Жанр: Научная фантастика
Возвращение со звезд
...вной. Нет. Это уже очень давняя история.
Раньше женщину привлекал успех. Мужчина импонировал ей своим заработком,
профессиональным мастерством, положением в обществе. В равноправном обществе
все это не существует. За редкими исключениями. Если б вы, например, были
реалистом...
- Я реалист. Он усмехнулся.
- Это слово теперь имеет иное значение. Так называется актер, выступающий
в реале. Вы уже были в реале?
- Нет.
- Посмотрите парочку мелодрам, и вы поймете, в чем заключаются нынешние
критерии эротического выбора. Самое важное - молодость. Потому-то все так
борются за нее. Морщины, седина, особенно преждевременная, вызывают почти
такие же чувства, как в давние времена проказа...
- Почему?
- Вам это трудно понять. Но аргументы здравого смысла бессильны против
господствующих обычаев. Вы все еще не отдаете себе отчета в том, как много
факторов, игравших раньше решающую роль в эротической сфере, исчезло.
Природа не терпит пустоты: их должны были заменить другие. Возьмите хотя бы
то, с чем вы настолько сжились, что перестали даже замечать исключительность
этого явления, - риск. Его теперь не существует, Брегг. Мужчина не может
понравиться женщине бравадой, рискованными поступками, а ведь литература,
искусство, вся культура целыми веками черпала из этого источника: любовь
перед лицом смерти. Орфей спускался в страну мертвых за Эвридикой. Отелло
убил из любви. Трагедия Ромео и Джульетты... Теперь нет уже трагедий. Нет
даже шансов на их существование. Мы ликвидировали ад страстей, и тогда
оказалось, что вместе с ним исчез и рай. Все теперь тепленькое, Брегг.
- Тепленькое?..
- Да. Знаете, что делают даже самые несчастные влюбленные? Ведут себя
разумно. Никаких вспышек, никакого соперничества...
- Вы... хотите сказать, что все это... исчезло? - спросил я. Впервые я
ощутил какой-то суеверный страх перед этим миром.
Старик молчал.
- Доктор, это невозможно. Как же так... неужели?
- Да. Именно так. И вы должны принять это, Брегг, как воздух, как воду. Я
говорил вам, что насчет одной женщины трудно. На всю жизнь почти невозможно.
Средняя продолжительность связей - около семи лет. Это все же прогресс.
Полвека назад она равнялась едва четырем...
- Я не хочу вас больше задерживать, доктор. Что же вы мне посоветуете?
- То, о чем я уже говорил, - восстановление первоначального цвета
волос... это звучит банально, понимаю. Но это важно. Мне стыдно давать вам
такой совет. Не за себя. Но что же я...
- Я благодарен вам. Серьезно. Последнее. Скажите... как я выгляжу... на
улице? В глазах прохожих? Что во мне такого?
- Вы иной, Брегг. Во-первых, ваши размеры. Это какая-то "Илиада".
Исчезнувшие пропорции... это даже может быть некоторым шансом, но вы ведь
знаете судьбу тех, которые слишком выделяются.
- Знаю.
- Вы немного великоваты... таких я не помню даже смолоду. Сейчас вы
выглядите как человек очень высокий и отвратительно одетый, но это не костюм
виноват - просто вы такой уж неслыханно мускулистый. До полета тоже?
- Нет, доктор. Это все те же два g, я вам говорил.
- Возможно.
- Семь лет. Семь лет двойного ускорения. Конечно, все мускулы должны были
увеличиться, брюшные, дыхательные, я знаю, как выглядит моя шея. Но иначе я
бы задохнулся, как мышь. Мускулы работали, даже когда я спал. Даже во время
гибернации. Все весило в два раза больше. Это все поэтому.
- Другие тоже?.. Простите, что я спрашиваю, но это уж во мне заговорил
врач... Видите ли, еще не было такой длительной экспедиции...
