - неожиданно послышался из глубины помещения
низкий женский голос.
- Да! - Русинов машинально встал.
- Подойди ко мне! - велела женщина.
Он смело пошел на голос и вдруг понял, что в помещении находятся еще
несколько человек,- они расступались перед ним, давая дорогу. Через
семнадцать шагов Русинов остановился.
- Ближе,- сказала она.
Сделав еще четыре шага, он встал, чувствуя, что женщина на расстоянии
вытянутой руки.
- Повтори еще раз,- попросила она тоном, более мягким.
- "Рок тебе - не соль носить на реку Ганга, а добывать ее в пещерах".
- Почему ты об этом никому не сказал? Русинов понял, что все диалоги его
с Авегой, записанные в отчетах и на магнитных лентах, известны
гоям-хранителям.
- Это касалось лично меня,- пояснил он.- И никак не относилось к тому,
чем я занимался в Институте. Мне так казалось... Велел посмотреть на солнце,
затем спросил, куда указывает луч солнечного пятна...
- Довольно,- оборвала его женщина.- Откуда у тебя эта вещь?
- Я не вижу какая...
- Та, которую ты назвал нефритовой обезьянкой.
- Мне ее передала Ольга Аркадьевна Шекун, сестра Андрея Петухова,-
ответил Русинов.
- Она рассказала тебе, каким образом к ней попала Утешительница?
- Да, незадолго до смерти...- Женщина замолчала, и у Русинова возникла
шальная мысль- не Лариса ли это? Не дочь ли Петухова, уведенная отцом в
сорок четвертом году?
- Кто еще, кроме тебя, видел Утешительницу? - спросила женщина.
- Иван Сергеевич Афанасьев, мой друг, которому я полностью доверяю,- он
помедлил и добавил с требовательностью: - Верните мне эту вещь.
- Зачем?
- Она утешает мой разум.
- Пусть Утешительница останется у нас,- решила она.- Это опасное
свидетельство, не нужное пока изгоям. А взамен я утешу твой разум иным
средством. Поедешь со мной.
Русинов ощутил на предплечье мужскую руку. Сейчас же последовал приказ:
- Иди рядом!
Это был уже другой человек. Русинова вывели из помещения - над Уралом
вставало солнце: перед глазами стояло белое пятно. Они долго шли по
косогору, без дороги, по мокрой от росы каменистой земле, пока не очутились
на лесовозном волоке, возле грузовой машины. Провожатый открыл перед ним
дверцу, велел забираться в кабину. Сам же сел за руль.
- Давай позавтракаем,- вдруг предложил он как-то уж очень по-свойски.
Зашелестел газетой и сунул в руки бутерброд с маслом и колбасой. Русинов с
удовольствием стал есть.
- На, держи! - Провожатый подал в руку пластмассовый стаканчик с чаем.-
Всухомятку-то, поди, не очень лезет...
Этот бытовой разговор о пище сейчас казался странным и неестественным
после допроса, хотя, казалось бы, все должно быть наоборот. Они позавтракали
и ждали еще минут сорок, прежде чем пришла женщина.
- Поехали,- распорядилась она, усаживаясь в кабину, которая оказалась
просторной даже для троих.
Русинов старался сориентироваться по солнцу, однако вовремя спохватился и
перестал вертеть головой: всякие его попытки сейчас узнать более положенного
насторожили бы гоев. Он не видел их лиц, и повязка, кроме всего,
существовала как гарантия остаться неузнанными, если придется встретиться
где-то в другом месте и при других обстоятельствах. Он был изгоем - чужим
для них, непросвещенным, темным, ибо "гой" с древнего арийского языка
переводилось как "имеющий в себе свет", "несущий свет, лучистый", и потому в
сказках всякому доброму молодцу при встрече задавался вопрос - гой ли ты
есть? Утратившему светоносность человеку вместо посоха-луча полагалась
клюка, сучковатая палка- опознавательный знак всякого путника-изгоя,
обреченного брести по миру без Пути.
Удел беспутных изгоев - искать свет, и потому Русинов не отрицал
предначертаний рока... Часа полтора машина качалась и прыгала на камнях по
волоку, причем все время вниз, с горы, затем выехала на наезженную дорогу,
кое-где покрытую бетонными плитами.
