Жанр: Научная фантастика
Сокровища звезд
...объявил войну.
"Иезуит" - твой противник!
- Скажи, Джейсон, а ты не знаешь человека по имени Рональд Бергман?
- Нет... Не слышал! Я знаю Барлетта! И Бейлесса... Над Америкой
поднимаются черные вертолеты. Они уже летают. Они разминают крылья. Это его
вертолеты! Я видел черные вертолеты над Президио!
Глядя на пехотинца, можно было бы назвать его сумасшедшим, но его мания
не укладывалась в привычные рамки.
Таких людей на Руси обычно называли блаженными...
19
Больше месяца Иван Сергеевич Афанасьев пролежал в гадьинской больнице и
почти беспрерывно - под капельницей. Ему вымывали, выщелачивали из крови
невероятно устойчивый препарат Тойё, обнаружить который невозможно оказалось
никакими видами анализов. Попадая в кровь, он как бы становился ее частью и
медленно подтачивал сознание. А то, что этот яд, разложившись на
составляющие, все еще бродит по организму, Иван Сергеевич ощущал по
приступам страха, как только касался мыслью своего бывшего хозяина, которого
и на свете-то уже не было.
После того, как через кровь и плоть прокачали десятки литров жидкостей и
растворов, стало ясно, что препарат таким образом из организма не вывести.
Тогда ему сделали полное переливание крови и на какой-то период болезненные
симптомы исчезли. Тойё перестал возникать в сознании как его полный и
безпредельный владыка-хозяин, против воли которого нельзя выступать даже
мысленно. Иван Сергеевич уж было воспрял и запросил выписки, но на следующее
же утро, проверяя собственное состояние, он почувствовал себя в роли
преданного пса...
Вероятно, яд действовал на клетки коры головного мозга, оседая там в виде
шлаков. Вместе с навязчивым страхом начали развиваться странные психические
способности. Например, стали повышаться возможности памяти, он обнаруживал,
что помнит и может поминутно разложить все события, произошедшие пять,
десять лет назад, продиктовать наизусть данные гравиаразведки, проводившейся
им когда-то на Северном Урале,- а это десятки тысяч цифр, значений и
величин! Он мог прочитать газету от начала до конца и тут же воспроизвести,
пересказать дословно. И странное дело, вместе с тем он напрочь забыл, что
происходило в детстве и юности! А человеческое сознание было устроено как
раз наоборот - помнится ярче далекое детство, чем то, что ты делал недавно.
Ему как бы перевернули разум, переориентировали психику, оставив в
неприкосновенности лишь то, что не мешало замыслам Тойё;
Ивана Сергеевича по-прежнему тянуло в женское общество, и он не мог
пропустить ни одной юбки, мелькнувшей где-то рядом, в пределах досягаемости
руки или взгляда. Лежа в больнице, опутанный трубками, он принялся ухаживать
за молоденькой медсестрой, целовал ей ручки, соблазнял веселыми и
скабрезными разговорами и однажды сделал попытку уложить с собой рядом.
Сестричка вырвалась и нажаловалась врачу Надежде Васильевне, той самой
женщине, что встретила их с Ингой в доме, внезапно появившемся среди тайги
на краю "империи" Тойё. Пока Мамонт отбивался от вертолета, она на глазах
Ивана Сергеевича сделала операцию - отняла Инге пальцы ног, черные и
омертвевшие. Резала без наркоза, с помощью лишь скальпеля и ножниц, однако
поразительно - Инга не ощущала боли! И кровь, практически, не выступала из
ран...
Она была уже в том возрасте, который не интересовал Афанасьева, к тому же
рядом находился муж - участковый милиционер, и все-таки не это делало его
совершенно беспомощным перед Надеждой Васильевной. В ее присутствии он
ощущал какой-то непривычный ступор. Рой отшлифованных фраз, комплиментов и
просто привлекающих внимание замечаний словно вяз в голове, а парализованный
язык таился во рту, как зверек. Эта женщина подавляла его весело-бесшабашный
характер, и он как бы опасался сказать в ее присутствии глупость, поскольку
все заготовленные для женщин слова - даже для самых умных женщин!-
автоматически становились глупостью.
