Жанр: Научная фантастика
Возвращение со звезд
...молча смотрел на нее. Язык не
так уж изменился - только я все равно ничего не понимал. Ничего.
Это они изменились.
- Как хочешь, - сказала она наконец. - Я тебя не держу. Но сейчас... -
она смутилась. Хлебнула свой лимонад - так я мысленно назвал этот пенистый
напиток, - а я опять не знал, что сказать. Как это все было сложно!
- Расскажи о себе, - предложил я, - хочешь?
- Хороню. А потом ты расскажешь?
- Да.
- Я в Кавуте второй год. Последнее время разленилась, не пластовала
регулярно и... так как-то. Шестерка у меня неинтересная. По правде говоря, у
меня... никого нет. Странно даже...
- Что?
- Что никого нет...
Снова сплошной мрак. О ком она говорила? Кого нет? Родителей? Любовника?
Знакомых? Абс был прав - без восьмимесячной подготовки в Адапте я тут ничего
не пойму. Но сейчас мне тем более не хотелось пристыженным возвращаться за
парту.
- Ну, а дальше? - спросил я и, вспомнив, что держу в руке бокал, снова
отпил из него. Ее глаза расширились от изумления. Что-то вроде насмешливой
улыбки скользнуло по губам. Она допила свой бокал до дна, протянула руку к
пуху, покрывавшему плечи, и разорвала его - не отстегнула, не сняла, а
просто разорвала, и выпустила обрывки из пальцев, как ненужный мусор.
- В конце концов мы мало знакомы, - сказала она.
Теперь она, казалось, чувствовала себя свободнее. Улыбалась. Временами
она становилась красивой, особенно когда щурила глаза и нижняя губа,
поднимаясь, обнажала сверкающие зубы. В лице ее было что-то египетское.
Египетская кошка. Очень черные волосы, а когда она сорвала с плеч и груди
этот пушистый мех, я увидел, что она совсем не так худа, как мне показалось.
Но зачем она это сделала... Это что-нибудь значило?
- Ты собирался рассказывать, - сказала она, глядя на меня поверх бокала.
- Да, - ответил я и почувствовал волнение, будто от моих слов бог весть
что зависело. - Я пилот... был пилотом. Последний раз я был здесь... только
не пугайся!
- Нет. Говори!
Ее глаза были внимательными и блестящими.
- Сто двадцать семь лет назад. Мне тогда было тридцать. Экспедиция... я
был пилотом рейса на Фомальгаут. Это двадцать три световых года. Мы летели
туда и обратно, сто двадцать семь лет по земному времени и десять - по
бортовому. Мы вернулись четыре дня тому назад... "Прометей" - это мой
корабль - остался на Луне. Я прилетел оттуда сегодня. Это все.
Она молча смотрела на меня. Ее губы шевельнулись, раскрылись, снова
сжались. Что было в ее глазах? Изумление? Восхищение? Страх?
- Почему ты молчишь? - спросил я. Мне пришлось откашляться.
- Так... Сколько же тебе на самом деле лет? Я заставил себя улыбнуться;
улыбка получилась невеселой.
- Что значит - "на самом деле"? Биологических - сорок, а по земным часам
- сто пятьдесят семь...
Долгое молчание, и вдруг:
- Там были женщины?
- Подожди, - сказал я. - У тебя найдется что-нибудь выпить?
- Что?
- Ну, что-нибудь покрепче, понимаешь. Одурманивающее. Алкоголь... или
теперь его уже не пьют?
- Очень редко... - ответила она совсем тихо, словно думая о чем-то
другом. Ее руки медленно опустились, коснулись металлической голубизны
платья.
- Я тебе дам... Ангеен, хочешь? Ах, ты же не знаешь, что это такое?
- Да. Не знаю, - ответил я с неожиданным ожесточением.
Она подошла к полке и вернулась с маленькой пузатой бутылочкой. Налила.
Там был алкоголь - немного - и еще что-то; странный, терпкий аромат.
- Не сердись, - сказал я, выпив бокал, и налил еще один.
- Я не сержусь. Ты не ответил. Может, не хочешь?