Русинов долго боролся с дремотой, однако через час его укачало. Проснулся
он от громких голосов: водитель-провожатый с кем-то разговаривал из кабины.
Рядом урчала еще одна машина.
- ...Объезжай справа, там сверток есть,- услышал он чей-то совет.- А на
косом речка загремела, но ты пройдешь.
- Там лес-то возят? - спросил провожатый.
- Нынче не возили, молдаване уехали...
- А-а... Володьку Шишова видишь, нет?
- Давно не видел! Да, говорят, опять поддавать начал. Будто устроился
бетонщиком в какую-то фирму. Деньги появились...
- Ну, понятно! Увидишь, привет передавай!
- Добро!.. А чего это у тебя мужик забинтованный сидит? Глаза выбил, что
ли?
- Да нет, говорит, загноились... На свет больно смотреть!
- А, знаю! - откликнулся встречный.- У меня было, только забыл как
называется... Крепким чаем мыть надо.
- Ему уже чем-то промыли в больнице... Слушай, а после молдаван там
солярки не осталось в бочках?
- Ну! И бочки-то увезли! Сами побирались...
- Попятно!.. Ну, бывай здоров!
Обе машины взревели дизелями, и снова затрясло по проселку. Опять было
странно слышать какой-то бытовой житейский разговор. Повязка на глазах как
бы отключила его от существующего мира, и создавалось впечатление, что он,
Русинов, посторонний в нем человек, подвешенный между небом и землей: не гой
и не изгой...
Скоро провожатый свернул на лесовозную дорогу и потянул в гору, часто
переключая передачи. Женщина все время молчала и тоже несколько раз начинала
засыпать - голова ее стукалась о плечо Русинова. Похоже, ехали они целый
день, потому что белый свет, проникающий через повязку, медленно стал
сереть, когда машина остановилась. Водитель помог ему спуститься на землю.
- Возвращайся назад,- велела ему женщина. Провожатый тут же запустил
двигатель, развернулся и уехал. Стало тихо и по-вечернему прохладно.
- Подожди здесь,- приказала она и куда-то ушла. Через несколько минут
вернулась с мужчиной, который тут же дал в руки Русинову конец ремня.
- Иди смело, не бойся. Только поднимай выше ноги. Они двинулись в гору, и
снова без всякой дороги. Кругом чувствовался лес, не тронутый вальщиками, но
довольно редкий. Под ногами пружинил мох с редкими островками щебня. Новый
провожатый на ходу подал Русинову фляжку с отвинченной пробкой, вода была
ледяная и напоминала по вкусу березовый сок.
Через час окончательно стемнело, а они все шли и шли на подъем. Наконец,
перебравшись через развал камней, Русинов почувствовал, что начинается
распадок - впереди чудилось пространство, даже показалось, где-то шумит
речка. Провожатый усадил его на камень, а сам спустился ниже. Послышался
шорох щебня под его ногами, тихо звякнул металл. Возле Русинова оказалась
женщина, потянула ремень.
- Ступай за мной.
Он сделал несколько шагов и вдруг ощутил, что вступает в какой-то проем,
- пространство сомкнулось над головой, а сзади снова раздался звон железа,
глухой толчок воздуха по барабанным перепонкам, после чего наступила полная
пещерная тишина.
- Иди спокойно, во весь рост,- предупредила женщина, и сквозь бинт
забрезжил колеблющийся свет фонаря.
Камни с пути были убраны, однако неровности почвы то и дело заставляли
спотыкаться либо проваливаться в какие-то ямы. Он ободрал козонки пальцев,
ссадил себе голень, но почти не ощущал боли. В двух местах женщина велела
ему встать на колени и двигаться на четвереньках. Лазы были настолько
тесные, что в одном пришлось ползти метров двадцать. Примерно через час они
остановились в зале, и Русинов услышал сначала гулкие шаги впереди, затем
увидел пляшущий луч.
- Идем! - сказала женщина.- Осторожно, под ногами камни.
Теперь впереди было два луча: встретивший их неведомый человек даже не
подал голоса. Русинов ступал наугад и потому несколько раз упал, прежде чем
поступила команда стоять. Встретивший- судя по сильным рукам, муж-чина -
разрезал бинт на голове.
