Жанр: Научная фантастика
Возвращение со звезд
...ые всплески протуберанцев, и все это
был Ардер, его лицо, его тело и его корабль, превращенные в лучистый газ. А
Томас? Погибший Томас, о котором никто не знал, что он... а Эннессон.
Отношения у нас были неважные - я его терпеть не мог. Но в шлюзовой камере я
дрался с Олафом, который не хотел меня выпускать, потому что было уже
поздно. Какой я был благородный, великие небеса, черные и голубые!.. Но это
не было благородство, дело было просто в цене. Да. Каждый из нас был чем-то
бесценным, человеческая жизнь приобретала величайшую ценность там, где не
могла уже иметь никакой ценности, там, где тончайшая, почти не существующая
оболочка отделяла жизнь от смерти. Какой-то проводок или спай в передатчике
Ардера... Какой-нибудь шов в реакторе Вентури, который проглядел Восс, - а
может быть, шов неожиданно разошелся, ведь это случается, усталость металла,
- и Вентури в пять секунд перестал существовать. А возвращение Турбера? А
чудесное спасение Олафа, который потерялся, когда пробило направляющую
антенну, - слыханное ли дело? Как? Никто не знал. Олаф вернулся чудом. Да,
один на миллион. А как везло мне. Как невероятно, невозможно везло... Рука
онемела. Это было невыразимо хорошо. "Эри, - сказал я мысленно, - Эри". Как
голос птицы. Такое имя. Голос птицы... Как мы просили Эннессона, чтобы он
изображал голоса птиц. Он это умел. Как он это умел! А когда он погиб,
вместе с ним погибли все птицы...
Но у меня уже все путалось в мыслях, я погружался, плыл через эту тьму. В
последний миг перед тем, как заснуть, мне показалось, что я там, на своем
месте, на койке, глубоко, у самого стального дна, а рядом со мной маленький
Арне - на мгновение я очнулся. Нет. Арне мертв, я был на Земле. Девушка тихо
дышала.
"Будь благословенна, Эри", - сказал я одними губами, вдохнул запах се
волос и заснул...
Я открыл глаза, не зная, где я и кто я. Темные волосы, рассыпавшиеся по
моему онемевшему плечу - я не чувствовал его, словно оно было чем-то
посторонним, - изумили меня. Это длилось долю секунды. В следующее мгновение
я уже все вспомнил. Солнце еще не взошло. Молочно-белый, бесцветный, чистый,
пронзительно-холодный рассвет брезжил в окнах. Я смотрел в ее лицо,
освещенное этим предутренним светом, словно видел его впервые. Она крепко
спала, стиснув губы, ей было, вероятно, не очень удобно на моем плече,
потому что она подложила под голову ладонь и время от времени трогательно
шевелила бровями, словно опять начинала удивляться. Движение было совсем
незаметным, но я внимательно смотрел, будто на ее лице была написана моя
судьба.
Я подумал об Олафе. Очень осторожно начал освобождать руку. Осторожность
оказалась совершенно излишней. Эри спала глубоким сном, ей что-то снилось; я
замер, пытаясь отгадать - не сам сон, а только - не дурной ли он. Ее лицо
было почти детским. Нет, не дурной. Я отодвинулся, встал. На мне был
купальный халат, я так и не снял его. Не обуваясь, я вышел в коридор, очень
медленно, тихо прикрыл дверь и с соблюдением таких же предосторожностей
заглянул в комнату Олафа. Постель была не тронута. Он сидел за столом,
положив голову на руки, и спал. Как я и думал, он не раздевался. Не знаю,
что его разбудило, - мой взгляд? Он вдруг очнулся, быстро взглянул на меня
ясными глазами, выпрямился и потянулся разминаясь.
- Олаф, - сказал я, - даже через сто лет...
- Заткнись, - сказал он любезно. - У тебя всегда были дурные
наклонности...
- Ты уже начинаешь? Я только хотел сказать...
