Жанр: Научная фантастика
Рукопись, найденная в парке
...дразнивают их ошибки и оговорки... Ну и ч„рт с ними.
Главное, что не надо идти наниматься на кормокомбинаты. Фью-ирр-чип.
А замуж за него Ледка не вышла. Пока он горбил в стройотряде, она
безмятежно "выскакнула", как поведала ему е„ бабушка. За морского л„тчика.
Мгновенно и впечатляюще забеременела, родила близнецов, назвала Кастор и
Поллукс, и выпала из обращения. Вронский крайне редко вспоминал о ней, и
почти всегда с похмелья. Особенно с тяж„лого, с классического
Katzenjammer'a.
Года два он не мог смотреть на женщин. Его тошнило даже от безобидных
фотомоделей на журнальных обложках. Это вовсе не значило, что его не
тошнило от мужчин - тошнило, и ещ„ как. Его тошнило от всего. Кроме
птичьего языка.
Диплом он защитил даже с некоторым блеском. Профессор Зимородков предлагал
ему оставаться на кафедре, но он уехал на Куршскую косу и проторчал там
почти четыре года. Вс„ это казалось чисто академическими забавами, не
имеющими почти никакого практического смысла. Но было приятно.
А потом изменилось вс„. Настал Птичий Базар.
Охоту запретили, из библиотек вычистили абсолютно вс„, что имело к ней
отношение, начиная от Тургенева и Бианки до "Устава соколиной охоты". По
слухам, его автор сейчас скрывался где-то под Москвой - то есть буквально
под Москвой. Политическое убежище у крыс - штука ненад„жная, но вс„ же...
Вс„ лучше, чем то, что ждало обвин„нного в "разжигании межвидовой
вражды"...
Они летели из-за моря. Вронский сам видел, как начался Перел„т - сначала
поодиночке, затем небольшими стайками, и потом уже пошли целые караваны,
крикливые, хохочущие, вс„ время что-то клюющие...
Дверь скрипнула, отворилась на три пальца, и в щель блеснули запотевшие
очки, потом мокрая лысина. Потом брюхо, по которому изгибался галстук.
- Ук-хуу!.. - сказал Совчук вместо приветствия. - Чай чью?..
Заварка у него вечно кончалась раньше всех.
Нехотя слезая с насеста, Вронский сказал:
- Ты что, жу„шь его, что ли?
- Нет, суп варю, - ответил Совчук, пристраиваясь в углу. Он тоже попал
сюда почти случайно.
Первый набор ФЗЛ, первый выпуск, первый диплом в выпуске, легендарная
группа Петуниной, экспериментальный перел„т по маршруту канадских серых
гусей - во времена Вронского об этом уже рассказывали разные сказки. Вс„
это очень быстро кончилось, и даже плохо обернулось для некоторых особенно
выдающихся личностей. Однако Совчуку пофартило - во время последней смены
паспортов на именные кольца ему неправильно заложили второй пуансон, когда
перечеканивали фамилию. Из САвчука он стал СОвчуком. Отдел Сов - самый
престижный и уважаемый. Совиный язык - язык высшей документации. Его
приняли именно туда. Иначе бы - ку-ку! Птицы не любят старых.
Он работал в отделе всего-навсего переводчиком, но несколько раз выручал
Вронского информацией и своевременными предупреждениями о чистке перьев.
Это было странно, потому что на Куршской косе, где Совчук делал свою тему,
у них были серь„зные трения из-за Гули Синицыной, на которой Вронский
потом целый год был женат. А тогда дошло даже до рукопашной.
Но на Птичьем Дворе Совчук встретил его как родного... Ну ясно -
млекопитающие должны держаться друг друга.
Наскребя пару десятков ложек, Вронский пересыпал их в маленький ж„лтый
череп и отдал Совчуку.
- Нет слов, - сказал Совчук, принимая „мкость. - А ты сам что ж, совсем не
пь„шь, что ли?
- Не успеваю... - тускло ответил Вронский, потянулся и с хрустом зевнул.
- Неразумно, - заметил Совчук. - Вот уж для чаю время должно быть. Это
последнее, что нам осталось из наших свобод. Кстати, что-то я твоей
Страусихи не слышу.
