Жанр: Научная фантастика
Возвращение со звезд
..., красивый, улыбающийся.
- Ox, простите, Брегг, тысяча извинений, я так долго...
- Что будет с ними?.. - прервал я почти грубо, показывая рукой на одиноко
стоящий барак.
- Что? - заморгал он. - С кем? Потом вдруг понял и удивился:
- А, вы были там? Напрасно...
- Почему?
- Это же лом.
- То есть?
- Лом на переплавку, уже после селекции. Пойдемте... Надо подписать
протокол.
- Сейчас. А кто проводит эту... селекцию?
- Кто? Роботы.
- Что?! Они сами??
- Конечно.
Он замолчал под моим взглядом.
- Почему их не ремонтируют?
- Потому что ремонт не окупается, - сказал он медленно, с удивлением
рассматривая меня.
- И что с ними делают?
- С ломом? Отправляют вон туда. - Он показал на высокую колонну мартена.
В кабинете на столе уже лежали подготовленные бумаги - протокол контроля,
еще какие-то листки, - Марджер заполнил по очереди все рубрики, подписал сам
и передал ручку мне. Я повертел ее в пальцах.
- А не может случиться ошибки?
- Простите, не понял.
- Там, в этом... ломе, как вы его называете, могут оказаться... еще
пригодные, совершенно исправные - как вы думаете?
Он смотрел на меня так, словно не понимал, о чем я говорю.
- У меня создалось такое впечатление, - медленно докончил я.
- Но ведь это не наше дело, - ответил он.
- Нет? А чье?
- Роботов.
- Как же это - ведь мы должны были контролировать.
- Ax, нет, - он с облегчением улыбнулся, открыв, наконец, источник моей
ошибки. - С тем это не имеет ничего общего. Мы проверяем синхронизацию
процессов, их темп и эффективность, но не вдаемся в такие подробности, как
селекция. Это нас не касается. Не говоря о том, что это совершенно не нужно,
это было бы и невозможно, потому что ведь на каждого человека приходится
теперь по восемнадцать автоматов; из них примерно пять ежедневно заканчивают
свой цикл и идут на слом. Это составляет около двух миллиардов тонн в день.
Вы же понимаете, что мы не могли бы следить за этим, ну и кроме того, наша
система предполагает как раз обратное: автоматы заботятся о нас, а не мы о
них...
Я вынужден был согласиться с ним и молча подписал листки. Мы уже
собрались расстаться, когда неожиданно для себя я спросил его, изготовляют
ли сейчас человекообразных роботов.
- Вообще-то нет, - сказал он и добавил помедлив: - В свое время с ними
была масса хлопот...
- То есть?
- Ну, вы же знаете инженеров! В подражании они дошли до такого
совершенства, что некоторые модели роботов невозможно стало отличить от
живого человека. Были люди, которые не могли этого вынести...
Я вдруг вспомнил сцену на корабле, на котором я прилетел с Луны.
- Не могли вынести... - повторил я его слова. - Может, это было что-то
вроде ненависти?
- Я не психолог, но, пожалуй, можно сказать и так. Впрочем, это дело
прошлое.
- И таких роботов больше нет?
- Почему? Иногда еще встречаются на ракетах ближнего радиуса. А вы что,
встречали такого? Я ответил уклончиво.
- Вы еще успеете уладить свои дела? - забеспокоился он.
- Какие дела?..
Я вспомнил, что у меня якобы было дело в городе. Мы расстались у выхода
со станции, куда он меня проводил, не переставая благодарить за то, что я
выручил его.
Я побродил по улицам, заглянул в реалон, вышел, не досидев даже до
середины вздорного спектакля, и в отвратительном настроении поехал в
Клавестру. Примерно за километр от виллы я отпустил глидер и остаток пути
прошел пешком. "Все в порядке. Это механизмы из металла, проводов, стекла,
их можно собирать и разбирать", - внушал я себе, но не мог отделаться от
воспоминаний о темном зале, об отрывистых голосах, о диком бормотании, в
котором было слишком много смысла, слишком много самого обыкновенного
страха. Я сам был, можно сказать, специалистом в этом деле, наглотался
страху вдоволь, ужас перед внезапным уничтожением не был для меня фикцией,
как для этих ловких конструкторов, которые, надо сказать, здорово
организовали все дело: роботы занимались себе подобными до самого конца, а
люди ни во что не вмешивались. Это был замкнутый цикл точнейших устройств,
которые сами себя создавали, воспроизводили и уничтожали, а я только
напрасно наслушался стонов механической агонии.