- Я знаю. Другие? Олаф почти такой же, как я. Наверно, это зависит от
скелета, я всегда был ширококостный. Ардер был выше меня. Больше двух. Да,
Ардер... О чем это я говорил? Другие? Я ведь был самый молодой и поэтому
легче всех адаптировался. По крайней мере Вентури так утверждал... Вы знаете
работы Янссенна?
- Янссенна? Это же наша классика, Брегг...
- Вот как? Смешно, это был такой подвижный маленький доктор... Знаете, я
выдержал у него однажды семьдесят девять g в течение полутора секунд...
- Что?
Я улыбнулся.
- Это даже удостоверено. Но это было сто тридцать лет назад. Сейчас для
меня и сорок слишком много.
- Брегг, да ведь сейчас никто и двадцати не выдержит!
- Почему? Неужели из-за этой бетризации? Он молчал. Мне показалось, что
он знает что-то такое, о чем не хочет мне сказать. Я встал.
- Брегг, - сказал он, - уж если мы об этом заговорили: будьте осторожны.
- В чем?
- Остерегайтесь себя и других. Прогресс никогда не доставался даром. Мы
избавились от тысяч и тысяч опасностей, конфликтов, но за это пришлось
платить. Общество стало мягче, а вы бываете... можете быть... слишком
жестоким. Вы понимаете?
- Понимаю, - ответил я, вспоминая о том человеке, который смеялся в
ресторане и замолчал, когда я к нему подошел.
- Доктор, - сказал я вдруг, - знаете... я встретил ночью льва. Даже двух.
Почему они на меня не напали?
- Теперь нет хищников, Брегг... бетризация... Вы встретили его ночью? И
что же вы сделали?
- Я его чесал под подбородком, - сказал я и показал как. - Но насчет
"Илиады", доктор, это преувеличение. Я здорово испугался. Что я вам должен?
- Даже не вспоминайте об этом. И если вы когда-нибудь захотите...
- Благодарю вас.
- Но только не откладывайте слишком, - добавил он почти шепотом, когда я
уже выходил. Только на лестнице я понял, что это означало: ему ведь было
около девяноста лет.
Я вернулся в отель. В холле была парикмахерская. Конечно, ее обслуживал
робот. Я попросил подстричь меня. Я порядочно зарос, волосы так и торчали
над ушами. Больше всего поседели виски. Когда робот кончил, я решил, что
теперь выгляжу менее дико. Он мелодичным голосом спросил, не покрасить ли.
- Нет, - сказал я.
- Апрекс?
- Что это?
- Против морщин.
Я заколебался. Все это было страшно глупо, но, может быть, доктор
все-таки был прав?
- Хорошо, - согласился я.
Он покрыл мое лицо слоем резко пахнувшего желатина, который стянулся как
маска. Потом я лежал под компрессами, радуясь, что не вижу сам себя.
Я отправился наверх; в комнате уже лежали пакеты с жидким бельем, я
сбросил одежду и вошел в ванную. Там было зеркало.
М-да. Я мог испугать кого угодно. Я и не подозревал, что выгляжу как
ярмарочный силач. Бугры мускулов, торс, я весь был какой-то бугристый. Когда
я поднял руку, грудная мышца напряглась, и в ней раскрылся глубокий шрам
шириной в ладонь. Я попытался разглядеть тот второй, что был возле лопатки,
из-за которого меня назвали счастливчиком, - если б осколок прошел на три
сантиметра левее, он раздробил бы мне позвоночник. Я стукнул себя по животу,
твердому, как доска.
- Ты, скотина, - шепнул я в зеркало. Захотелось принять ванну, настоящую,
без этих озонных вихрей... Утешила мысль о бассейне, который будет при
вилле. Попытался надеть один из купленных нарядов, но никак не мог решиться
расстаться с брюками. Поэтому натянул только белый свитер, хотя мой старый,
черный, истрепанный на локтях, нравился мне больше, и отправился в ресторан.