- Знаю, что ты хотел сказать. Я всегда за неделю вперед знаю, что ты
хочешь сказать. Если бы на "Прометее" нужен был проповедник, ты подошел бы
как нельзя лучше. Черт побери, как это мне не пришло в голову раньше! Я бы
тебя проучил, Эл! Никаких проповедей. Никаких клятв, обещаний и тому
подобного. Как дела? Хорошо? Да?
- Не знаю. Как будто. А впрочем, не знаю. Если тебя интересует... ну...
то ничего не было.
- Нет, сначала ты должен встать на колени, - сказал он, - и говорить,
стоя на коленях. Идиот, разве я тебя об этом спрашиваю? Я говорю о
перспективах и вообще...
- Не знаю. Я тебе вот что скажу... по-моему, она сама не знает. Я
свалился ей на голову, как камень.
- Увы, - заметил Олаф. Он раздевался. Искал плавки. - Это печально.
Сколько ты весишь, камешек? Сто десять?
- Около этого. Не ищи. Твои плавки на мне.
- При всей твоей святости ты всегда норовил подхватить чужое, - ворчал
он, а когда я начал снимать плавки, крикнул: - Брось, дурак! У меня есть в
чемодане другие...
- Как оформляется развод? Случайно не знаешь?
Олаф посмотрел на меня из-за открытого чемодана, моргнул.
- Нет. Не знаю. Интересно, откуда бы мне знать? Я слышал, что это все
равно, что чихнуть. И даже "будь здоров" говорить не надо. Нет ли тут
какой-нибудь человеческой ванны, с водой?
- Не знаю. Наверно, нет. Есть только такая - знаешь...
- Да. Освежающий вихрь с запахом зубного эликсира. Ужас. Пошли в бассейн.
Без воды я не чувствую себя умытым. Она спит?
- Спит.
- Ну, тогда бежим.
Вода была холодной и чудесной. Я сделал сальто из винта назад -
получилось. Раньше никогда не получалось. Выплыл, отплевываясь и кашляя,
потому что втянул носом воду.
- Осторожней, - бросил мне с берега Олаф, - ты теперь должен беречь себя.
Помнишь Маркля?
- Да. А что?
- Он побывал на четырех спутниках Юпитера, насквозь проаммиаченных, а
когда вернулся, сел на тренировочном поле и вылез из ракеты, увешанный
трофеями, как рождественская елка, споткнулся и сломал ногу. Так что ты
осторожней. Уж послушай меня.
- Постараюсь. Дьявольски холодная вода. Я вылезаю.
- И правильно делаешь. А то еще подхватишь насморк. У меня его не было
десять лет. Но не успел я прилететь на Луну, как начал кашлять.
- Потому что ТАМ было очень сухо, - сказал я с серьезной миной.
Олаф рассмеялся и тут же обдал мне лицо водой, нырнув в каком-нибудь
метре от меня.
- Действительно, сухо, - сказал он, выплывая. - Это метко сказано,
знаешь. Сухо, но неуютно.
- Ол, я побежал.
- Ладно. Увидимся за завтраком. Или не хочешь?
- Ты что!
Я побежал наверх, обтираясь по дороге. Перед своей дверью затаил дыхание.
Осторожно заглянул. Она еще спала. Я воспользовался этим и быстро оделся.
Даже успел побриться в моей туалетной.
Сунул голову в комнату - мне показалось, что Эри что-то сказала. Когда я
на цыпочках подходил к кровати, она открыла глаза.
- Я спала... тут?
- Да. Да, Эри...
- Мне казалось, что кто-то...
- Да, Эри, это был я...
Она смотрела на меня, словно к ней постепенно возвращалась память,
сознание всего, что произошло. Сначала ее глаза широко раскрылись - от
удивления? - потом она их закрыла, снова открыла - украдкой очень быстро, но
так, что я все-таки это заметил, заглянула под одеяло - и повернула ко мне
порозовевшее лицо. Я кашлянул.
- Ты, наверное, хочешь пойти к себе, а? Может быть, мне лучше выйти
или...
- Нет, - сказала она, - у меня же есть халат.
Она села, запахивая полы халата.
- Это... уже... по-настоящему? - сказала она тихо, таким тоном, словно
расставалась с чем-то.
Я молчал.