- Почему же? Могу ответить. Нас было всего двадцать три человека, на двух
кораблях. Второй был "Одиссей". По пять пилотов, остальные - ученые. Не было
никаких женщин.
- Почему?
- Из-за детей, - объяснил я. - Нельзя растить детей на таких кораблях, и
даже если б можно было, никто бы этого не захотел. До тридцати лет не брали.
Нужно окончить два факультета, плюс четыре года тренировки, всего двенадцать
лет. Словом, у тридцатилетних женщин обычно уже есть дети. Ну... и другие
причины.
- А ты? - спросила она.
- Я был один. Выбирали одиночек. То есть добровольцев.
- И ты хотел...
- Да. Разумеется.
- И ты не...
Она оборвала фразу. Я понял, что она хотела сказать. Я молчал.
- Это, должно быть, жутко... так вернуться, - сказала она почти шепотом.
Содрогнулась. И вдруг посмотрела на меня, щеки ее потемнели, это был
румянец. - Слушай, то, что я сказала, просто шутка, правда.
- Что мне сто лет?
- Я просто так сказала, ну, чтобы что-нибудь сказать, это совсем не...
- Перестань, - пробормотал я. - Если ты еще станешь извиняться, я и
вправду почувствую себя столетним.
Она замолчала. Я заставил себя не смотреть на нее. В глубине комнаты, в
той второй, не существующей комнате за стеклом, огромная мужская голова
беззвучно пела, я видел дрожащую от напряжения темно-багровую гортань,
лоснящиеся щеки, все лицо подрагивало в неслышном ритме.
- Что ты будешь делать? - тихо спросила она.
- Не знаю. Еще не знаю.
- У тебя нет никаких планов?
- Нет. У меня есть немного - такое... ну, премия, понимаешь. За все это
время. Когда мы стартовали, в банк положили на мое имя - я даже не знаю,
сколько там. Ничего не знаю. Послушай, а что такое Кавут?
- Кавута? - поправила она. - Это... такие курсы, пластование, само по
себе ничего особенного, но иногда оттуда можно попасть в реал...
- Постой... так что же ты там, собственно, делаешь?
- Пласт, ну, разве ты не знаешь, что это такое?
- Нет.
- Как бы тебе... чтобы проще, ну, делаю платья, вообще одежду... все...
- Портниха?
- Что это такое?
- Ты шьешь что-нибудь?
- Не понимаю.
- О небеса, черные и голубые! Ты проектируешь Модели платья?
- Ну... да, в определенном смысле, да. Не проектирую, а делаю...
Я оставил эту тему.
- А что такое реал?
Это ее по-настоящему удивило. Она впервые взглянула на меня как на
существо из иного мира.
- Реал - это... реал, - беспомощно повторила она. - Это такие... истории,
на них смотрят...
- Это? - я показал на стеклянную стену.
- Ах, нет, это визия...
- Так что же? Кино? Театр?
- Нет. Театр, я знаю, такое было - это было давно. Я знаю: там были
настоящие люди. Реал искусственный, но это нельзя отличить. Разве только,
если войдешь туда, к ним...
- Если войдешь...
Голова великана вращала глазами, качалась, смотрела на меня, будто он
испытывал истинное наслаждение, созерцая эту сцену.
- Послушай, Наис, - сказал я вдруг, - или я пойду, потому что уже поздно,
или...
- Предпочла бы второе "или".
- Ты же не знаешь, что я хочу сказать.
- Так скажи.
- Хорошо. Я хотел тебя еще спросить кое о чем. О самом основном, самом
важном я уже немного знаю: я просидел в Адапте на Луне четыре дня. Но там
все было чересчур торжественно. Что вы делаете, когда не работаете?
- Можно делать массу всяких вещей, - сказала она. - Можно путешествовать,
по-настоящему или мутом. Можно развлекаться, ходить в реал, танцевать,
играть в терео, заниматься спортом, плавать, летать - что угодно.
- Что такое мут?
- Это вроде реала, только до всего можно дотронуться. Там можно ходить по
горам, всюду - сам увидишь, это невозможно рассказать. Но, мне кажется, ты
хотел спросить о чем-то другом...