- Снимай!
Русинов сорвал, сдернул тугую повязку и прищурился. Свет тусклого фонаря
показался ослепительно-ярким. Луч выхватывал из темноты почти круглую дыру в
полу возле камня.
- Лаз видишь? - спросил невидимый мужчина.
- Вижу.
- Садись и спускай ноги,- приказал он.- Там деревянный желоб. Внизу
подождешь.
Он сел на край, опустил в дыру ноги и вначале ощутил бездну. Заломило в
спинном мозгу... удерживаясь руками, спустился ниже- ноги нащупали опору.
Желоб оказался узким и дощатым, как гроб. Это был так называемый шкуродер -
через несколько метров загорела кожа на спине и ягодицах. Русинов съехал
вниз и попал ногами на что-то мягкое. Ощупал - сложенный во много раз кусок
войлока...
В полной тишине время шло медленно, и возбужденная пещерой память о
Кошгаре навевала тревожные, искрами проскакивающие мысли - стоит там,
наверху, завалить глыбой лаз, и будет самая лучшая в мире тюрьма. Без фонаря
в неизвестной пещере никогда не найти другого выхода... Однако в горловине
лаза заметался луч, и скоро по шкуродеру съехал встретивший их мужчина. Лица
не рассмотреть: за светом фонаря как за ширмой...
- Ступайте за мной,- скомандовал он.- Отдых- через каждые тридцать минут.
И замелькало перед глазами - летающий по стенам свет, ходы, полости,
лазы, словно чувала русской печи, высокие залы, узкие дыры со шкуродерами,
деревянные лестницы куда-то вверх, резкие повороты и каменные развалы.
Пещера была сухая, рубаха и куртка промокла от пота насквозь, хотелось пить,
в ушах метрономом стучала кровь. Через четыре остановки на пятиминутный
отдых Русинов понял, что без проводника отсюда не выйти и с фонарем и с
запасом продуктов. Лабиринт был потрясающим по сложности. В стенах зияли
черные провалы каких-то ответвлений, иногда на пути возникал заваленный до
кровли зал и приходилось карабкаться между глыбами и огромными блоками либо
пробираться на четвереньках по двум связанным бревнам, висящим над неведомой
пропастью. Но вместе с тем эта бесконечная пещера была обжитой,
исследованной и исхоженной, ибо идущий впереди человек безошибочно
ориентировался во всех хитросплетениях путей и перекрестков.
После девятого "перекура" на пути неожиданно оказалась маленькая,
срубленная из тонких бревен избушка всего в метр высотой. Провожатый открыл
дверь, осветил внутренность этого строения и приказал:
- Спать!
Русинов вполз на четвереньках и повалился на толстый войлок. Провожатый
подал ему большую флягу с водой и, когда Русинов напился до бульканья в
желудке, укрыл его одеялом. Сон пришел почти мгновенно и длился, показалось,
столько же. Заботливый проводник растряс его, высветил маленький столик,
приколоченный к стене,- хлеб, нарезанная пластами копченая свинина и крупные
головки лука.
- Ешь! - выключил фонарь.
Ели в полной темноте, и руки их иногда натыкались друг на друга, когда
брали пищу со стола. Запивали из одной фляги, по-братски, хотя были
совершенно чужими и разными людьми. Русинов так и не видел лица провожатого,
умело скрываемого за лучом света, раза два лишь в отсветах мелькнула
небольшая аккуратная бородка.
После еды они выбрались из избушки, провожатый прикрыл дверь, и только
сейчас, в косом свете, Русинов рассмотрел знакомый знак, начертанный на
досках. Точки были с правой стороны от вертикальной линии - знак жизни...
Он приготовился к новому маршу по бесконечным ходам- после сна болели
колени и локти, однако через три остановки провожатый вывел его в круто
падающий канал с низкой кровлей, спустился сам и, подстраховав Русинова,
велел обождать. Ушел на ощупь, без света, но через четверть часа в
приземистом, как угольная лава, зале замелькали два фонаря. Пришедший с
проводником человек был медлителен и, наверное, стар. Голос был тихий и
бесцветно-вялый.