Почти половина столиков была свободна. Пройдя три зала, я вышел на
террасу; отсюда открывался вид на большие бульвары с нескончаемыми потоками
глидеров; под облаками, как горный массив, поблекший в воздушной дымке,
возвышался Терминал.
Я решил заказать обед.
- Что угодно? - робот пытался вручить мне меню.
- Все равно, - ответил я. - Обычный обед. Только начав есть, я обратил
внимание на то, что столики вокруг меня пустуют. Я совершенно бессознательно
искал, уединения. Я даже не подозревал об этом. Я не замечал, что ем.
Уверенность в том, что я все хорошо придумал, покинула меня. Отпуск... как
будто я собирался сам себя вознаградить, если уж никто иной об этом не
позаботился. Бесшумно подошел официант.
- Вы Брегг, не так ли?
- Да.
- У вас гость, в вашем номере.
- Гость?
Я сразу подумал о Наис. Допил темный пенистый напиток и встал, ощущая
спиной провожающие меня взгляды. Неплохо было бы отпилить от себя хотя бы
десяток сантиметров. В номере ждала молодая женщина, которую я никогда
раньше не видел. Серое пушистое платье, алая фантасмагория вокруг плеч.
- Я из Адапта, - сказала она, - я разговаривала сегодня с вами.
- Ах, это были вы?
Я слегка насторожился. Что им от меня опять нужно?
Она присела. Я тоже медленно опустился в кресло.
- Как вы себя чувствуете?
- Великолепно. Сегодня я был у врача. Он меня осмотрел. Все в порядке. Я
снял виллу, хочу немного почитать.
- Очень разумно. С этой точки зрения Клавестра - великолепное место. Там
горы, спокойствие...
Она знала, что вилла в Клавестре. Следили они за мной, что ли? Я не
шелохнулся, ожидая продолжения.
- Я принесла вам... это от нас.
Она показала небольшой пакет, лежавший на столе.
- Это самая последняя наша новинка, понимаете, - говорила она с несколько
искусственным оживлением. - Ложась спать, вы включаете аппарат... и за
несколько ночей самым простейшим способом узнаете без всяких усилий массу
полезных вещей...
- Ах, вот как! Замечательно, - сказал я. Она улыбнулась, я тоже -
вежливый ученик.
- Вы психолог?
- Да, вы угадали.
Она была в нерешительности. Я видел, что она хочет что-то сказать.
- Я слушаю...
- Вы на меня не обидитесь?
- С чего бы мне на вас обижаться?
- Потому что... видите ли... вы одеваетесь несколько...
- Знаю. Но мне нравятся эти брюки. Со временем, пожалуй...
- Ах, дело совсем не в брюках. Свитер...
- Свитер? - удивился я. - Мне его сегодня сделали, это ведь, кажется,
последний крик моды, разве нет?
- Да-да. Только вы его напрасно так надули... вы разрешите?
- Прошу вас, - ответил я совсем тихо. Она наклонилась в кресле,
вытянутыми пальцами легко ударила меня в грудь и слабо вскрикнула:
- Что у вас там?
- Ничего, кроме меня самого, - ответил я, криво улыбаясь.
Она потерла ушибленные пальцы и встала. Злорадное удовлетворение вдруг
покинуло меня, мое спокойствие стало теперь просто холодным.
- Прошу вас, отдохните.
- Но... я очень прошу вас извинить... я...
- Чепуха. И давно вы работаете в Адапте?
- Второй год...
- Вот как - и первый пациент? - я показал на себя пальцем.
Она слегка покраснела.
- Разрешите вас спросить?
Ее веки затрепетали. Может быть, она воображала, что я собираюсь
условиться с ней о свидании?
- Конечно...
- Как это делается, что на каждом горизонте города можно видеть небо? Она
оживилась.
- Это очень просто. Телевидение - так это раньше называлось. На потолках
расположены экраны - они передают то, что над землей, - вид неба, тучи...
- Но ведь эти горизонты не так уж высоки, - сказал я, - а там стоят даже
сорокаэтажные дома...