- Тебе правильно кажется. Как сейчас... у мужчин с женщинами?
Ее веки затрепетали.
- Наверно, так, как всегда было. Что могло измениться?
Все. В те времена, когда я улетел, - только не обижайся - девушка вроде
тебя не пригласила бы меня к себе в такое время.
- В самом деле? Почему?
- Потому что это имело бы вполне определенный смысл.
Она помолчала.
- А почему ты думаешь, что это не имело такого смысла?
Мой вид развеселил ее. Я смотрел на нее; она перестала улыбаться.
- Наис... как же это, - пробормотал я, - ты приглашаешь совершенно
незнакомого парня и... Она молчала.
- Почему ты не отвечаешь?
- Потому что ты ничего не понимаешь. Я не знаю, как тебе объяснить.
Понимаешь, это ничего не значит...
- Ах, вот как. Это ничего не значит, - повторил я.
Я не мог усидеть. Встал. Забывшись, почти подпрыгнул - она вздрогнула.
- Прости, - буркнул я и начал шагать по комнате. За стеклом простирался
парк, залитый утренним солнцем; по аллее, среди деревьев с бледно-розовыми
листьями, шли трое ребят в рубашках, сверкавших, как доспехи.
- Браки существуют?
- Ну, конечно.
- Ничего не понимаю! Объясни мне это. Вот ты видишь мужчину, который тебе
подходит, и, не зная его, сразу...
- Но что же тут рассказывать? - неохотно сказала она. - Неужели
действительно в твое время, тогда, девушка не могла впустить в комнату
никакого мужчину?
- Нет, могла, конечно, и даже с такой именно мыслью, но... не через пять
минут после знакомства...
- А через сколько минут?
Я взглянул на нее. Она спросила вполне серьезно. Ну, конечно, откуда ей
было знать; я пожал плечами.
- Дело не во времени, просто... просто она должна была сначала что-то...
ну, увидеть в нем, узнать его, полюбить. Сначала гуляли...
- Подожди, - перебила она. - Ты, кажется, ничего не понимаешь. Ведь я же
дала тебе брит.
- Какой брит? Ах, это молоко? Ну, так что?
- Как что? Разве... тогда не было брита?
Она улыбнулась, потом расхохоталась. Внезапно замолчала, посмотрела на
меня и отчаянно покраснела.
-Так ты думал... ты думал, что я... нет!!
Я присел. Пальцы меня не слушались. Я вытащил из кармана папироску и
закурил. Она широко открыла глаза.
- Что это такое?
- Папироса. А вы не курите?
- Первый раз в жизни вижу такое... и это папироса? Как ты можешь
втягивать в себя дым? Нет, постой - то важнее. Брит вовсе не молоко. Я не
знаю, что там, но чужому всегда дают брит.
- Мужчине?
- Да.
- Ну и что из этого?
- То, что он будет... он должен вести себя хорошо. Знаешь... Может, тебе
какой-нибудь биолог объяснит это.
- К черту биологов. Так это значит, что мужчина, которому ты дала брит,
ничего не может?
- Разумеется.
- А если он не захочет выпить?
- Как он может не захотеть?
Тут кончалось всякое взаимопонимание.
- Ты же не можешь его заставить, - терпеливо начал я.
- Сумасшедший мог бы отказаться, - медленно сказала она, - но я ни о чем
таком не слыхала, никогда...
- Это такой обычай?
- Не знаю, что тебе сказать. Ты из-за обычая не ходишь раздетым?
- Ага. Ну, в некотором смысле да. Но на пляже можно раздеться.
- Догола? - спросила она с внезапным интересом.
- Нет. Купальный костюм... Но в наши времена были такие люди, они
назывались нудисты...
- Знаю. Нет, то другое, я думала, что вы все...
- Нет. Значит, этот брит, это... как платье? Такое же обязательное?
- Да. Когда вдвоем.
- Ну, а потом?
- Что потом?
- Во второй раз?
Идиотский это был разговор, и я себя отвратительно чувствовал, но должен
же я был, наконец, узнать!
- Потом? По-разному бывает. Некоторым... всегда дают брит...
- Пустая похлебка, - вырвалось у меня.