Она встала, прошлась по комнате, вернулась. Подняла глаза на меня - в них
был вопрос, неуверенность и что-то еще, чего я не мог определить.
- Брегг...
- Меня зовут Эл.
- Эл, я... я действительно не знаю... Я хотела бы... Сеон...
- Что?
- Ну... Он... - Она не могла или не хотела сказать "мой муж"? - Он
вернется послезавтра.
- Да?
- Что будет?
Я проглотил комок.
- Мне с ним поговорить?
- Как это?..
Теперь я, в свою очередь, с изумлением посмотрел на нее, ничего не
понимая.
- Вы же... вчера говорили... Я ждал.
- Что... заберете меня.
- Да.
- А он?
- Так мне не говорить с ним? - спросил я наивно.
- Как это, "говорить"? Вы хотите сами?
- А кто же?
- Значит, это... конец?
Что-то сдавило мне горло; я кашлянул.
- Но ведь... другого выхода нет.
- Я думала, что это... меск.
- Что?..
- Вы не знаете?
- Ничего не понимаю. Нет. Не знаю. Что это такое? - сказал я, чувствуя,
как по коже побежали неприятные мурашки. Я опять попал в одну из неожиданных
пустот, в топкое болото недопонимания.
- Это такой... Ну... если кто-то встречается... если хочет на какое-то
время... Вы действительно этого не знаете?
- Подожди, Эри, не знаю, но, кажется, начинаю понимать... Это что-то
такое временное, этакая отсрочка, минутное приключение?
- Нет, - сказала она, и у нее округлились глаза. - Вы не знаете... как
это... Я сама точно не знаю как, - вдруг призналась она. - Я только слышала
об этом. Я думала, что вы поэтому...
- Эри. Я ничего не знаю. И черт меня побери, если я что-нибудь понимаю.
Может быть... во всяком случае, у этого есть что-нибудь общего с браком, да?
- Ну да. Идут в управление, и там, не знаю точно что, во всяком случае,
потом это уже как-то... ну, в общем...
- Что?
- Законно. Так, что никто не может возразить. Никто. И он тоже...
- Так, значит, это все-таки... это какой-то способ узаконить - ну, черт
возьми, - узаконить супружескую измену. Так, что ли?
- Нет. Да. То есть это уже не измена, впрочем - так не говорят. Я знаю,
что это значит. Я это изучала. Нет измены, потому что, ну, потому что ведь
мы с Сеоном только на год.
- Что такое? Как на год? Брак на год? На один год? Почему?
- Это испытание...
- Великие небеса, черные и голубые! Испытание. А что такое меск? Может
быть, авизо на следующий год?
- Не понимаю, что такое авизо. Меск - это... это значит, что, если через
год супруги расходятся, тогда вступает в силу то. В общем это помолвка.
- Это и есть меск?
- А если они не расходятся, что тогда?
- Тогда ничего. Меск не имеет никакого значения.
- Ага. Ну, теперь понимаю. Нет, никаких месков. На веки веков. Ты хоть
знаешь, что это значит?
- Знаю. Брегг?
- Да?
Я заканчиваю аспирантуру по археологии в этом году...
- Понимаю. Ты намекаешь, что, принимая тебя за идиотку, я, по существу,
сам идиот. Она усмехнулась.
- Вы это очень резко сформулировали.
- Да. Прости. Так я могу с ним поговорить?
- О чем?
У меня открылся рот. "Опять!" - подумал я.
- Ну, знаешь ли... - я осекся. - О пас, разумеется!
- Ведь так не делают.
- Нет? Ага. Чудесно. А как делают?
- Производят раздел. Но, Брегг, правда... ведь я... я так не могу...
- А как ты можешь?
Она беспомощно пожала плечами.
- Это значит, мы возвращаемся к тому, с чего начали вчера вечером? -
спросил я. - Не сердись, Эри, что я так говорю, я вдвойне обескуражен. Я же
но знаком со всеми формами, обычаями, что можно и чего нельзя, даже в
нормальных обстоятельствах, не говоря уже о таких...
- Нет, я знаю. Но мы с ним... я... Сеон...