Я остановился на холме. Ландшафт, залитый лучами низко стоящего солнца,
был невыразимо прекрасен. Изредка глидер, поблескивая, как черный снаряд,
пролетал по ленте шоссе, нацелившегося в горизонт, над которым голубым
облачком, затуманенные расстоянием, вздымались горы. И неожиданно я
почувствовал, что не могу на это смотреть, не имею на это права, словно был
в этом какой-то ужасный, хватающий за горло обман. Я сел среди деревьев,
закрыл лицо руками; я жалел, жалел, что вернулся.
У входа в дом ко мне подошел белый робот и сказал конфиденциально:
- Вас просят к телефону. Дальняя связь: Евразия.
Я быстро пошел за ним. Телефон находился в зале, так что, разговаривая, я
видел через стеклянную пластину двери в сад.
- Эл? - послышался далекий, но отчетливый голос. - Говорит Олаф.
- Олаф... Олаф!!! - повторил я торжествующе. - Где ты, дружище?
- В Нарвике.
- Что делаешь? Как дела? Письмо получил?
- Ясно. Потому и знаю, где тебя искать. Минута молчания.
- Что делаешь? - повторил я уже не так уверенно.
- А что я должен делать? Ничего. А ты?
- В Адапте был?
- Был. Только один день. Сбежал. Не мог, знаешь...
- Знаю. Слушай, Олаф... я тут снял виллу. Не знаю сам зачем, но...
Слушай! Приезжай!
Он ответил не сразу. Когда отозвался, в его голосе чувствовалось
сомнение.
- Я бы приехал. Может, и приехал бы, Эл, но ты знаешь, что нам
говорили...
- Знаю. Но они ведь не могут нам ничего сделать. И вообще ну их к лешему.
Приезжай.
- Зачем? Подумай, Эл. Может, будет...
- Что?
- Хуже.
- Откуда ты знаешь, что мне плохо?
Я услышал его короткий смешок, вернее, вздох: так тихо он смеялся.
- А зачем же ты тянешь меня к себе? Неожиданно мне в голову пришла
прекрасная идея.
- Слушай, Олаф. Тут что-то вроде дачи. Вилла, бассейн, сад. Только... ты
уже знаешь, как теперь... как они живут, да?
- Немножко знаю.
Тон, которым это было сказано, говорил больше слов.
- Вот видишь. Так слушай. Приезжай! Но сначала постарайся раздобыть...
боксерские перчатки. Две пары. Побоксируем. Увидишь, как будет здорово!
- Опомнись, Эл! Где я возьму перчатки? У них же этого нет уже много лет.
- Так закажи. Не станешь же ты утверждать, что невозможно изготовить
четыре дурацкие перчатки. Соорудим небольшой ринг и будем драться. Мы оба
можем, Олаф! Надеюсь, ты уже слышал о бетризапии, а?
- Конечно. Я бы тебе сказал, что я об этом думаю. Но по телефону не хочу.
Еще обидится кто-нибудь.
- Слушай, приезжай. А? Договорились? Он долго молчал.
- Не знаю, Эл, стоит ли.
- Ладно. Тогда скажи, какие у тебя планы. Если есть что-нибудь путное, я
не стану морочить тебе голову своими прихотями.
- Никаких, - ответил он. - А у тебя?
- Я прилетел вроде отдохнуть, немного подучиться, почитать, но это
никакие не планы, это... просто ничего другого я не мог придумать.
- Олаф?..
- Похоже, что стартовали мы одинаково, - пробормотал он. - В конце концов
это не меняет дела. Я всегда могу вернуться, если вдруг окажется, что...
- Перестань! - нетерпеливо оборвал я. - Не о чем говорить. Собирай
манатки и приезжай. Когда тебя ждать?