- Что это значит?
- Нет. Ничего. А если девушка идет к кому-нибудь, тогда что?
- Тогда он пьет у себя.
Она смотрела на меня почти с жалостью. Но я упорствовал.
- А если у него нет?
- Брита? Как же может не быть?
- Ну, кончился. Или... он ведь может солгать. Она засмеялась.
- Но ведь это... неужели ты думаешь, что я все эти бутылки держу здесь, в
комнате?
- Нет? А где же?
- Я даже не знаю, откуда они берутся. В твое время был водопровод?
- Был, - хмуро ответил я. Конечно, могло ведь и не быть; я мог прямо из
пещеры влезть в ракету. На мгновение меня охватила ярость; потом я
спохватился - в конце концов это была не ее вина.
- Ну вот, ты разве знал, откуда берется вода, прежде чем...
- Я понял, можешь не продолжать. Ладно. Значит, это такое средство
предосторожности? Очень странно.
- Мне это совсем не кажется странным. Что у тебя там белое, под свитером?
- Рубашка.
- Что это?
- Ты что, рубашки не видела? Ну, такое - белье в общем. Из нейлона.
Я засучил рукав свитера и показал.
- Интересно, - сказала она.
- Такой обычай, - беспомощно ответил я.
Действительно, мне ведь говорили в Адапте, чтобы я перестал одеваться,
как сто лет назад; а я заупрямился. Однако я не мог не признать ее правоты -
брит был для меня тем же, чем для нее рубашка. В конце концов людей никто не
заставлял носить рубашки, а все их носили. Видно, с бритом обстояло так же.
- Сколько времени действует брит? - спросил я.
Она слегка покраснела.
- Как тебе не терпится. Ничего еще не известно.
- Я не хотел сказать ничего плохого, - оправдывался я. - Мне только
хотелось узнать... почему ты так смотришь! Что с тобой? Наис!
Она медленно поднялась. Отступила за кресло.
- Сколько ты сказал? Сто двадцать лет?
- Сто двадцать семь. Ну и что?
- А ты... был... бетризован?
- Что это значит?
- Не был?!
- Да я даже не знаю, что это значит. Наис... девочка, что с тобой?
- Нет... не был, - шептала она. - Если б был, ты бы, наверно, знал.
Я хотел подойти к ней. Она вскинула руки.
- Не подходи! Нет! Нет! Умоляю!
Она попятилась к стене.
- Ведь ты же сама говорила, что это брит... сажусь, сажусь. Ну, сижу,
видишь, успокойся. Что это за история с этим бе... как это там?
- Не знаю подробно. Но... каждого бетризуют. При рождении.
- Что же это?
- Кажется, что-то вводят в кровь.
- Всем?
- Да. Потому что... брит... как раз не действует без этого. Не двигайся!
- Девочка, не будь смешной.
Я погасил папиросу.
- Я ведь все-таки не дикий зверь. Ты не сердись, но... мне кажется, что
вы здесь все чуточку тронутые. Этот брит... это же все равно, что сковать
всем до единого руки, а вдруг да кто-нибудь окажется вором. В конце
концов... можно ведь и доверять немного.
- Ты великолепен, - она будто успокоилась немного, но продолжала стоять.
- Почему же ты так возмущался раньше, что я привожу к себе незнакомых?
- Это совсем другое.
- Не вижу разницы. Ты наверняка не был бетризован?
- Не был.
- А может, теперь? Когда вернулся?
- Не знаю. Делали мне разные уколы. Какое это имеет значение?
- Имеет. Тебе делали? Это хорошо. Она села.
- У меня есть к тебе просьба, - начал я как можно спокойней. - Ты должна
мне это объяснить...
- Что?
- Твой страх. Ты боялась, что я на тебя наброшусь, да? Но ведь это же
чушь.
- Нет. Если подумать, конечно, чушь, но все это слишком, понимаешь? Такой
шок. Я никогда не видела человека, которого не...
- Но ведь этого же нельзя распознать!
- Можно. Еще как можно!
- Как?
Она помолчала.
- Наис...
- Да я...
- Что?
- Боюсь...