- Понимаю, - сказал я. - Знаешь что? Давай сядем.
- Мне как-то лучше думать стоя.
- Пожалуйста. Слушай, Эри. Я знаю, что мне нужно сделать. Я должен
забрать тебя и уехать куда-нибудь; не знаю, откуда у меня эта уверенность.
Может быть, от моей бесконечной наивности? Но мне кажется, что в конце
концов тебе со мной было бы хорошо. Да. А между тем я, понимаешь, такой -
ну, одним словом: я не хочу этого делать. Не хочу тебя принуждать. В
результате вся ответственность за мое решение - назовем это так - падает на
тебя... Словом, получается, что я кругом свинья - если не с правой стороны,
то с левой. Да и я это прекрасно сознаю. Прекрасно. Но скажи только одно:
что ты предпочитаешь?
- Правую...
- Что?
- Правую сторону этой свиньи.
Я рассмеялся. Может, даже немного истерично.
- О боже! Так. Хорошо. Значит, я могу с ним поговорить? Потом. Ну, я
приехал бы сюда потом один...
- Нет.
- Так тоже не делают? И все-таки мне кажется, я должен...
- Нет. Я... очень прошу. Правда. Нет. Нет! Вдруг у нее из глаз брызнули
слезы. Я схватил ее на руки.
- Эри! Нет. Ну, нет. Я сделаю, как ты хочешь, только не плачь. Умоляю
тебя. Потому что... не плачь. Перестань, слышишь? А впрочем... плачь... я
сам не знаю...
- Я... не знала, что это... может... так... - всхлипывала она.
Я носил ее по комнате.
- Не плачь, Эри... Или, знаешь что? Уедем на... месяц. Если потом
захочешь, вернешься...
- Прошу вас... - сказала она, - прошу... Я опустил ее на пол.
- Так нельзя? Ведь я же ничего не знаю. Я думал...
- Ах, как вы! "Можно", "нельзя". Я не хочу так! Не хочу!
- Эта правая сторона становится все больше, - сказал я неожиданно сухо. -
Ну ладно, Эри, я больше не буду с тобой советоваться. Одевайся. Позавтракаем
и уедем.
Она смотрела на меня. На глазах у нее еще не высохли слезы.
Сосредоточенное лицо. Насупленные брови. Мне показалось, она хочет сказать
что-то, не слишком для меня лестное. Но она только вздохнула и молча вышла.
Я присел к столу. Моя неожиданная решительность - как в каком-то романе о
пиратах - была всего лишь минутной. В действительности я был столь же
решителен, как и роза ветров. Моему смущению не было границ. "Как я могу?
Как могу?" - спрашивал я себя. Ох, что за путаница! В открытых дверях стоял
Олаф.
- Сын мой, - сказал он. - Я сожалею. Я поступил крайне бестактно, но я
все слышал. Не мог не слышать. Надо закрывать двери, к тому же у тебя такой
зычный голос. Эл, ты превзошел самого себя. Чего ты хочешь от девчонки -
чтобы она бросилась тебе на шею только потому, что ты однажды влез в дыру на
Ке...
- Олаф!! - запротестовал я.
- Только спокойствие может нас спасти. Ну, наш археолог нашла себе
прелестную древность. Сто шестьдесят лет - это уже антик, а?
- Твой юмор...
- ...Тебе не нравится. Знаю. Мне тоже. Но что бы меня ожидало, если бы я
не видел тебя насквозь? Похороны друга - больше ничего. Эл, Эл...
- Я знаю, как меня зовут.
- В чем дело? Ваше преподобие, подъем! Завтрак, и поехали.
- Даже не представляю куда.
- Зато совершенно случайно знаю я. У моря есть еще небольшие домики.
Возьмете автомобиль...
- Как это "возьмете"?
- Что значит как? А ты думал - мы втроем? Святая троица? Ах, ваше
преподобие...
- Если ты не перестанешь, Олаф...
- Ладно. Я знаю. Ты бы хотел всех осчастливить. Меня, ее, того Сеола или
Сеона, нет, так не бывает. Эл, мы выедем вместе. Можешь подбросить меня до
Хоулу. Там я возьму ульдер.