- Это иллюзия, - улыбнулась она, - только часть домов настоящая,
остальные этажи продолжаются на экранах. Понимаете?
- Понимаю как, но не понимаю зачем?
- Ну, чтобы ни на одном этаже жители не чувствовали себя обиженными. Ни в
чем...
- Ага, - сказал я. - Да, это остроумно... и вот еще что. Я собираюсь
отправиться за книгами. Посоветуйте мне что-нибудь из вашей области.
Какие-нибудь... такие... компилятивные, обзорные...
- Вы хотите изучать психологию? - удивилась она.
- Нет, но я хочу знать, что вы сделали за это время...
- Я бы вам посоветовала Майссена... - сказала она.
- Что это такое?
- Школьный учебник.
- Я бы предпочел что-нибудь более серьезное. Справочники, монографии...
лучше всего получать из первых рук...
- Это, вероятно, будет слишком... трудно... Она снисходительно
улыбнулась.
- А может быть, и нет. В чем состоит трудность?
- Психология очень математизировалась...
- Я тоже. До того места, на котором оставил вас сто лет назад. Что,
требуется больше?
- Но ведь вы же не математик?
- По специальности нет, но я изучал математику. На "Прометее". Там,
видите ли, было очень много свободного времени.
Удивленная, сбитая с толку, она уже ничего больше не говорила. Выписала
мне на карточку ряд названий. Когда она вышла, я вернулся к столу и тяжело
сел. Даже она, сотрудница Адапта... Математика? Откуда? Дикарь,
неандерталец! "Ненавижу их, - подумал я, - ненавижу, ненавижу". Я даже не
сознавал, о ком думаю. Обо всех сразу. Да, обо всех. Меня обманули.
Отправили меня, сами не зная, что творят, рассчитывали, что я не вернусь,
как Вентури, Ардер, Томас, но я вернулся, чтобы они меня боялись, вернулся,
чтобы быть угрызением совести, которому никто не рад. "Я не Нужен", -
подумал я. Если б я мог плакать. Ардер умел. Он говорил, что не нужно
стыдиться слез. Я, наверное, солгал в кабинете доктора. Я не сказал об этом
никому, никогда, но я не был уверен, что сделал бы это для кого-нибудь. Для
Олафа потом. Но я не был в этом абсолютно уверен. Ардер! Как мы верили им и
все время чувствовали за собой Землю, верящую в нас, думающую о нас, живую.
Никто не говорил об этом, зачем? Разве говорят о том, что очевидно?
Я встал. Я не мог сидеть. Я ходил из угла в угол.
Довольно. Я открыл дверь ванной, но ведь там не было даже воды, чтобы
плеснуть на лицо. И что это за мысли в конце концов! Чистейшая истерия!
Я вернулся в номер и начал упаковывать вещи.
III
Все послеобеденное время я провел в книжном магазине. Книг не было. Их не
печатали уже без малого полсотни лет. А я так истосковался по ним после
микрофильмов, составлявших библиотеку на "Прометее"! Увы! Уже нельзя было
рыскать по полкам, взвешивать в руке тома, ощущать их многообещающую
тяжесть. Книжный магазин напоминал скорее лабораторию электроники. Книги -
кристаллики с запечатленной в них информацией. Читали их с помощью оптона.
Оптон напоминал настоящую книгу только с одной-единственной страницей между
обложками. От каждого прикосновения на ней появлялась следующая страница
текста. Но оптоны употреблялись редко, как сообщил мне продавец-робот. Люди
предпочитали лектоны - те читали вслух, их можно было отрегулировать на
любой тембр голоса, произвольный темп и модуляцию. Только научные труды
очень узкой специализации еще печатали на пластике, имитирующем бумагу. Так
что все мои покупки, хотя их было чуть ли не триста названий, уместились в
одном кармане. Горсточка кристаллических зерен - так это выглядело.