- Хоть завтра утром. Ты серьезно хочешь заняться боксом?
- А ты нет?.. Он засмеялся.
- Представь себе, да. И наверно, по той же причине, что и ты.
- Порядок, - сказал я быстро. - Значит, жду. Всего!
Я пошел наверх. Отыскал среди вещей, в специальном чемоданчике шнур.
Большой моток. Ринговый шнур. Теперь еще четыре столбика, резину или
пружину, и ринг выйдет на славу. Без судьи. Он нам не нужен.
Потом взялся за книги. Но голова была дубовая. Такое со мной уже
случалось. Я тогда вгрызался Р. текст, словно жук-точильщик в железное
дерево. Но так тяжело у меня не шло, пожалуй, никогда. За два часа я
просмотрел десятка полтора книг и ни на одной не мог сосредоточиться больше,
чем на пять минут. Даже сказки отбросил. Решил не щадить себя. Взял то, что
показалось самым трудным - монографию Ферре по анализу метагенов, - и
накинулся на первые уравнения, словно желал пробить головой стенку.
Математика определенно обладала спасительными свойствами, особенно для
меня, потому через час я вдруг понял, о чем идет речь, и меня восхитил
Ферре. Как он мог это сделать? Ведь даже сейчас, идя по проторенному им
пути, я порой не мог постичь, как это происходит, и, только следуя за ним
шаг за шагом, еще кое-как мог уразуметь что-то, а он должен был преодолеть
все это одним рывком.
Я отдал бы все звезды, чтобы хоть в течение месяца иметь в голове нечто
похожее на то, что имел он!
Пропел сигнал к ужину, и одновременно что-то кольнуло в сердце,
напоминая, что я тут уже не один. Мелькнула мысль: не поужинать ли наверху?
Но мне стало стыдно. Я бросил под кровать свое ужасное трико, в котором
выглядел как резиновая надувная обезьяна, надел свой бесценный старенький
просторный свитер и спустился в столовую. Они уже сидели за столом. Кроме
нескольких банальных любезностей, мы не произнесли ни слова. Между собой они
тоже не разговаривали. Им не нужны были слова. Они переговаривались
взглядами, она обращалась к нему движением головы, ресниц, мимолетной
улыбкой. И постепенно во мне начала нарастать холодная тяжесть, я
чувствовал, как тоскуют мои руки и им хочется что-то схватить, стиснуть,
раздавить. "Почему я такой дикий? - думал я в отчаянии. - Почему, вместо
того чтобы размышлять о книге Ферре, о проблемах, затронутых Старком, вместо
того чтобы заниматься своими делами, я вынужден надевать шоры, чтобы не
пялить на девушку голодные волчьи глаза?"
Но это были еще цветочки. По-настоящему я испугался лишь тогда, когда
закрыл за собой дверь своей комнаты. В Адапте после медицинского
обследования сказали, что я совершенно нормален. Доктор Жуффон сказал мне то
же самое. Но разве мог нормальный человек чувствовать то, что в этот момент
чувствовал я? Откуда это во мне взялось? Я не был активным участником, был
наблюдателем. Происходило что-то неотвратимое, как движение планеты, почти
незаметное, что-то медленно, смутно, бесформенно пробуждалось во мне. Я
подошел к окну, посмотрел на темный сад и понял, что это было во мне еще с
обеда, с первой минуты, только требовалось время, чтобы это осознать.
Поэтому-то я поехал в город, а вернувшись, сумел забыть о голосах в темноте.
Я был готов на все. Ради этой девушки. Я не понимал, как или почему это
случилось. Не знал, любовь это или безумце. Мне было безразлично. Я не знал
ничего, кроме того, что все остальное потеряло для меня значение. И, стоя у
открытого окна, я боролся с этим, как еще никогда ни с чем не боролся,
прижимал лоб к холодной раме и страшно боялся себя.
"Я должен что-то предпринять, - шептал я одними губами. - Должен что-то
предпринять. Со мной творится что-то неладное. Это пройдет. Мне нет до нее
дела. Я не знаю ее. Она даже не очень красива. Ведь я же пе сделаю ничего.