- Ну и ну, - сказал я, - хорошенькие я устроил тебе каникулы!
- Я не жалуюсь, так не жалуйся и ты. Может, из этого что-нибудь и
получится. А сейчас довольно. Идем.
Завтрак прошел в напряженной обстановке. Олаф говорил больше обычного, но
беседа не клеилась. Ни Эри, ни я почти не отвечали. Потом белый робот подал
глидер, и Олаф отправился в Клавестру за автомобилем. Это пришло ему в
голову в последний момент. Через час машина уже стояла в саду, я погрузил
все свое имущество, Эри тоже взяла свои вещи - мне показалось, что не все,
но я ни о чем не спрашивал; мы, собственно, совершенно не разговаривали друг
с другом. И ярким солнечным днем, который обещал быть жарким, мы поехали
сначала в Хоулу - это было немного в сторону, - и Олаф там сошел; о том, что
домик для нас уже снят, он сказал только в машине.
Прощания, собственно, не было.
- Послушай, - сказал я, - если я напишу - приедешь?
- Конечно. Адрес я сообщу.
- Напиши до востребования в Хоулу, - сказал я.
Он протянул мне свою твердую руку. Сколько еще было таких на всей Земле?
Я пожал ее, так что у меня хрустнули кости и, не оглядываясь, сел за
руль. Сразу же с места взял километров сто. Мы ехали меньше часа. Олаф
сказал, где искать наш домик. Он был маленький, четыре комнаты, без
бассейна, но рядом с пляжем, у самого моря. Проезжая ряды цветных домиков,
рассыпанных по холмам, мы увидели с шоссе океан. Еще прежде, чем он стал
виден, издали послышался его приглушенный, далекий гул.
Время от времени я посматривал на Эри. Она сидела молча, выпрямившись,
лишь изредка поглядывая в сторону на улетающую назад дорогу. Домик - наш
домик, - по словам Олафа, был голубой, с оранжевой крышей. Облизнув языком
губы, я почувствовал привкус соли. Шоссе сворачивало и шло параллельно линии
песчаного берега. Голос океана, волны которого издалека казались
неподвижными, смешивался с натужным гулом мотора.
Домик стоял на самом краю поселка. Небольшой садик с кустами, шершавыми
от налета соли, сохранил следы недавнего шторма. Волны, видимо,
перехлестывали через низкую ограду: на земле валялись пустые ракушки.
Наклонная крыша выдвигалась вперед, словно отвернутые поля плоской шляпы,
давая обширную тень. Соседний домик выглядывал из-за большого, поросшего
редким кустарником холма. До него было шагов шестьсот. Ниже, на серповидном
пляже, виднелись крохотные фигурки людей.
Я распахнул дверцу.
- Эри...
Она молча вышла. Если бы знать, что за мысли под этим насупленным лбом.
Она шла рядом со мной к двери.
- Нет, не так, - сказал я. - Не переступай порог сама.
- Почему?
Я взял ее на руки.
- Открой... - попросил я. Она коснулась пальцами плитки, дверь
отворилась.
Я перенес ее через порог и опустил на пол.
- Таков обычай. На счастье...
Она пошла первой осматривать комнаты. Кухня была сзади, автоматическая, и
один робот, вернее не робот, а просто этакий электрический глупыш для
наведения порядка. Из тех, что могут и на стол подавать и выполнять приказы,
но говорят только несколько слов.
- Эри, - сказал я, - хочешь пойти на пляж? Она покачала головой. Мы
стояли посреди самой большой, белой с золотым, комнаты.
- А что ты хочешь? Может... Опять тот же жест еще прежде, чем я кончил. Я
чувствовал, чем это пахнет. Но путей к отступлению уже не было.
- Я принесу вещи, - сказал я и ждал, ответит ли она, но она села в
креслице, зеленое, как трава, и я понял, что она не скажет ни слова.