- Ну, пойдем, Мамонт.- Он осветил его лицо.- А ты же еще совсем
молодой... И глаза еще зеленые...
Он убрал луч и тихо прошагал вперед. Его темнеющая на световом поле
фигура была угловата и по-стариковски костлява. Скоро он вывел на
тротуарчик, сбитый из двух струганых и старых досок, и зашаркал по ним
мягкими, поношенными валенками. За поворотом, в небольшом зальчике,
оказалась еще одна избушка, только повыше и попросторней, а над плоской
крышей торчала высокая, сложенная из дикого камня печная труба.
А еще Русинов заметил вдоль одной стены зальчика высокий штабель ящиковзнакомых,
окрашенных в защитный цвет с металлическими застежками крышек:
обычно в таких ящиках хранилась взрывчатка. От каждого шел тонкий кабель,
которые внизу собирались в один пучок. Казалось, ящики опутаны тенетами...
Луч света лишь на секунду выхватил их из темноты, и Русинов догадался, что
это такое, много позже: запечатленные зрением ящики долго стояли в глазах...
Старик достал с крыши длинный предмет, похожий на трубу с двумя
приваренными железными ручками, и, опираясь на него, как на посох, повел
Русинова по низкому ходу. Метров через сто в луче фонаря показалась
деревянная, с коваными железными полосами дверь.
- Ну вот, Мамонт, сейчас и увидишь сокровища,- как-то обыденно проговорил
старик, вставил трубу в невидимое отверстие и покрутил за ручки.- Я тебе
свет включу, а сам не пойду. Иди один. Да смотри, далеко не уходи. Чего
доброго, заблудишься...
Он отворил дверь, пригнувшись, протянул руку и повернул выключатель -
впереди забрезжил тускловатый свет невидимых лампочек.
Еще не перешагнув порога, Русинов ощутил гулкое биение сердца и жар
крови, сначала опаливший лицо, затем остывший и собравшийся холодным комком
в солнечном сплетении...
22
Скрыть обстрел вертолета, как ни старались и как того ни хотели, не
удалось. Техники получили хорошие деньги в марках и за одну ночь заклепали,
закрасили все пулевые пробоины, однако к обеду следующего дня в
Красновишерск свалилась с неба специальная комиссия, а затем приземлились
три военных вертолета - пятнистые, как жирафы. На сей раз ОМОНа уже не было:
из вертолетов высыпал десант- здоровые парни в камуфляжных одеждах, в
бронежилетах и касках, напоминающих скафандры, и обвешанные оружием с ног до
головы. Всех, кто оказался в обстрелянном вертолете, тщательно допросили, и
скоро в район Кошгары отправились два военных вертолета. Третий остался в
качестве резерва.
Иван же Сергеевич проводил свое следствие. Через Августу он условился с
Савельевым о встрече и скоро по пути с аэродрома посадил его в свою машину.
Савельев сразу поклялся, что обстреляли вертолет не его люди и что пока у
него нет никаких сведений о лесных стрелках. Он был напуган поворотом
событий, ибо оказалось, что не такой уж мощный у него контроль в регионе,
если средь бела дня некие злоумышленники палят по низко летящим вертолетам и
бесследно растворяются в тайге. Однако ответственность автоматически ложится
на его, Савельева, людей, и, возможно, всю Службу уже объявили вне закона.
Он был еще уверен, что профессиональные разведчики минуют все засады и
посты, расставленные десантом, и сумеют сохранить себя, отсидеться и
отлежаться, однако опасался за какие-то свои тайники с запасами
продовольствия и средства связи, которые можно легко засечь и обнаружить.
Прежний гонор с Савельева слетел в один миг, и Иван Сергеевич уловил
знакомые потки в его голосе, когда ученик был учеником и подчиненным.
Правда, он хорохорился и обещал в суточный срок отыскать стрелков и
поставить их под автоматы десанта.
Это был очень удобный момент, чтобы сломать Савельева, заставить его
подчиняться, согласовывать все действия с Иваном Сергеевичем, а самое
главное, вынудить, выкрутить у него из рук прямую связь с руководителем
Службы. Савельев не хотел отдавать свои полномочия, ему нравилось оставаться
"батькой Махно" и вести свою игру, но уже не прямую, а самую действенную -
что-то вроде молчаливого шведа. Похоже, он умнел на глазах и теперь
наверняка замышлял использовать обстрел вертолета в своих интересах.