- Сказать?
- Да.
- Но почему?
- Ты понял бы, если б я сказала. Видишь ли, ведь это не из-за брита. Брит
- это только так... побочное... Дело совсем в другом...
Она побледнела. Губы ее дрожали. "Что за мир, - подумал я, - что за мир!"
- Не могу. Ужасно боюсь.
- Меня?!
- Да.
- Клянусь тебе, то...
- Нет, нет... я тебе верю, только... нет. Этого ты не можешь понять.
- Ты мне не скажешь?
Видно, было в моем голосе нечто такое, что она переборола себя. Ее лицо
стало суровым. Я видел по ее глазам, каких усилий ей это стоило.
- Это... для того... чтобы нельзя было... убивать.
- Не может быть! Человека?!
- Никого...
- И животных?
- Тоже. Никого...
Она сплетала и расплетала пальцы, не сводя с меня глаз, - будто этими
словами спустила меня с невидимой цепи, будто вложила мне в руки нож,
которым я могу ее пронзить.
- Наис, - сказал я совсем тихо. - Наис, не бойся. Правда... не надо меня
бояться. Она пыталась улыбнуться.
- Слушай...
- Что?
- Когда я тебе это сказала...
- Ну?
- Ты ничего не почувствовал?
- А что я должен был почувствовать?
- Представь, что ты делаешь то, что я тебе сказала...
- Что, я убиваю? Я должен это себе представить? Она содрогнулась.
- Да...
- Ну и что?
- И ты ничего не чувствуешь?
- Ничего. Но ведь это же только мысль, я совсем не собираюсь...
- Но ты можешь? Да? Действительно, можешь? Нет, - шепнула она одними
губами, словно самой себе, - ты не бетризован...
Только теперь до меня дошло значение этого, и я понял, что для нее это
могло быть потрясением.
- Это великое дело, - пробормотал я. Немного погодя добавил: - Но, может,
лучше было бы, если б люди отвыкли от этого... без искусственных средств...
- Не знаю. Может быть, - ответила она. Глубоко вздохнула. - Теперь ты
понимаешь, почему я испугалась?
- По правде говоря, не совсем. Так, немножко. Ну, не думала же ты, что я
тебя...
- Какой ты странный! Как будто ты совсем не... - она запнулась.
- Не человек?
У нее затрепетали веки.
- Я не хотела тебя обидеть, только, понимаешь, если известно, что никто
не может, - понимаешь, даже подумать не может никогда, и вдруг появляется
такой, как ты, и уже сама возможность... то, что есть такой...
- Но ведь это невозможно, чтобы все были - как это? - а, бетризованы?
- Почему же? Все, уверяю тебя!
- Нет, это невозможно, - упорствовал я. - А люди опасных профессий? Ведь
они должны...
- Опасных профессий нет.
- Что ты говоришь, Наис? А пилоты? А разные спасатели? А те, что борются
с огнем, с водой...
- Таких нет, - сказала она.
Мне показалось, что я не расслышал.
- Что-о?
- Нет, - повторила она. - Это делают роботы.
Наступило молчание. Я подумал, что не легко мне будет переварить этот
новый мир. И вдруг мне пришла в голову мысль, удивительная мысль: мне
показалось, что эта процедура, уничтожающая в человеке убийцу, в сущности...
калечит его.
- Наис, - сказал я, - уже очень поздно. Я, пожалуй, пойду.
- Куда?
- Не знаю. Ах, да! В порту меня должен был ждать человек из Адапта. Я
совсем забыл! Никак не мог его отыскать, понимаешь. Ну, тогда... я поищу
какую-нибудь гостиницу. Они еще существуют?
- Да. Ты откуда?
- Отсюда. Я родился здесь.
С этими словами вернулось ощущение нереальности всего происходящего, и я
уже не мог понять, существовал ли вообще тот город, который теперь был
только во мне, и этот, призрачный, с комнатами, в которые заглядывали головы
великанов. На миг мне показалось, что я еще на корабле и все это только еще
один, особенно отчетливый, кошмарный сон о возвращении.
- Брегг, - будто издалека донесся до меня ее голос.