Я выбрал много работ по социологии, истории, немного статистики,
демографии и то, что девушка из Адапта посоветовала по психологии. Несколько
солидных математических работ, солидных, конечно, по существу, а не по
размеру. Робот, обслуживавший меня, заменял энциклопедию благодаря тому, что
имел, по его словам, непосредственное подключение к оригиналам всех
существующих на Земле книг. В основном в книжной лавке книги находились лишь
в одном экземпляре, и по желанию покупателя содержание требуемого
произведения переносилось на кристаллик.
Оригиналы - кристоматрицы - вообще нельзя было увидеть; они хранились за
стальными плитами, покрытыми бледно-голубой эмалью. Таким образом, книгу как
бы печатали каждый раз, когда ее кто-нибудь требовал. Исчезла проблема
тиражей. Это, конечно, было огромным достижением, но мне все-таки жаль было
книг. Разузнав, что еще существуют антиквариата с бумажными книгами, я
разыскал один из них. Меня постигло разочарование: научной литературы там
почти не было. Развлекательные книжки, немного детских, несколько подшивок
старых журналов.
Я купил (платить нужно было только за старые книги) несколько сказок
сорокалетней давности, чтобы понять, что сейчас считают сказкой, и
отправился в спортивный магазин. Здесь мое разочарование достигло предела.
Легкая атлетика существовала в каком-то карликовом виде. Бег, толкание,
прыжки, плавание и почти никаких элементов атлетической борьбы. Бокса вообще
не было, а то, что называлось классической борьбой, было попросту смешным;
какие-то тычки вместо порядочного боя. В проекционном зале магазина я
посмотрел одну встречу на первенство мира и думал, что лопну от злости.
Временами я хохотал как сумасшедший. Расспрашивал о вольной американской
борьбе, о дзю-до, о джиу-джитсу, но никто даже не знал, что это такое.
Понятно, ведь даже футбол скончался, не оставив потомства, ибо был игрой, в
которой возможны острые схватки и травмы. Хоккей был, но какой! Играли в
таких надутых комбинезонах, что игроки сами походили на огромные шары. Две
такие команды, сталкивающиеся одна с другой, как резиновые мячи, выглядели
потешно, но ведь это же был фарс, а не матч! Прыжки в воду, о да, но только
с четырехметровой высоты. Я сразу же вспомнил о моем (моем!) бассейне и
приобрел складной трамплин, чтобы надстроить тот, который будет в Клавестре.
Вес это измельчание было следствием бетризации. Я но жалел, что исчезли бои
быков, петухов и прочие кровавые зрелища; профессиональным боксом я тоже
никогда не восторгался. Но эта тепленькая кашица, оставшаяся от настоящего
спорта, тоже ни в малок-шей мере меня не привлекала. Только в туризме
вторжение техники в спорт казалось мне оправданным. Особенно распространен
был туризм подводный. Я увидел всевозможные образцы аквалангов, маленькие
электроторпеды для путешествий над дном озер, глиссеры, гидроты, двигающиеся
на подушке сжатого воздуха, водные микроглидеры, - и каждая машина снабжена
была специальным устройством, предохраняющим от несчастных случаев.
Соревнования, даже самые популярные, пи в коей мере не были спортивными;
разумеется, никаких лошадей, никаких автомобилей - в гонке участвовали
автоматически управляемые машины, на которые можно было делать ставки.
Традиционные первенства и чемпионаты значительно поблекли. Мне объяснили,
что границы физических возможностей человека уже достигнуты и устанавливать
новые рекорды может только человек, по силе или скорости уже ненормальный,
какое-нибудь чудовище. Рассудком я понимал, что это так; впрочем, то, что
выжившие после гекатомбы остатки атлетики широко распространились, было
отрадно - и все-таки после этого трехчасового осмотра я вышел из магазина в
полном смятении.
Отобранные гимнастические снаряды я попросил отправить в Клавестру.
Подумав, я отказался от глиссера; хотел было купить яхту, но парусных не
было - настоящих, с оснасткой; были только какие-то жалкие корыта, до такой
степени устойчивые, что я просто не понимал, какое удовольствие может
доставлять подобный парусный спорт.