Вронский отмахнулся.
- Бегает где-то, - сказал он и плюнул в угол. - Достала она меня не
поверишь до чего. С одного на другое перескакивает, вс„ ей не так, вс„ ей
срочно, через минуту уже тащи.
- Так „жику понятно, - сказал Совчук, сосредоточено нюхая чай. - У них
обмен веществ ускоренный, отчего и температура тела высоченная. А сие
неизбежно отражается на мозгах.
- Это у людей отражается, - мрачно ответил Вронский, - А у этих ...
Знаешь, какая у моей дежурная трель? Фичи-чьюирр-чи-чи-чирр!
-"Совершенно по-человечески!" - без труда перев„л Совчук и ухмыльнулся.
Он знал практически все диалекты: в сво„ время его работа по резервам
дружелюбия серых ворон наделала немало шуму. - Вот стерва!..
- Точно! - горько подтвердил Вронский. - И никакой радости, что брачный
период начинается. У них ведь самцы на яйцах сидят...
- Ой, да какая хрен разница! Ну сидел бы тут самец, долбил бы тебя. У них
самцы агрессивные, особенно во время этого самого дела. Валю Котова один
так клювом цокнул - до сотрясения! А потом ещ„ и уволил по седьмому
пункту, за фамилию...
- То есть это как? - удивился Вронский. - Это ж Орляка уволили!
- Да, вс„ верно, - подтвердил Совчук, устраиваясь на насесте. - Он же,
дурак, фамилию когда менял, кому надо не сунул, чтобы Арам старую не
продиктовали. Фамилийка-то жены! Да ещ„ выдавалась за птичью. Орляк - это
же разновидность папоротника. Съедобного. Закусон, кстати, бесподобный.
Дятлы достучались, и привет...
- Твари, - безнадежно сказал Вронский.
- Эт-то вс„ пустяки, - изр„к Совчук. - Вот когда летишь по пятому, тогда
уж шандец. У тебя как, нормально?..
Вронский уже открыл было рот, чтобы сказать "Конечно, нет", но вдруг шумно
сглотнул. Что-то любопытен стал дедушка нашей орнитолингвистики. Ведь
знает, кажется, что таких вопросов не задают.
- Вполне, - сказал он. - Ты же помнишь, я рыбок разводил.
- А-аа, точно, - обрадовался Совчук, начиная спускаться с насеста. - Ты ж
был краса и гордость нашей аквариумистики! Гулька тогда вроде тоже на рыб
перешла?
- Нет, - сказал Вронский. - Птичница, как мы. Тебе ли не знать. И вообще
ты извини, у меня тут ещ„ куча всякого свиста, а Страусиха вот-вот
прискачет...
- Не смею, не смею, - пропыхтел Совчук, направляясь к двери. На пороге он
обернулся и прищуренным глазом смерил вольер. - Ты бы насест хоть белилами
побрызгал, что ли. Вот увидишь, она к тебе сразу меньше придираться
станет! Хочешь, сведу тебя с декоратором, он тебе его под натуральное
гуано распишет?
- Кайф, - сказал Вронский. - А духов таких нет, чтоб и запах был
натуральный?
Осень всегда приносила ему что-то вроде умиротворения. Некоторые классики
утверждали, что с каждой осенью они расцветают вновь. Расцветать Вронскому
пока не особенно требовалось; но яркое холодное небо, сладковатая прель
осыпавшегося листа, замедленный шаг дня как-то утешали.
Дал„кие тоскливые вопли долетели из синевы. Он задрал голову, силясь
высмотреть колеблющийся пунктир за редкими облаками.
Перелетали на юг теперь вс„ больше натуралы; Птицы летали когда им
вздумается и даже начинали втихую пользоваться самол„тами - но именно
втихую. Совы этого не одобряли.
Ничего не разглядев, он пот„р глаза и свернул с Журавл„вской на
ГолубьМира. По дороге стояли лотки с книгами, но он и смотреть не стал: и
без того было известно, что там выставлено - "Песнь о Буревестнике",
"Чайка по имени Джонатан Ливингстон", "Соловей", "Великое яйцо", "Суд
птиц" и так далее... На личные библиотеки покушений не было, хотя явно шло
к тому.