Ничего, - умолял я себя, - не совершу никакой... о небеса, черные и
голубые!"
Я зажег свет. Олаф, Олаф спасет меня. Я расскажу ему все! Он заберет
меня. Поедем куда-нибудь. Я сделаю все, что оп велит, все. Он один поймет
меня. Завтра он уже приодет. Как хорошо!
Я метался по комнате. Мускулы мучительно напряглись, неожиданно я
опустился перед кроватью, закусил зубами покрывало, и у меня вырвался крик,
не похожий на рыдание, сухой, отвратительный. Я не хотел, не хотел никому
зла, но знал, что мне нечего себя обманывать, что Олаф мне не поможет, никто
не поможет...
Я встал. За десять лет я научился мгновенно принимать решения. Ведь
приходилось распоряжаться жизнью, своей и чужой, и я всегда делал это. Тогда
всего меня пронизывал озноб, мой мозг словно превращался в прибор, задача
которого подсчитать все "за" и "против", разделить и решить безоговорочно.
Даже Гимма, который меня не любил, признавал мою объективность. Теперь -
хотел я этого или нет - я не мог уже поступать иначе, чем тогда, в крайних
обстоятельствах, потому что и сейчас была крайность. Я поймал глазами - в
зеркале - собственное отражение, светлые, почти белые глазные яблоки,
суженные зрачки; я смотрел с ненавистью, отвернулся; я не мог даже подумать
о том, чтобы уснуть. Я перекинул ноги через подоконник. До земли было метра
четыре. Я спрыгнул почти бесшумно. Побежал в сторону бассейна. Миновал его.
Выскочил на дорогу. Тускло светящаяся белая полоса шла к взгорьям,
извивалась среди них фосфоресцирующей змеей, потом змейкой и, наконец,
тончайшей черточкой света исчезала во тьме. Я мчался все быстрее, чтобы
измучить свое так мерно стучащее, такое сильное сердце, бежал, наверное, с
час, пока не увидел прямо перед собой огни каких-то домов. Тогда я круто
повернул. Я уже устал, но именно поэтому не сбавлял темпа, беззвучно твердя
про себя: "Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!" - и все бежал, бежал, пока не
наткнулся на двойной ряд живых изгородей - я снова был перед садом виллы.
Задыхаясь, я остановился у бассейна, сел на бетонный обрез, опустил
голову и увидел отражение звезд. Я не хотел звезд. Мне не нужны были звезды.
Я был психопатом, сумасшедшим, когда дрался за участие в экспедиции, когда
разрешал в гравироторах превращать себя в мешок, источающий кровь; зачем мне
это понадобилось, для чего, почему я не понимал тогда, что надо быть
обыкновенным, обыкновеннейшим, что иначе нельзя, не стоит жить?
Послышался шорох. Они прошли мимо. Он обнимал ее за плечи, они шли нога в
ногу. Он наклонился. Тени их голов слились.
Я поднялся. Он целовал ее. Она прижалась к нему. Я видел бледные полосы
ее рук на его шее. Стыд, еще не знакомый мне, страшный, физически ощутимый,
как лезвие, пронзил меня. Я, звездный пилот, друг Ардера, вернувшись, стоял
в саду и думал лишь о том, чтобы отнять у кого-то женщину, не зная ни его,
ни ее. "Скотина, последняя скотина со звезд... хуже, хуже...".
Я не мог смотреть. И смотрел. Наконец они скрылись, а я, обежав бассейн,
бросился вперед, вдруг увидел большой черный предмет и тут же ударился обо
что-то руками. Это был автомобиль. Я ощупью отыскал дверцу. Открыл ее -
загорелась лампочка.
Теперь я все делал целеустремленно, но поспешно, словно мне было куда
ехать, словно я должен был это сделать.
Мотор заработал. Я повернул руль и в свете фар выехал на дорогу. Руки
немного дрожали, и я сильнее сжал их на баранке. Вдруг я вспомнил про черный
ящичек, резко затормозил, так что меня снесло на обочину шоссе, выскочил,
поднял капот и принялся лихорадочно искать его. Двигатель выглядел
совершенно необычно, и я никак не мог найти черный ящик. Может, спереди?