Когда я возвращался в отель, был уже вечер. С запада тянулись пушистые
заалевшие облака, солнце заходило, появился молодой месяц, а в зените
сверкал второй - какой-нибудь большой искусственный спутник. Над домами в
вышине суетились летающие машины. Толпы прохожих поредели, зато стало больше
глидеров, и появились, бросая полосы света на дорогу, те самые щелеобразные
осветители, значение которых все еще оставалось для меня непонятным. Я
возвращался другой дорогой и набрел на большой сад. Сначала мне даже
показалось, что это Терминал, но тот, со стеклянной горой порта, маячил
далеко в северной, возвышенной части города.
Вид был в общем необычен; когда все вокруг уже скрыла темнота,
рассекаемая лишь уличными огнями, верхние этажи Терминала сверкали, как
заснеженные альпийские вершины.
В парке было людно. Множество новых разновидностей деревьев, особенно
пальм, цветущие кактусы без иголок, в дальнем уголке парка мне встретился
старый каштан, которому было, наверно, лет двести. Трое таких, как я, не
смогли бы охватить его. Я присел на скамеечку и засмотрелся в небо. Какими
мирными, какими безобидными казались звездочки, помигивавшие и дрожащие в
невидимых струях атмосферы, защищавшей от них Землю. В первый раз за столько
лет я подумал о них - "звездочки". ТАМ никто не отважился бы так сказать,
его приняли бы за сумасшедшего. Звездочки, да, конечно, прожорливые
звездочки. Вдали над растворившимися в темноте деревьями взвился фейерверк,
и я с ослепительной ясностью увидел Арктур, горы огня, над которыми летел,
стуча зубами от холода, а иней на аппаратуре охлаждения таял и, красный от
ржавчины, стекал по моему комбинезону. Я выхватывал пробы коронососом,
вслушиваясь в свист моторов, не спадают ли обороты, потому что секундная
авария, перебой обратили бы защитную оболочку, аппаратуру и меня в
неуловимое облачко пара. Капля, упавшая на раскаленную плиту, не исчезает
так быстро, как испаряется тогда человек.
Каштан уже почти отцвел. Я не любил аромата его цветов, но сейчас он
напоминал мне что-то очень далекое, забытое. Над кустами все еще переливался
блеск бенгальских огней, доносились звуки заглушавших друг друга оркестров,
и каждую минуту возвращался, приносимый ветром, дружный вопль участников
какого-то зрелища, наверно, американских гор. Мой уголок оставался почти
безлюдным.
Внезапно из темной аллеи появилась черная высокая фигура. Листва уже
совсем посерела, и лицо этого человека я увидел лишь тогда, когда он,
необычайно медленно, крохотными шажками, почти не отрывая ног от земли,
приблизился ко мне и остановился в нескольких шагах. Его руки прятались в
каких-то утолщенных раструбах, откуда выходили два тонких стержня,
оканчивавшихся черными грушевидными расширениями. Он опирался на них, как
человек, необычайно слабый. Он не смотрел на меня, не смотрел ни на что -
смех, громкие крики, музыка, взрывы фейерверка, казалось, вообще не
существуют для него. Так он постоял с минуту, тяжело дыша, и в свете
повторяющихся фейерверков его лицо показалось мне таким древним, словно годы
стерли с него всякое выражение, оставив лишь кожу да кости. Когда он уже
собрался тронуться дальше, выбросив вперед эти странные груши или протезы,
один из них скользнул, я вскочил со скамейки, чтобы поддержать его, но он
сам удержался. Он был на голову ниже меня, но все-таки очень высокий для
нынешних людей; его блестящие глаза смотрели на меня.
- Простите, - пробормотал я и хотел отойти, но остановился: в его глазах
был какой-то приказ.
- Я вас уже видел где-то. Но где? - спросил он неожиданно сильным
голосом.