Вокруг Надежды Васильевны существовало некое защитное поле, пробиться
сквозь которое было не так-то просто.
После жалобы строптивой сестрички она пришла в палату - Иван Сергеевич
лежал в отдельном боксе под замком, якобы из соображений его безопасности,-
и встала над ним, как богиня правосудия. Он приготовился выслушать приговор
или, в лучшем случае, морализаторскую речь, однако Надежда Васильевна
коснулась его лба холодными пальцами и спросила:
- Повышенная сексуальность - это тоже от воздействия инъекций? Как ты
считаешь?
- Нет,- смущенно признался Иван Сергеевич.- Это у меня от природы.
- В таком случае, почему у тебя нет детей? Говори мне все, я врач.
- Моя жена не могла их иметь.
- А другие женщины? У тебя их было много... Ты помнишь, сколько?
Он попытался сосчитать, припоминая не имена, а города, в которых бывал,
работал и обзаводился любовницами, вспоминал стремительные, порой
одноразовые встречи. Все-таки служба разъездная, связана с постоянными
командировками... Сбивался, принимался вновь, мысленно загибая пальцы - на
руках единицы, на ногах - десятки.
Ни пальцев, ни памяти не хватало...
- Хорошо, не мучайся,- оборвала путешествие в прошлое Надежда
Васильевна.- Кто из них остался в твоем сердце? Так, чтобы вспомнить, не
напрягаясь? Наверное, это последняя женщина?
- Нет!- оживился он.- Последней была гейша... девушки Тойё... Но я помню
другую! Потерянную...
- Ее звали Августа?
Иван Сергеевич, опутанный трубками и проводами, сел на кровати.
- Она осталась по ту сторону... катастрофы.
- Хотел бы ты вернуть ее? Он вскинул голову, повинуясь внутреннему толчку
радости, и тут же отвернулся.
- Нет, не хочу...
- Почему? Тебе больше нравится завлекать молоденьких сестричек?
- Потому что я... Я теперь другой человек! Возможно, даже не человек. Из
меня сделали компьютер, вторглись в сознание.
- Тебя удерживает только это?
- Августа вселила надежду на... счастье. Разве я могу быть счастливым
человеком, если меня преследует страх? А счастье подразумевает полное
бесстрашие перед жизнью!
Надежда Васильевна отсоединила от него датчики, вынула из вены иглу
капельницы.
- Пожалуй, ты прав. И нет смысла переливать кровь.
Смерть в ту ночь была ближе и реальней, чем в вертолете, падающем на
землю. На сей раз она посверкивала скальпелем, случайно забытым в блоке, и
напоминала свечение реактивной струи неумолимого и желанного снаряда. Иван
Сергеевич лег в постель, засучил рукав и примерился к венам.
Он управлял своей волей до самого последнего момента. Но когда оставалось
сделать короткий взмах, волна внезапного страха окатила его, пронизав мышцы
ватным бессилием.
И тут препарат делал свое дело, лишая его возможности распорядиться
собственной жизнью. Искусный чародей Тойё предусмотрел все. Иван Сергеевич
лежал скрючившись, словно побитый пес, и только не скулил, кусая губы. Рано
утром в палату вошла строптивая сестричка, и он прикинулся спящим, не желая
показывать свою слабость. Сквозь ресницы он видел, как ее рука подняла с
пола оброненный скальпель и бездумно положила на подоконник. И тут возникла
мысль, что сестра умышленно оставила инструмент, чтобы спровоцировать его на
самоубийство, но в следующий миг отлетели все подозрения: она сняла белый
халат, оказавшись совершенно обнаженной, сдернула с головы шапочку и
рассыпала длинные волосы.