Кабели. Чугунный блок. Кассета. Что-то незнакомое, четырехугольное. Ага, он!
Инструменты. Я работал быстро, но внимательно, так что почти не поцарапался.
Наконец обеими руками я взял этот тяжелый, словно литой, черный куб и
швырнул его в придорожные кусты. Я был свободен. Захлопнул дверцу, тронулся.
Скорость росла. Мотор гудел, скаты издавали глухое пронзительное шипение.
Поворот. Я вошел в него, не снижая скорости, и срезал слева. Второй,
покруче. Визг колес был ужасен; я чувствовал, как огромная сила выбрасывает
меня вместе с машиной. Но этого все еще было мало. Следующий поворот. В
Аппрену были специальные автомашины для пилотов. Мы выделывали на них
головокружительные штучки; речь шла о выработке рефлекса. Прекрасная
тренировка. Для чувства равновесия тоже. Например, на вираже положить
автомашину на два колеса и ехать так некоторое время. Когда-то мне это
удавалось. И я сделал это сейчас, на пустом шоссе, мчась в рассекаемую
фарами тьму. Не то чтобы я хотел разбиться. Просто мне это было безразлично.
Если я могу быть беспощадным к другим, то должен быть таким м;е и к себе. Я
ввел машину в вираж и поднял ее, так что она некоторое время шла боком на
дьявольски верещавших скатах, и снова бросил ее в другую сторону, только
рванул обо что-то темное. Дерево? Уже ничего не было, лишь нарастающий рев
мотора, и бледные отражения приборов в стекле, и пронзительно свистящий
ветер. Неожиданно я увидел вдали глидер, который пытался обойти меня по
самому краю шоссе; небольшое движение руля - меня пронесло мимо глидера. Моя
тяжелая машина закружилась, как волчок; глухой грохот, треск раздираемого
железа - тьма. Фары были разбиты, мотор заглох.
Я глубоко втянул воздух. Ничего со мной не случилось, я даже не ушибся.
Попробовал зажечь фары - ничего не вышло. Включил подфарники: левый горел.
При его слабом свете я запустил мотор. Машина, тяжело хрипя и покачиваясь,
выползла на шоссе. Однако же это была хорошая машина, если слушалась меня
после всего, что я с ней проделывал. Я двинулся в обратный путь, уже
медленней. Но нога сама нажимала педаль, меня снова понесло, когда я увидел
поворот. И снова я выжимал из мотора все силы, пока, наконец, свистя
резиной, брошенный силой инерции вперед, автомобиль не остановился вплотную
перед живой изгородью. Я зарулил в кусты. Растолкав их, машина уперлась в
какой-то ствол. Я не хотел, чтобы они видели, что я с ней сделал, наломал
веток, прикрыл капот с разбитыми стеклами фар, только перс-док был помят, а
сбоку виднелось небольшое углубление от первого столкновения со столбом или
чем-то еще в темноте.
Потом я постоял и прислушался. Все молчало. Дом был погружен в темноту.
Всеобъемлющая тишина ночи подымалась к звездам. Я не хотел возвращаться в
дом. Отошел от разбитой машины, и, когда трава, высокая, влажная от росы
трава коснулась моих колен, я упал в нее и так лежал, пока, наконец, у меня
не сомкнулись веки, и я уснул.
Разбудил меня чей-то смех. Я знал чей. Знал, кто это, прежде чем открыл
глаза, совершенно отрезвевший. От росы я промок до нитки. Солнце стояло еще
низко. Небо в клочьях белых облаков. А напротив меня, на маленьком
чемоданчике, сидел Олаф, сидел и смеялся. Мы вскочили оба одновременно. У
него была такая же рука, как у меня, - большая и твердая.
- Когда ты приехал?
- Только что.
- Ульдером?
- Да. Я тоже так спал... первые две ночи...
- Да?..
Он перестал улыбаться. Я тоже. Словно что-то стало между нами. Мы молча
смотрели друг на друга.