Этот первый день был ужасен. Эри не устраивала никаких демонстраций, не
старалась умышленно меня избегать, а после обеда пробовала даже немного
заниматься, - тогда я попросил разрешения побыть в ее комнате и смотреть на
нее. Я обещал, что не отвлеку ее ни словом и не стану мешать, но уже через
каких-нибудь пятнадцать минут (как я был догадлив!) я почувствовал, что мое
присутствие тяготит ее, как невидимый груз, это выдавала линия ее плеч, ее
мелкие, осторожные движения, скрытое напряжение; обливаясь потом, я убежал
от нее и принялся шагать по своей комнате. Я еще не знал ее, но уже видел,
что она далеко не глупа. При сложившейся ситуации это было одновременно и
хорошо и плохо. Хорошо потому, что если она не понимала, то по крайней мере
догадывалась, кто я, и не видела во мне варварского чудовища или дикаря.
Плохо, потому что в этом случае совет, данный мне в последний момент Олафом,
не имел смысла. Он процитировал мне известный афоризм из книги Хон: "Если
женщина должна стать как пламень, мужчина должен быть как лед". Итак, он
считал, что только ночью я могу рассчитывать на успех. Я не хотел этого и
поэтому так отчаянно мучился и все же понимал, что в то короткое время,
которое имеется в моем распоряжении, я не могу покорить ее при помощи слов,
и, что бы я ни сказал, все останется снаружи, потому что это ни в чем не
опровергает ее правоты, ее справедливого гнева, который проявился только
один раз в коротком взрыве, когда она начала кричать: "Не хочу, не хочу!" И
то, что она тогда так быстро взяла себя в руки, тоже казалось мне плохим
признаком.
Вечером ее охватил страх. Я старался быть тише воды, ниже травы, как Вув,
тот маленький пилот - самый абсолютный молчальник, какого я только знал, -
который ухитрялся, ничего не говоря, сказать и сделать все, что хотел.
После ужина - она не ела ничего, и это повергло меня в какой-то ужас - я
почувствовал, что во мне начинает нарастать гнев, так что минутами я почти
ненавидел ее за собственные мучения, и безбрежная несправедливость этого
чувства еще больше углубляла его.
Наша первая, настоящая ночь. Когда она заснула у меня на руках,
разгоряченная, а ее порывистое дыхание начало переходить отдельными все
более слабыми вздохами в забытье, я был совершенно уверен, что сломил ее.
Все время она боролась не со мной, а с собственным телом, которое я узнавал
от тонких ногтей, от маленьких пальцев, ладоней, ступней, каждую частичку и
сгиб которых я как бы раскрывал и пробуждал к жизни поцелуями, дыханием,
вкрадываясь в нее против ее воли, исподволь, с бесконечным терпением, так
что переходы были почти незаметны, а когда я чувствовал нарастающее
сопротивление, я отступал, начинал шептать ей сумасшедшие, бессмысленные,
детские слова, потом снова умолкал, и только гладил, и ласкал ее, и
чувствовал, как она раскрывается и как ее скованность переходит в экстаз
последнего сопротивления, а потом она задрожала иначе, уже побежденная, но я
все выжидал и только молчал, так как это было уже за пределами слов,
чувствовал в темноте ее лежащие на постели тонкие руки и груди, левую грудь,
потому что там билось сердце все быстрей, и она дышала все стремительней,
все отчаянней... и свершилось. Это было даже не наслаждение, а страсть
самоуничтожения и слияния, штурм тел, которые яростно слились на мгновение
воедино, наши борющиеся дыхания, наш жар перешел в самозабвение; она
крикнула один раз, слабо, высоким голосом и обняла меня. А потом ее руки
отпустили меня, украдкой, как бы в огромном смущении, словно она вдруг
поняла, как страшно я обманул ее и предал. А я начал все, поцелуи, немые
мольбы, это нежное и такое чудовищное наступление еще раз. И все
повторилось, как в черном горячечном сне, и я вдруг почувствовал, как рука,
теребившая волосы, прижимает мое лицо с такой силой, какой я от нее не
ожидал. А потом, смертельно усталая, быстро дыша, словно желая выдохнуть из
себя бушевавший жар и неожиданный страх, она заснула. А я лежал неподвижно,
как мертвый, напряженный до предела, и пытался понять, что означает
происшедшее, - все или ничего. Уже перед тем как заснуть, мне показалось,
что мы спасены, и только теперь пришел покой, огромный покой, такой же, как
на Керенее, когда я лежал на горячих плитах потрескавшейся лавы и Ардер
лежал рядом и был без сознания, но я видел его губы, шевелящиеся за стеклом
скафандра, и знал, что рисковал не напрасно, но у меня уже не было сил,
чтобы хотя бы открыть ему кран резервного баллона; я лежал тогда как
парализованный, чувствуя, что крупнейшее дело моей жизни уже позади и, если
я умру, то уже ничто не изменится, и в этом моем оцепенении таился
невысказанный молчаливый, триумф.