В другой раз этого было бы достаточно, чтобы мгновенно потерять голову и
выпустить на волю свой страстный дух. Сейчас же он лежал и созерцал сквозь
радугу ресниц ее светящееся тело. Сестричка склонилась над ним, огладила
волосы, двухнедельную щетину на подбородке, провела тонкими ноготками по
горлу, затем по груди - он лежал холодный и тяжелый, как речной валун. Разве
что открыл глаза и смотрел в ее лицо. Ее пальцы коснулись живота, горячими
струйками скользнули ниже - он оставался спокойным, внутренне поражаясь
своему состоянию.
Так же безмолвно сестра закончила свои провокационные опыты, спряталась в
халатик и послала от порога воздушный поцелуй.
Спустя час Надежда Васильевна сообщила, что на улице ждет машина. Он даже
не стал спрашивать, куда повезут, ибо прошедшая ночь ввергла его в полное
безразличие. Единственное, что он сделал - вошел к Инге в палату, чтобы
проститься.
- Ты уезжаешь?- спросила она, увидев его одетым в суконную спецодежду
лесоруба.- Как же я? Что будет со мной?
- Наверное, тебя не оставят без внимания,- проговорил Иван Сергеевич.
- Хочу с тобой!- закапризничала Инга.- Нет Мамонта, теперь не будет тебя!
Ее ноги еще болели, и она не вставала с постели больше месяца:
обморожения и ожоги имели одинаковый характер повреждения и одинаково
мучительно и долго заживали. Афанасьев поцеловал ее в лоб и ушел, оставив со
слезами в глазах.
Машина оказалась милицейской, а за рулем - участковый. Он пытался шутить,
отвлекал разговорами - Иван Сергеевич сидел каменным истуканом, так что
веселость участкового скоро иссякла, а долгая дорога в горах утрясла и
свалила в сон. И это был первый спокойный сон за все месяцы после
катастрофы.
К нему не являлся Хамара - жрец охотников Дальнего Востока.
Правда, Иван Сергеевич научился управлять течением сновидений, особенно
это получалось, когда лежал в гадьинской больнице, поэтому засыпал без
страха, но в сознании ни на мгновение не отключался своеобразный контрольный
датчик, все время следящий за сюжетом. Вначале ему грезилась желтая песчаная
дорога, по которой он шел босой, а вдалеке, на холмах и косогорах, стояли
какие-то люди и махали ему руками. Эта часть сна была однообразной,
бессмысленной и вместе с тем не такой мучительной, как следующая, когда он
замечал, что дорога давно оторвалась от земли и теперь пролегает по воздуху,
а золотистый песок с каждым шагом становится вязким, глубоким, как рыхлый
убродный снег. И уже ни людей вокруг, ни машущих рук - только зыбкое и
тяжеловесное, как расплавленное стекло, марево. Так вот, усилием воли он
научился продлевать эту часть сна, то есть растягивать висящий между небом и
землей путь по призрачным барханам. Идти по сыпучим пескам, едва выдирая из
него ноги, иногда удавалось до самого утра; Иван Сергеевич просыпался
измотанным, потным, словно и впрямь долго брел по пустыне.
Но уж лучше это, чем явление Хамары.
Он возникал всякий раз, когда Афанасьев выбивался из сил и не мог
двигаться. Хамара выныривал из желтого песка и так, что изможденный путник
оказывался у него на плечах. Он крепко хватал его за руки, не давая
спрыгнуть, и начинал свой разбег, словно взлетающий с аэродрома
сверхзвуковой истребитель. Жрец несся гигантскими нечеловеческими шагами по
зыбкой дороге, стремительно набирая скорость, затем отрывался от песка и
мчался в желтом мареве. Иван Сергеевич чувствовал, как от невероятного
ускорения впереди образуется столб спрессованного воздуха, давящий ему в
солнечное сплетение. Он стискивал зубы, сжимался в комок от перегрузки, и
когда становился твердым как камень, раздавался оглушительный хлопок!