Я вздрогнул. Я совершенно забыл о ней.
- Да... слушаю.
- Останься!
- Что? Она молчала.
- Ты хочешь, чтобы я остался?
Она молчала. Я подошел к ней, обнял ее холодные плечи, нагнувшись над
креслом. Она безвольно встала. Голова ее откинулась, зубы заблестели, я не
хотел ее, я хотел лишь сказать: "Ведь ты же боишься", - и чтобы она сказала,
что нет. И больше ничего. Глаза ее были закрыты, и вдруг белки сверкнули
сквозь ресницы, я склонился над ее лицом, заглянул в остекленевшие глаза,
словно хотел познать этот страх, разделить его. Она вырывалась, задыхаясь,
но я не чувствовал этого, и лишь когда она начала стонать: "Нет! нет!" - я
ослабил объятия. Она чуть не упала. Стала у стены, заслонив часть огромного
одутловатого лица, которое там, за стеклом, непрерывно говорило что-то,
неестественно шевеля громадными губами, мясистым языком.
- Наис... - сказал я тихо, опуская руки.
- Не подходи!
- Ты же сама сказала... Ее взгляд был совершенно бессмысленным. Я
прошелся по комнате. Она водила за мной глазами, как будто я... как будто
она стояла в клетке.
- Я пойду... - сказал я. Она не ответила. Я хотел было еще что-то
добавить - слова извинения, благодарности, только бы не выходить просто так,
- но не смог. Если б она боялась меня просто так, как женщина мужчину,
незнакомого, пусть страшного, неизвестного, - это бы еще полбеды, но тут
было совсем другое. Я взглянул на нее и почувствовал, что меня охватывает
гнев. Схватить эти обнаженные белые плечи, Встряхнуть...
Я повернулся и вышел; наружная дверь поддалась, когда я ее толкнул,
большой коридор был почти не освещен. Я никак не мог найти выход на террасу,
но натолкнулся на просвечивавшие блеклым, синеватым светом цилиндры - кабины
лифтов. Тот, к которому я приблизился, уже поднялся навстречу, может быть,
достаточно было того, что нога ступила на порог. Кабина спускалась медленно.
Передо мной чередовались слои темноты и разрезы этажей - белые, с
красноватой прослойкой внутри, как прослойки жира в мускулах, они
поднимались вверх, я потерял им счет, кабина опускалась, все опускалось; это
походило на путешествие на самое дно, как будто меня швырнуло в канал
стерилизационной сети, и этот гигантский, погруженный в сон и беспечность
дом избавлялся от меня. Часть прозрачного цилиндра отошла в сторону, я
шагнул вперед.
Руки в карманы, темнота, твердый, широкий шаг, я жадно вдыхал холодный
воздух, чувствуя, как шевелятся ноздри, как четко работает сердце, разгоняя
кровь. В низко расположенных щелях трепетали огни, то и дело заслоняемые
бесшумными машинами; ни одного прохожего. Среди черных силуэтов едва рдело
зарево, я подумал, что это, может быть, гостиница, но это был всего лишь
освещенный тротуар. Я ступил на него. Надо мной проплывали бледные пролеты
каких-то конструкций, где-то далеко над черными ребрами домов мерно семенили
светящиеся буквы газетных новостей, внезапно тротуар выехал в освещенное
помещение и тут окончился.
Широкие ступени текли вниз, серебрясь, как окаменевший водопад. Меня
поражала пустота - выйдя от Наис, я не встретил еще ни одного человека.
Эскалатор казался бесконечным. Внизу опять широкая освещенная улица, по
обеим сторонам - дома, под деревом с голубыми листьями - а может быть, это
было не настоящее дерево - я увидел парочку, приблизился к ним и отошел. Они
целовались. Я пошел на приглушенные звуки музыки, какой-то ночной ресторан
или бар, ничем не отделенный от улицы. Там сидело несколько человек. Я хотел
войти и спросить гостиницу. И тут же всем телом натолкнулся на невидимую
преграду. Это было совершенно прозрачное стекло. Вход был рядом. Внутри
кто-то засмеялся, показывая на меня другим. Я вошел. У столика боком сидел
мужчина с бокалом в руке, в черном трико, немного походившем на мой свитер,
но воротник весь в буфах, как будто вспененный, и смотрел на меня. Я
остановился перед ним. Смех замер на его полуоткрытых губах. Я стоял. Стало
тихо. Только музыка продолжала играть, словно за стеной. Какая-то женщина
издала странный, слабый звук, я провел взглядом по замершим лицам и вышел.