А утром все началось сначала. Первые часы она еще стыдилась, а может
быть, это было презрение ко мне, не знаю, или она сама себя презирала за то,
что случилось; перед обедом мне удалось уговорить Эри на небольшую
автомобильную прогулку. Мы ехали по шоссе вдоль огромных пляжей. Тихий океан
лежал под солнцем - грохочущий колосс, рассеченный пенистыми серпами белых и
золотых гребней, усеянный до самого горизонта цветными лоскутами парусов. Я
остановил машину там, где пляж кончался, неожиданно переходя в небольшой
скалистый обрыв. Шоссе резко сворачивало, и, стоя в метре от его края, можно
было смотреть сверху прямо на бурный прибой. Мы вернулись к обеду. Снова все
было как вчера, а во мне все замирало при мысли о ночи, потому что я не
хотел. Так я не хотел. Когда я не смотрел на Эри, я ощущал на себе ее
взгляды. Я пытался отгадать, что означают набегающие на ее лоб морщинки,
внезапная задумчивость, и не знаю, как или почему, перед самым ужином, когда
мы уже садились за стол, вдруг, словно кто-то раскрыл мне глаза, я понял.
Мне захотелось стукнуть себя по лбу. Каким же я был эгоистичным глупцом,
каким самообольщающимся негодяем! Я сидел, онемев, неподвижно, пот выступил
у меня на лице, я почувствовал неожиданную слабость.
- Что с тобой?.. - спросила она.
- Эри, - прохрипел я. - Я... только сейчас. Клянусь тебе, сейчас понял,
только сейчас, что ты пошла со мной, потому что боялась, что я... да?
Ее глаза расширились, она внимательно смотрела на меня, как бы подозревая
какой-то обман, комедию. Потом кивнула. Я вскочил.
- Едем.
- Куда?
- В Клавестру. Собирай вещи. Мы будем там... - я взглянул на часы, -
через три часа.
Она не пошевелилась.
- Правда?
- Правда, Эри! Я не знал. Да, понимаю. Это звучит невероятно. Но есть
границы. Да, есть границы. Зри, я этого еще как следует не понимаю. Как я
мог? Наверно, я обманывал себя. Ну, не знаю, только все равно теперь это уже
не имеет никакого значения.
Она собралась... так быстро... Во мне все пылало и кипело, но внешне я
был совершенно, почти совершенно спокоен. Сев рядом со мной в машину, она
сказала:
- Эл, прости.
- За что? А! - я понял. - Ты думала, я знаю?
- Да.
- Ладно.
- Не будем об этом.
И опять я набрал скорость; убегали лиловые, белые, голубые домики, дорога
извивалась, я увеличил скорость, движение по шоссе было большое, потом
уменьшилось. Домики потеряли цвет, небо стало темно-голубым, показались
звезды, а мы все мчались в протяжном свисте ветра.
Все вокруг посерело, холмы теряли четкость очертаний, превращались в
контуры, в ряды серых горбов, дорога проступила из полумрака широкой,
фосфоресцирующей полосой. Я узнал первые дома Клавестры, специфический
поворот, живые изгороди. У самого входа я резко остановил машину, вынес ее
вещи в сад к веранде.
- Не хочу... входить в дом. Понимаешь?
- Понимаю.
Я не хотел прощаться и отвернулся. Она коснулась моей руки, я вздрогнул,
словно обожженный...
- Эл
...Закладка в соц.сетях