Например, выявить стрелков и сдать их шведам, таким образом вновь обретя их
доверие и расположение. А потом, в самый решительный момент, вообще
отстранить их от дела.
Во всяком случае, события развивались для Ивана Сергеевича весьма
благополучно. Пулевые пробоины еще раз доказали состоятельность доводов и
аргументов: в России не работали ни принципы, ни законы, пригодные для
"цивилизованного" Запада. Помимо того, Иван Сергеевич получал относительную
свободу действий. Референт, скрывая удовольствие, согласился, чтобы поиск
Мамонта Иван Сергеевич вел один и по своему усмотрению. Можно было не брать
с собой даже секретаршу. Пули, выпущенные по вертолету с Кошгары, неожиданно
выбили искры даже у молчаливого шведа. Он официально заявил, что если Мамонт
согласится сотрудничать с фирмой "Валькирия", то может ставить любые условия
и рассчитывать на неограниченное материальное вознаграждение. Слово "да"
мгновенно делало из Мамонта собственника старого, рыцарского замка в Швеции
стоимостью в три миллиона долларов, открывало счет в банке на такую же сумму
и, разумеется, давало право шведского гражданства. Ни одного русского
специалиста в разоренной России не покупали с такой щедростью. Правда,
молчаливый Джонован Фрич тут же поправился и сообщил, что Ивана Сергеевича
ожидает вознаграждение ничуть не меньшее.
Пока в горах рыскали десантники, ни о каких полетах и поисках Мамонта
нечего было и думать. В первый день военные вертолеты вернулись на ночевку в
Красновишерск. На следующий день пришло сообщение, что утром на засаду в
районе Кошгары вышел какой-то неизвестный с автоматом, при задержании оказал
сопротивление и был убит. В перестрелке был тяжело ранен один десантник, а
другой во время схватки сломал ключицу. Старики начали стаскивать доски,
пустые ящики и городить себе за аэродромной оградой нечто похожее на шалаш.
К обеду с Кошгары доставили раненых десантников и убитого бандита. Им
оказался человек лет сорока пяти, бородатый, почти беззубый и, как определил
врач-эксперт, глухонемой при жизни. Труп дактилоскопировали и уже вечером
установили личность - некто Филиппов, судимый десять лет назад за
распространение порнографии, освободившийся из лагерей Ивделя, но так и не
доехавший до своего постоянного места жительства, где обязан был стать на
учет и под административный надзор. Стрелял по совершенно неясным мотивам,
скорее всего, из хулиганских побуждений, либо невероятной глупости- если
есть автомат в руках, почему бы не попробовать: попаду- не попаду? Эксперты
по оружию установили, что автомат "чистый", не украден, не захвачен, а
изготовлен на Тульском заводе как левый товар - без номеров и клейм.
Десантники обложили весь район, перерезали все мало-мальски проезжие
дороги и на пятый день выловили еще одного, правда, не вооруженного, но
очень интересного с криминальной точки зрения человека по фамилии Лобанов
Александр. Четырежды судимый, но имеющий вид на жительство, лесной скиталец
занимался химподсочкой. Специальная группа следователей военной прокуратуры,
находящаяся в Красновишерске, "крутила" его несколько дней, но никаких улик
против него не было. Лобанов опознал убитого Филиппова, да и запираться не
имело смысла: бандит и мертвый источал запах живицы, и борода его, давно не
мытая керосином, склеилась и свалялась от сосновой смолы. Серогон рассказал,
что эксплуатировал Филиппова как раба, когда тот приходил к нему в барак
голодный и холодный. Работал за кормежку и чай, немного отъедался и снова
куда-то убегал на несколько месяцев. Автомат Филиппов украл из какой-то
машины не нашего производства еще в прошлом году, чтобы бить лосей. Одним
словом, держать и "колоть" его было бесполезно, и Лобанова отпустили. Но он
начал возмущаться и требовать, чтобы его отправили на вертолете назад, в
свой барак, что он терпит убытки, потому что его раба убили, а сам он теперь
не успеет снять живицу с подсеченных сосен. В качестве компенсации он начал
требовать центнер чая, и его действительно пришлось забрасывать обратно в
лес вместе с десантниками.