Только на улице я спохватился, что собирался спросить гостиницу.
Я вошел в пассаж. Полно витрин. Бюро Путешествий, спортивные магазины,
манекены в разнообразных позах. Собственно говоря, это были даже не витрины,
потому что все это стояло и лежало прямо на улице, по обеим сторонам
приподнятой дорожки, бежавшей посредине. Несколько раз я принял шевелившиеся
в глубине силуэты за людей. Это были рекламные куклы, повторявшие без конца
одно и то же действие. Одна кукла, величиной с меня, карикатурно надув щеки,
играла на флейте - я засмотрелся на нее. Она так здорово это делала, что мне
захотелось заговорить с ней. Потом пошли залы каких-то игр, там вращались
большие радужные колеса; ударяясь, как колокольчики на санках, звенели
подвешенные во множестве под потолком серебряные трубки; перемигивались
призматические зеркала, но внутри было пусто. В самом конце пассажа в
темноте сверкнула надпись: ЗДЕСЬ ХАХАХА. Исчезла. Я направился к ней. Снова
зажглось: ЗДЕСЬ ХАХАХА, и исчезло, словно его задули. При следующей вспышке
я успел разглядеть вход. Послышались голоса. Я вошел сквозь заслон теплого
воздуха.
В глубине стояли два бесколесных авто, горело несколько ламп, трое мужчин
быстро жестикулировали, как будто спорили друг с другом. Я подошел к ним.
- Хэлло!
Они даже не оглянулись и продолжали быстро говорить. Я ничего не понимал.
"Тогда сапай, тогда сапай", - пискляво повторял самый маленький, с брюшком.
На голове у него была высокая шапка.
- Послушайте, я ищу гостиницу. Где здесь... Они не обращали на меня
внимания, как будто меня не было. Меня охватила злость. Уже совершенно молча
я вошел в их круг. Ближайший ко мне - я видел его глуповато поблескивающие
белки и прыгающие губы - зашепелявил:
- Што я должен шапать? Ты шам шапай!
Как будто он обращался ко мне.
- Что вы строите из себя глухих? - спросил я и внезапно с того места, где
я стоял - точно из меня, из моей груди, - вырвался пискливый крик:
- Вот я тебе? Вот я тебе сейчас!
Я отскочил, и тогда появился обладатель голоса, этот толстяк в шапке, - я
хотел схватить его за плечи, пальцы прошли насквозь и сомкнулись в воздухе.
Я застыл, словно оглушенный, а они продолжали болтать; вдруг мне показалось,
что из темноты над автомобилями, сверху, кто-то смотрит на меня, я подошел к
границе светлого круга и увидел бледные пятна лиц; там, наверху, было что-то
вроде балкона. Ослепленный светом, я не мог разглядеть его как следует, но в
этого было достаточно, чтобы понять, каким ужасным шутом я предстал. Я
выбежал, будто за мной гнались.
Следующая улица шла вниз и кончалась у эскалатора. Я подумал, что там,
может быть, найду какой-нибудь Инфор, и отправился по тускло-золотой
лестнице. Лестница кончалась небольшой круглой площадью. Посреди стояла
колонна, высокая, прозрачная, как из стекла, что-то танцевало в ней,
пурпурные, коричневые и фиолетовые силуэты, ни на что не похожие, как
ожившие абстрактные композиции, но очень забавные. То один, то другой цвет
сгущался, концентрировался, формировался комичнейшим образом; даже лишенная
лиц, голов, рук, ног, вся эта путаница форм не лишена была очень
человеческого, даже карикатурного выражения. Присмотревшись, я понял, что
фиолетовый - это хвастун, надутый, чванливый и в то же время трусливый;
когда он разлетелся на миллион притан
...Закладка в соц.сетях