Он знал, что в этот миг от него отделилась душа.
Сразу становилось легко, свободно, как в невесомости - эдакое
предоргазмовое состояние. В это время и начинал звучать голос Хамары:
- Ты находишься в состоянии кли! Но испытываешь только его первый этап -
кетэр. А чтобы испытать последний и высший - малхут, у тебя должно быть
сознательное желание самонасладиться. Попроси Тойё, чтобы избавил тебя от
света. И тогда ты познаешь Творца!
Впервые испытав во сне этот потрясающий, ни с чем не сравнимый полет,
Иван Сергеевич на самом деле ощутил желание повторить его.
К тому времени он получил всего два или три укола, назначения которых не
знал, полагая, что это делается для снятия стресса после катастрофы. Тойё
был настолько внимателен и благодушен к спасенным пассажирам вертолета, что
Афанасьев без утайки рассказал ему о странном сновидении, когда покровитель
пришел справиться о самочувствии. Хозяин охотничьей базы несколько даже
расстроился, предположив, что подобный полет во сне - ничто иное, как
потрясенное катастрофой воображение, и пообещал непременно посоветоваться с
врачом. В результате Ивану Сергеевичу вкололи в течение дня три дозы, а
ночью жрец Хамара объявил, что он достиг второго этапа - хохма и до малхута
совсем уже близко...
Остальные уколы ему делали уже насильно, ибо с ними были связаны не
только сновидения, но и навязчивое желание видеть Тойё и слушать его голос.
А насильно, потому что еще владел остатками воли и пытался сопротивляться.
Он никогда не видел Хамару, существующего только в рассказах Тойё в виде
жреца, управляющего духовной жизнью, а значит, и сферой высших наслаждений,
к которым стремится всякий человек с момента своего рождения.
Даже после полного переливания крови этот сон снова возник в его
сознании, правда под утро, и сюжет его оборвался на той части, когда он еще
брел по сыпучему песку желтой дороги. И только в машине Иван Сергеевич
проспал полдня без всяких сновидений, проснувшись в Ныробе, когда уже стояли
во дворе какого-то сельского дома.
Оказалось, что они здесь ночуют. Ивана Сергеевича определили спать на
печь: у хозяина, местного учителя Михаила Николаевича - рыжего, невысокого
человека - оказалось такое множество детей, что пересчитать их было
невозможно, поскольку они то исчезали в недрах дома, то возникали откуда-то,
одинаково юркие, рыженькие и крепкие, почти одного возраста, так что
немудрено перепутать. Естественно, в избе ощущался недостаток спальных мест.
Пока участковый сидел с хозяином, о чем-то тихо переговариваясь, по нему
ползало сразу трое малышей. Они совершенно не мешали отцу, были как бы
частью его существа, кувыркаясь у него на коленях, руках и плечах. Между
делом он подсаживал их, снимал, качал, гладил по головам и подтягивал
штанишки. Разговаривали они допоздна и дети постепенно разошлись спать, за
исключением одного, самого маленького, который свернулся калачиком и уснул
на отцовских руках. Как стало понятно по обрывочным фразам, жена Михаила
Николаевича, Наталья, сейчас находилась в роддоме.
Участковый пристроился на широкой лавке, бросив под голову свернутый
полушубок, и скоро весь дом тихо засопел. И по звуку дыхания Иван Сергеевич
наконец пересчитал детей - семеро! Семь я! Восьмой только что появился на
свет...
Наутро они снова сели в машину и поехали в горы по набитой тракторами
дороге, однако через час поднялась сильная метель. Ветер срывался со
склонов, сметая снег, который быстро грубел в колеях, да и путь становился
менее торным, распадаясь на десятки лесовозных дорог. "Уазик" хоть и
медленно, однако долго еще пробивался вверх, пока не врубился бампером в
высокий занос.
- Все,- сказал участковый, выбрасывая из кабины охотничьи лыжи.- Надевай
и через полтора километра будешь у цели.