Он едва не столкнулся с парой пьяных девок, тащившихся куда-то со
здоровенным и тоже пьяным Страусом. Клюв и лицевые перья у него был в
помаде - лиловой и оранжевой. Любопытно, как это у них осуществляются
межвидовые контакты... Хотя если Страуса засекут свои, ему ой как не
поздоровится.
Подмораживало. Но все окна был приоткрыты. Зимой позволялось закрывать
рамы, но форточки неумолимо предписывалось держать отвор„нными, чтобы
малые натуралы могли беспрепятственно влетать и вылетать. Если подлетала
Птица, окно должно быть сразу же распахнуто на всю ширину про„ма. А дать
Птице в клюв, мысленно добавил Вронский, можно только мечтать...
Их двор, слава богу, был на редкость неудобным для гнездовий. Крыша
слишком поката, деревья слишком тонкие, чердак слишком тесный, антенн нет.
Да и на соседних крышах была всего пара гн„зд, но и те явно брошенные.
Входя в подъезд, Вронский, как обычно, усмехнулся и помотал головой.
Несмотря ни на что, кошками воняло - мощно, живо и победоносно, от
подлестницы первого этажа до площадки третьего, где он теперь жил. И это
было хорошо весьма - по крайней мере для него. Невозможно было точно
засечь, где они водятся.
Ему едва удалось умыться и поесть: когда он собрался выйти и пересечь
двор, в дверь постучали - резко, коротко и ч„тко. Сердце заколотилось. Но
он тут же сообразил, что брали бы его через окно. Вронский остановился и
горестно разв„л руками. Сделал глубокий вдох и на выдохе произн„с все
тридцать семь слов "Малого загиба Николы Морского", выученного с голоса у
боцмана Кулькова ещ„ до Перел„та. Потом обреч„но пош„л открывать.
В про„ме распахнутой двери Вронский прежде всего увидал немыслимую,
роскошную даже по теперешним временам широкополую "федору" ч„рного фетра.
Словно бы прямо от не„ спускался ч„рный плащ, запыл„нными полами
стелившийся по ж„лтому кафелю.
- Барэв дзэсс!.. - скрипуче раздалось из-под полей "федоры".
- Здравствуйте, Рейвен, - устало проронил Вронский и отступил, пропуская
гостя.
Под волочащимся плащом не было видно, как он сегодня обут. Однако
мучительное шарканье безошибочно выдавало напяленные с адским трудом
туфли. Рейвен дотащился до гостиной, остановился, тяжело дыша, затем
направился к креслу и долго-долго, кряхтя совсем по-человечески,
примащивался в н„м. Вронский в очередной раз представил себе тот
пластический выверт, который гостю пришлось совершить, и привычно, хотя и
не слишком горячо, пожалел его.
- Извините, дорогой Рейвен, - сказал он, - задремал я тут после работы, а
вы стучите, а вы стучите всегда так деликатно, вот я и отворил не сразу...
Кстати, почему вы не пользуетесь звонком?
- Потому что он у вас не рра-ботает, - хрипло ответил гость. Из-под шляпы
блеснул круглый насмешливый глаз.
Вронский покивал.
- С электричеством я не дружил никогда, - признался он. - Хотя кто это
прошлый раз мне клювом провод перебил?..
- Вашего безделья это не опрр... - ответил Рейвен и сложил рукава. - Я бы
с удовольствием покле... сьел бы чего-нибудь...
Вронский пош„л в кухню, произнося про себя "Большой Шлюпочный загиб" -
сорок четыре слова на одном дыхании. На последнем он вн„с тарелку с
котлетой и собрался раскрошить е„ вилкой, но тут мелькнуло ч„рно-серое
острие - мощный клюв подхватил котлету, подкинул е„ в воздух, разинувшись,
снова поймал, и тремя спазматическими толчками котлета была отправлена в
зоб.
- Недуррно, - сказал Рейвен, откидываясь в кресле. - Очень недуррно.