Операцию по ликвидации террористической группировки уже решили
заканчивать, сойдясь на том, что обстрел вертолета произвел Филиппов -
псих-одиночка, однако накануне свертывания засад и секретов поступил
тревожный сигнал. Два прапорщика - а всю десантную группу составляли опытные
офицеры и прапорщики спецназа- неожиданно исчезли, и в условленный срок они
не вышли на связь. Они контролировали малозначащую лесовозную дорогу на
пересечении ее небольшой речкой. В этот пункт срочно выслали резервную
усиленную группу, десантников спустили на специальной веревке, а вертолет
остался в воздухе, барражируя над районом - для оказания огневой поддержки.
Через пару часов исчезнувших прапорщиков обнаружили на берегу речки. Оба
были раздеты догола и пьяны до невменяемости. Вооружение, амуниция и одежда
- все оказалось в полной сохранности. Нашедшие пропавших хотели скрыть факт
пьянства товарищей- жалко ребят, устали сидеть в лесу! - однако, когда
попытались разбудить их и привести в чувство, услышали в свой адрес такое,
что сразу пропала охота спасать честь мундира. Пьяниц перетащили к месту,
где мог приземлиться вертолет, загрузили на борт, доставили в Красновишерск
и сдали на руки командирам. Протрезвевшие, они несли полную околесицу. Будто
на речке оказались два рыбака с удочками и рюкзаками - очень веселые и
компанейские ребята. Прапорщики, однако же, проверили у них документы,
обыскали вещи и ничего подозрительного не обнаружили. В этом случае они
обязаны были записать все их данные и будто бы записывали, но почему-то
фамилий их не обнаружилось в записных книжках. Рыбаки отошли с дороги и
стали ловить рыбу, причем клев оказался невероятным: за какой-то час - целое
ведро! Дело в том, что прапорщики от скуки и сами пробовали рыбачить в этой
речке, но ничего не поймали. Потом проезжавший шофер лесовоза объяснил, что
эта речка возникает после дождей и скоро пересыхает. А тут великолепная
форель! Да как берет!.. Эти удачливые рыбаки сварили уху и позвали
прапорщиков. Конечно же, на службе они пить не хотели, но как-то выпили пом
имо своей воли и всего-то по стакану. И водка была какая-то очень уж
вкусная, такой просто никогда не пивали. Потом произошло полное отключение
сознания. Зачем раздевались, купались ли в речке- не помнят. Единственное,
что осталось в памяти,- это какие-то нездоровые лица рыбаков - мешки под
красными глазами, и на бутылке с водкой "Распутин" всего одно изображение
Григория - только внизу.
Когда Иван Сергеевич услышал эту историю, мгновенно вспомнил
бедолагу-пилота, но, естественно, промолчал. Командиры групп тоже не
предавали огласке этот случай с прапорщиками, да и вертолетчики о своем
пилоте помалкивали. Никому не было выгодно, поэтому странные рыбаки
оказались вне внимания военной прокуратуры. А Ивана Сергеевича это
совпадение потрясло. Он почуял, что за этими рыбаками-пришельцами стоит
некая четвертая сила, действительно контролирующая обстановку в регионе.
Однажды утром военные вертолеты загрузились оборудованием и личным
составом, поднялись в воздух и улетели. Операция была закончена, и можно
опять приступать к поискам Мамонта. Но вдруг уперлись вертолетчики. Они
потребовали пересмотра контракта в связи с появившимся риском при полетах.
Стоимость одного летного часа увеличивалась ровно в пять раз. Кроме этого,
любой ущерб, в том числе и моральный, гарантированно возмещался в валюте.
Иван Сергеевич серьезно опасался, что летчики, нащупав золотую жилу, сами
могут устраивать катастрофы и обстрелы.
Можно было вылетать, но Иван Сергеевич медлил: Савельев через своих людей
обязался установить точное местонахождение Мамонта. Однако облавы в регионе
парализовали его Службу, и тепер
...Закладка в соц.сетях