Иван Сергеевич застегнул крепления на валенках, взял поданную ему палку,
напоминающую посох, и двинулся по дороге, которая угадывалась лишь по
просеке: ни единого человеческого следа! Скоро впереди послышался лай собак,
потом напахнуло дымом от сосновых дров и, наконец, показался высокий дом с
заснеженной крышей, от которого в разные стороны расходились жердяные
изгороди.
Навстречу выскочили две лайки, закружились у ног и радостно заскулили,
будто встречали хозяина. И только сейчас Иван Сергеевич узнал место -
пасека, куда он прилетал на вертолете, отыскивая Мамонта, и где они
повредили стоящий на взлетной полосе дельтаплан.
Ему захотелось немедленно развернуться, оттолкнуться хорошенько и
катиться по лыжне до самой машины: именно здесь Августе мечталось поселиться
и прожить до конца своих дней... Но было поздно - на крыльцо выбежал старик,
Петр Григорьевич, и приветственно замахал рукой. Неужели узнал?
- Здравствуй, Драга! Здравствуй!- еще издалека закричал он.- Давно тебя
поджидаю! Все окна просмотрел!
Вероятно, старик обознался, поскольку называл его чужим именем - Драга.
Но сейчас и это было все равно. Иван Сергеевич вошел в жарко натопленную
избу и, не раздеваясь, присел у порога. Низкое зимнее солнце пронизывало
светлое, в семь окон, помещение, и это напоминало летний вечер, когда они
сидели с Августой и говорили о детях. Она называла имена сыновей - Иван и
Юзеф...
- Что же ты расселся-то, друг закадычный?- удивился старик.- Пошли,
будешь принимать хозяйство. По описи сдавать не буду, поверишь на слово. Ну,
в избе тут смотреть нечего, горшки, черепки, печь русская - одна штука... А
что ты, брат, невесел?
- Нездоровится мне,- пожаловался Иван Сергеевич.
- Без дела сидишь, вот и нездоровится! Сейчас вот получишь место -
заболит голова, так все хвори мигом и отлетят. За мной!
В крытом дворе Петр Григорьевич ткнул пальцем в машину - еще новый
"патрол-ниссан",- заметил грязь на дверце, смахнул рукавом.
- Автомобиль японского производства! Один. Пробег - двадцать две тысячи.
Только ездить некуда. Летом еще кое-как, а зимой!..- он потянул брезент,
раскинутый на какой-то конструкции - показалось оранжевое крыло.-
Дельтаплан! Две штуки! Один новый, еще не облетанный, другой полетал!..
Старик внезапно ткнул Ивана Сергеевича в бок и рассмеялся.
- Да ты же помнишь! Это же ты со шведами прилетал!.. Я перед этим как раз
гробанулся. И самолет свой повредил. Тут, гляжу, вы летите! Думаю, дай-ка
подставлю под вертолет, а потом новый стребую. И стребовал! Теперь запасной
есть! А нечего на чужой аэродром без радиообмена садиться!
Иван Сергеевич вспомнил тот скандал. Но в связи с ним вспомнилась и
Августа...
Петр Григорьевич привел его по тропинке к высокому снежному холму без
единого следа и каких-то намеков на вход: просто сугроб.
- Тут пасека в омшанике стоит. Пчелки живут... Девяносто шесть
колодок-семей! Скоро придет весна, где-нибудь в начале апреля выставишь в
леваду. Зажужжат пчелки и расцветет душа! Эх!..
Похоже, ему было несладко оставлять место и уезжать.
- А куда ты теперь, Петр Григорьевич?- спросил Афанасьев.
Старик только махнул рукой и затопал на берег, в сторону бани.
- Баня - одна штука. Корыто из нержавейки - одно... На крыше лазерная
установка для запуска "летающих тарелок". Ну, это ты потом разберешься,
сейчас еще рано запускать. Там я написал подробную инструкцию...
Он спустился под берег, прыгая и махая руками, позвал знаком.