- Сомневаюсь, - ответил я, покачивая головой. - Я только вчера
вернулся... из очень далекой экспедиции.
- Откуда?
- Фомальгаут.
Его глаза сверкнули.
- Ардер! Том Ардср!!
- Нет, - сказал я. - Но я был с ним.
- А он?
- Погиб.
Он задохнулся.
- Помогите... мне... сесть...
Я обхватил его за плечи. Под черным скользким материалом прощупывались
одни только кости. Медленно опустил его на скамейку. Стал рядом.
- Сядьте... тоже.
Я сел. Он все еще тяжело дышал, не открывая глаз.
- Это ничего... волнение, - шепнул он. Потом с трудом поднял веки и
просто сказал: - Я Ремер. У меня перехватило дыхание:
- Как... Вы... Вы? Сколько же...
- Сто тридцать четыре, - сухо ответил он. - Тогда мне было семь.
Я помнил его. Он приехал к нам со своим отцом, феноменальным математиком,
который был ассистентом Геонидеса - создателя теории нашего полета. Ардер
тогда показал ребенку наш большой испытательный зал, центрифугу - таким он и
остался у меня в памяти: подвижный, словно искра, семилетний мальчонка, с
черными отцовскими глазами; Ардер поднял его на руки, чтобы малыш мог вблизи
рассмотреть гравикамеру, в которой сидел я.
Мы молчали. В этой встрече было что-то противоестественное. Сквозь
темноту я вглядывался с какой-то ненасытной, болезненной жадностью в это
невероятно старое лицо, и к горлу у меня подкатывался комок. Я пытался
достать из кармана папиросу, но не мог ухватить ее, так дрожали руки.
- Что произошло с Ардером? - спросил он. Я рассказал.
- Вы не нашли ничего?
- Нет. Там не находят... понимаете.
- Я принял вас за него...
- Понимаю. Рост и вообще...
- Да. Сколько вам теперь лет? Биологических...
- Сорок.
- Я мог бы... - прошептал он. Я понял.
- Не жалейте, - твердо произнес я. - Не жалейте об этом. Не жалейте ни о
чем, понимаете? Он впервые перевел взгляд на меня.
- Почему?
- Потому что мне нечего тут делать, - ответил я. - Я никому не нужен. И
мне... никто. Он словно не слышал меня.
- Как вас зовут?
- Брегг. Эл Брегг.
- Брегг, - повторил он. - Брегг... нет. Не помню. Вы там были?
- Да. В Аппрену, когда ваш отец привез поправки, полученные Геонидесом за
месяц до старта, выяснилось, что показатели рефракции в облаках космической
пыли были занижены... Не знаю, говорит ли вам это что-нибудь? - нерешительно
остановился я.
- Говорит. Еще бы, - ответил он с какой-то особенной интонацией. - Мой
отец. Еще бы. В Аппрену? Что вы там делали? Где были?
- В гравитационной камере, у Янссена. Вы там были тогда, вас привел
Ардер. Вы стояли наверху, на мостике, и смотрели, как мне дают сорок g.
Когда я вылез, у меня из носа текла кровь... Вы дали мне свой платок...
- Ах! Так это были вы!
- Да.
- Мне казалось, что человек в камере был... темноволосый.
- Да. Они не светлые. Они поседели. Сейчас плохо видно.
И снова молчание, еще дольше, чем прежде.
- Вы, конечно, профессор? - спросил я, только ради того, чтобы прервать
это молчание.
- Был. Теперь я... никто. Уже двадцать три года. Никто. - И еще раз,
очень тихо, повторил: - Никто.
- Я покупал сегодня книги... среди них была топология Ремера. Это вы или
ваш отец?
- Я. Вы разве математик?
Он взглянул на меня как 5ы с новым интересом.
- Нет, - ответил я. - Но... у меня было много времени... там. Каждый
делал что хотел. Мне... помогла математика.
- Что вы хотите этим сказать?
- У нас была куча микрофильмов, рассказы, романы, - все, что душе
...Закладка в соц.сетях