Он был моего роста, возможно даже чуть выше, сухощавее. Темные волосы при
ярком свете скрывали скандинавское происхождение, а щетина на лице у него
была совсем светлая; чуточку кривой, выразительный нос и короткая верхняя
губа, из-под которой виднелись зубы; бледно-голубые глаза его часто
смеялись, темнея от веселья; тонкие губы, всегда немного кривились, будто он
все воспринимал скептически. Может, именно это выражение его лица заставило
меня сначала держаться от Олафа поодаль. Олаф был старше меня на два года;
его лучшим другом был Ардер. Только после гибели Ардера мы и сблизились-то
по-настоящему. Уже до конца.
- Олаф... - сказал я. - Ты проголодался? Пойдем перекусим что-нибудь.
- Подожди, - сказал он. - Что это? Он взглянул на автомобиль.
- А-а... ничего. Машина. Купил, знаешь, чтобы вспомнить...
- Была авария?
- Да. Ехал ночью, ну и вот...
- У тебя была авария? - повторил он.
- Ну да! Но это не имеет значения. Ведь ничего не случилось. Пошли... не
будешь же ты с этим чемоданом...
Он поднял чемодан. Ничего не сказал. Даже но взглянул на меня. Желваки на
скулах у него напряглись.
"Почуял что-то, - подумал я. - Не знает, что привело к аварии, но
догадывается".
Наверху я сказал ему, чтобы он выбрал себе любую из четырех свободных
комнат. Он взял ту, с видом на горы.
- Почему ты не захотел здесь? А, понимаю, - он улыбнулся, - это золото,
да?
- Да.
Он коснулся рукой стены.
- Надеюсь, обычная? Никаких картин, телевизии?
- Будь спокоен, - улыбнулся я, в свою очередь. - Это честная стена.
Я позвонил насчет завтрака. Хотел позавтракать вдвоем с Олафом. Белый
робот принес кофе и поднос, полный всякой снеди: это был очень обильный
завтрак. Мы ели молча. Я с удовольствием смотрел, как он жует, - даже прядь
волос над ухом у него двигалась.
Потом Олаф сказал:
- Ты еще куришь?
- Курю. Привез с собой двести сигарет. Не знаю, что будет потом. Пока
курю. Хочешь?
- Давай. Мы закурили.
- Ну как? Сыграем в открытую? - спросил он После долгого молчания.
- Да. Я расскажу тебе все. Ты тоже?
- Конечно. Только не знаю, Эл, стоит ли?
- Скажи одно: ты знаешь, что хуже всего?
- Женщины.
- Да.
Мы снова замолчали.
- Значит, из-за этого? - спросил он.
- Да. Увидишь за обедом. Внизу. Вилла нанята пополам с ними.
- С ними?
- Они молодожены.
Желваки снова напряглись под его веснушчатой кожей.
- Это хуже, - сказал он.
- Да. Я тут третий день. Не знаю, как это, но... уже когда мы с тобой
разговаривали. Безо всякой причины, безо всяких... ничего, ничего.
Совершенно ничего.
- Интересно, - сказал он.
- Что интересно?
- Со мной нечто похожее.
- Так зачем ты прилетел?
- Эл, ты сделал благое дело. Понимаешь?
- Тебе?
- Нет. Кому-то другому. Это бы добром не кончилось.
- Почему?
- Либо ты знаешь, либо не поймешь.
- Знаю. Олаф, что же это такое? Неужели мы действительно дикари?
- Не знаю. Мы десять лет были без женщин. Помни об этом.
- Это не объясняет всего. Во мне есть, знаешь, какая-то беспощадность, я
не считаюсь ни с кем, понимаешь?
- Ты еще считаешься, сын мой, - сказал он. - Еще считаешься!
- Ну да, но ты знаешь, в чем дело?
- Знаю.
Опять молчание.
- Хочешь еще поболтать или бокс? - спросил он. Я рассмеялся.
- Где ты достал перчатки?
- Ни за что не догадаешься.
- Заказал?
- Где там. Украл.
- Ну да!
- Клянусь небом. Из музея... Пришлось специально летать в Стокгольм,
понимаешь?
- Тогда пошли.