- Это твоя главная обязанность,- ткнул пальцем в прорубь со светлой - все
камешки на дне, как на ладони!- водой.- Зимой обязанность: все время
раздалбливать лед. Чтоб днем и ночью чисто было. И гляди, не вздумай шкурой
накрывать, чтоб не замерзало. Пусть вода открытая стоит.
- А зачем?- спросил Иван Сергеевич.
- Мало ли что?.. Путник пойдет, напиться захочет.
- Какой здесь путник?
- Ну, чтоб рыбе дышать!- нашелся старик.- Или какой водолаз вздумает
проплыть - выглянет на свет Божий...
- Водолаз?!
- Да что ты все дивишься?- весело разозлился Петр Григорьевич.- Привыкай!
Если сказано: бурундук - птичка, значит, птичка. И не задавай вопросов.
Драгам вообще не полагается много знать. Есть обязанности - хранить
пути-дороги, вот и храни, чтоб не нарушили. Идем дальше!
Они снова вернулись к дому. Старик открыл дверь внутри крытого двора, где
тарахтела электростанция, заботливо глянул на приборы, потрогал ладонью
кожух цилиндра, как трогают лоб, определяя температуру.
- Сердце всей заимки!- похвастался.- Не будет электроэнергии - ни
телевизора посмотреть, ни тебе света включить!.. За стеной - аккумуляторный
цех.- Он распахнул оббитую железом дверь.- Будешь заряжать. На этой полке -
севшие аккумуляторы, на этой - заряженные. Все просто: взял, проверил
электролит, плотность, зарядил и поставил.
- Зачем?- изумился Афанасьев.- Для чего?
- Ты не спрашивай, заряжай и все. Прорубь долби и заряжай.
Петр Григорьевич закончил показ хозяйства, завел Ивана Сергеевича в избу,
потер было руки, однако задумчиво покружился возле печи.
- Что же я тебе не передал?.. Вот натура: как куда собираюсь, все
забываю. Это от предвкушения дороги. Ох, и люблю ездить! В прошлый раз за
хлебом полетел - деньги забыл... Так. Прорубь, аккумуляторы, лазер... Ведь
что для Драги главное: всякого путника встретить и проводить с добром. Чтоб
остался рад и доволен. Обязанности-то нехитрые. Гой ли, изгой пришел - тебе
все равно дорогой гость. Слепые, они еще больше хотят идти куда-то, что-то
искать... Да!- он широко всплеснул руками.- Вспомнил! Вооружение не передал!
Старик сунулся за печь, достал коробку из-под обуви. Тем временем на
глаза Ивану Сергеевичу попала одностволка, стоящая в углу.
- Ты туда не смотри,- заметил Петр Григорьевич.- Это оружие от дикого
зверя. Бывает, медведь на пасеку забредет... Идем покажу оружие от дикого
человека. Осенью поставили, потому и забыл...
Они снова оказались на улице. Старик обошел избу и полез в гору по
глубокому снегу, кряхтел, сопел и, наконец, достиг засыпанной снегом ямы.
- Два дня не почистил - завалило!- соврал он.- То метель, то солнце...
Значит, это твое укрытие. Оборонять тебе следует во-он тот перевал. Видишь
седловину?.. А продержаться нужно всего двадцать минут, до подхода основных
сил. Но чтобы ни одна тварь не проскочила ни по земле, ни по воздуху.
- Чем же я стану обороняться?- недоуменно спросил Афанасьев.
- Сейчас покажу!- он открыл коробку, напялил на голову наушники
радиостанции и взял в руки пульт, напоминающий телевизионный, только
размером побольше.- Сиди и слушай команду. Управление простое, на дураков.
Гляди, нажимаешь эту кнопку и ждешь всего десять секунд.
Огромный, заснеженный камень на берегу реки неожиданно легко и плавно
отъехал в сторону, не стряхнув ни снежинки. Откуда-то из-под него поднялся
темный угловатый куб - послышалось лишь легкое жужжание.
- Установка залпового огня "Прима",- тоном гида сообщил старик.- Сорок
стволов с ракетами. Все уже наведено на цели. Получаешь команду - давишь
красную кнопку. Это по наземным целям. А по воздушным совсем просто.
На другом берегу реки в склоне горы образовалась темная дыра, откуда
появилась платформа с ракетами и пушками. Покрутилась вокруг своей оси,
шевельнулась вверх, вниз и уставилась на восток.
- Зенитно-ракетный комплекс, сам следит за целями. Полное самонаведение.
Называется - включил и забыл. Четыре ракеты - в боевом положении, еще четыре
штуки в запасе, но зарядка автоматическая. На двадцать минут хватит.
Продемонстрировав технику, Петр Григорьевич вернул все в исходное
состояние и вдруг загоревал.
- Только смотрю телевизор, а у наших военных летчиков керосину нет. Если
через двадцать минут не прилетят на подмогу - чем обороняться?
- Там, у них,- Иван Сергеевич показал на восток,- другое оружие. Поставят
укол, и не надо ни самолетов, ни ракет...
- Это уже не по нашей части!- прервал его старик.- Драге положено
защищать Пути. А они попрут с востока только этим путем, другого у них
нет... Ладно, вроде все сдал. Пошли, выпьем на посошок, и оставайся лавка с
товаром!
В доме, не раздеваясь, Петр Григорьевич налил два стакана медовухи, один
подал Афанасьеву.
- Если бы не жали с двух сторон, тут жить можно! Вот придет весна,
зажужжат пчелки, полетят по цветам собирать нектар... И ты, как пчелка,
взлетишь над горами, посмотришь - до чего же земля красивая! Эх!..
Они выпили, присели у порога.
- Куда же ты теперь?- спросил Иван Сергеевич.
- Еще и не знаю... То ли на Алтай, то ли в Африку. Что-то на букву А...
Да это не важно, куда, дорог на земле хватает. Не забудь весной птиц
встретить, когда на север полетят. Посади, покорми, на повети зерно
заготовлено. Потом "тарелочники" пойдут в горы,- встреть, после них туристы,
альпинисты, спелеологи, затем, "снежные человеки" - это которые в горах
снежных людей ищут... Но главное,- он подхватил котомку и пошел на улицу,-
не забывай прорубь долбить!
Он встал на лыжи, вскинул руку и, оттолкнувшись, покатил вниз по дороге.
Иван Сергеевич остался стоять на крыльце, совершенно один среди бескрайней
белизны снегов.
- Долби, не забывай!- издалека крикнул старик.- Через прорубь к тебе
Мамонт придет! Вынырнет, как новорожденный из купели! Слышишь? Вещий Гой!
Только он знает будущее!
Снег заклубился, вздымаемый лыжами с метельных застругов, скрыл старика,
и скоро в ушах вместо шороха лыж стал слышен ритмичный шорох крови...
Он не просто ежечасно раздалбливал лед - не давал ему образовываться,
выбрасывал из воды игольчатые кристаллы, затягивающие прорубь. Он грел под
мышками замерзшие руки, пересиливая ломоту в пальцах, и снова черпал битое
стекло нарождающегося льда. Иногда в морозные ночи Иван Сергеевич не уходил
с реки до восхода солнца, и днем, когда теплело, забирался на печь и засыпал
ненадолго, без всяких сновидений. Затем вскакивал, запускал движок
электростанции и принимался за работу в аккумуляторном цехе. Почти через
день на полке с осевшими батареями появлялось до десятка новых, и наоборот,
исчезали заряженные. Кто-то незримый приходил на пасеку, вероятно, в те
часы, когда Иван Сергеевич спал. Он догадывался, откуда могли приходить, но
лишь однажды заметил выплеснувшуюся из проруби на лед лужицу и часть
рубчатого следа, возможно, оставленного бахилой гидрокост
...Поділитися у соцмережах