Он распаковал свои скромные пожитки и переоделся. Мы накинули купальные
халаты и спустились вниз. Было еще рано. Завтрак обычно подавали только
через полчаса.
- Пойдем лучше на задворки, - сказал я. - Там нас никто не увидит.
Мы остановились на лужайке, окруженной высоким кустарником. Сначала
утоптали траву, и без того довольно низкую.
- Будет скользко, - сказал Олаф, пробуя подошвами самодельный ринг.
- Ничего. Больше нагрузка.
Мы надели перчатки. С этим пришлось повозиться, потому что некому было их
завязать, а вызывать робота не хотелось.
Олаф встал против меня. Тело у пего было совершенно белое.
- Ты еще не загорел, - сказал я.
- Потом расскажу, что со мной происходило. Мне было не до пляжа. Гонг.
- Гонг.
Мы начали легко. Ложный выпад. Он ушел. Еще раз ушел. Мне становилось
жарко. Я стремился не к ударам, а к ближнему бою. Избивать Олафа мне в
общем-то не хотелось. Я был тяжелее килограммов на пятнадцать, и его чуть
более длинные руки не уменьшали моего преимущества, тем более что я вообще
был более сильным боксером. Поэтому я дал ему несколько раз подойти, хоть и
не должен был. Вдруг он опустил перчатки. Лицо его онемело. Он разозлился.
- Так но пойдет, - сказал он.
- В чем дело?
- Без фокусов, Эл. Или настоящий бокс, или никакого.
- Ладно, - сказал я, оскалив зубы. - Бокс! Я медленно пошел на сближение.
Перчатки ударились друг о друга, издавая резкие хлопки. Он почувствовал, что
я действую всерьез. Он прикрылся. Темп нарастал. Я сделал ложный выпад
левой, потом правой, сериями, последний удар почти всегда достигал цели. Оп
не успевал. Потом он неожиданно пошел в атаку, у него получился прекрасный
прямой, я отлетел шага на два. Сразу вернулся. Мы кружили; его удар, я
нырнул под перчатку, отошел и с полудистанции влепил прямой правый. Вложил в
этот удар все. Олаф обмяк, на мгновение раскрылся, но сразу же начал входить
в форму. Следующая минута ушла на пустые взмахи. Перчатки громко хлопали по
плечам, но неопасно. Один раз я едва успел уклониться, он только скользнул
перчаткой мне по уху, а это была бомба, от которой я свалился бы. Мы снова
кружили. Он получил удар в грудь, раскрылся, я мог ударить, но не сделал ни
движения, стоял как парализованный - в окне первого этажа я увидел ее; ее
лицо белело так же, как то пушистое, что покрывало ее плечи. Это длилось
мгновение. В следующий момент меня оглушил страшный удар; я упал на колени и
тут же услышал крик Олафа:
- Прости!
- Не за что... Хороший удар, - пробормотал я, поднимаясь.
Окно было уже закрыто. Мы дрались еще не больше полминуты. Вдруг Олаф
отступил.
- Что с тобой?
- Ничего.
- Неправда.
- Ладно. Мне расхотелось. Не злишься?
- Что ты? Это все равно было нелепо, так вот, с места в карьер. Пошли.
Мы отправились к бассейну. Олаф прыгал лучше меня. Он ухитрялся
проделывать чудеса. Я попробовал заднее сальто из винта, как он, но только
здорово ударился бедрами о воду. Сидя на краю бассейна, я поливал водой
горящую, как огонь, кожу. Олаф смеялся.
- Ты вышел из формы.
- Брось. Я никогда не умел делать винта. А ты - здорово!
- Я сегодня попробовал впервые.
- В самом деле?
- Да, это здорово!
Солнце поднялось уже высоко. Мы улеглись на песок, закрыв глаза.
- Где... они? - спросил Олаф после долгого молчания.
- Не знаю. Наверно, у себя. Их окна выходят на другую сторону сада. Я
этого не знал.
Я почувствовал, что он пошевелился. Песок был очень горячий.
- Да, это потому, - сказал я.
- Они нас видели?
- Она - да.
- Испугалась... - пробормотал он. - Как ты думаешь?
Я не ответил. Снова
...Закладка в соц.сетях