- Неужели вы чувствуете вкус? - удивл„нно спросил Вронский, глянув на
пустую тарелку.
- Рразве я дегустаторр? - каркнул Рейвен. - Мы рразличаем арроматы...
- Вернее будет сказать "запахи", - поправил Вронский.
- Благодаррю, зап-пахи. Дуррная прривычка прроглатывать срразу. Оста„тся с
птенцовой порры. Матеррь прриносит, а ты спешишь прроглотитть!..
Вронский уселся в кресло напротив.
- Как подвигается ваша работа? - учтиво осведомился он.
- Благодаррю, успешно, хотя и медленно, - гортанно отвечал Рейвен. -
Прроклятые бюррократы не дают рразвернуться. Aberr перрвая глава
пррактически готова. Я обосновал, pourquоis великий Эдгарр вывел именно
воррона и никого дрругого. Agrrree, согласитесь, никто другой не смог так
точно отрразить воплощение неумолимого ррока для человека....
Рейвену жилось непросто: Птицы относились к нему настороженно - признавая
его необходимость, они презирали его за тягу к очеловечению... Он явно
платил им тем же: презирал за тупость и старческий идиотизм, к чему
примешивалась ещ„ и вечная вражда ночных и дневных Птиц...
В тот раз Рейвен первым подош„л к нему и без предисловий прокаркал, что
они однородцы и что он читал работу Вронского по диалектам малых врановых
натуралов. Сергей так растерялся, что не сумел сначала толком ответить.
Птицы никогда ничего не читали. Они только слушали и только в переводе.
Рейвен же не только читал. Он ещ„ и очень сносно писал и говорил на тр„х
человеческих языках. Матерился же он почти свободно - явно не совсем
понимая, что именно он произносит.
Кстати, он терпеть не мог Совчука. У Птиц никогда не понять, насколько
хорошо они к вам относятся и относятся ли вообще. Но вот насколько плохо -
это видно сразу. Когда на том же при„ме к нему подлетел Совчук и заговорил
было на чистейшем поли-врановом со всеми переливами, Рейвен искоса глянул
на него и вдруг долбанул клювом в переносицу - снайперски: расколол
перемычку очков, не тронув кожи...
- Отчего вы не пользуетесь окном? - спросил Вронский.
- Чтоб стучать в дверрь, - сообщил Рейвен, сбивая шляпу на ст„саный
затылок. - Обожаю, когда мне откррывают.
- Вы начитались любимого автора, - сказал Вронский.
- Ничуть, - заявил Рейвен. - Прросто люблю. А как ваша рработа?
- Это не работа, - Вронский потянулся за сигаретами, но вовремя вспомнил,
что Птицы не выносят дыма.
- Веррно, - сказал Рейвен. - Вы называете это "служба". Rrright?
- Почти, - уклончиво ответил Вронский. - Можете звать это "халтура".
- Не обнарружил... - недоуменно произн„с Рейвен. - Стрранное вырражение .
Нет в словарре. По кррайней мерре в мо„м... Что означает?
Вронский объяснил, ухмыляясь. Рейвен встопорщился совсем по-птичьи и
завертел головой.
- Очень, очень человеческое вырражение, - сказал он. - И весьма
ворронье... Запоминаю в память. Что вы мне говоррили в пррошлый рраз о
ворронизме Пушкина?..
В затруднении Вронский наморщил лоб, и Рейвен подсказал:
- Ну как же! .. Обворрожительные стихи, очень веррное видение...
- А!... - вспомнил Вронский. - "Ворон к ворону летит!..."
- "Воррон воррону крричит: "Воррон, где б нам пообедать? Как бы нам о том
проведать?" Воррон воррону в ответ..." Рarrdon, как ттам дальше?..
Вронский хотел ответить, но у него неожиданно перехватило горло. С трудом
сглотнув, он хрипло выговорил:
- "Верю, будет нам обед..."
Но горло перехватило ещ„ туже. Даже Рейвен почувствовал неладное: хотя он
промолчал, круглый глаз уставился на Сергея с некоторой тревогой.
Справившись с собой, Вронский продолжал:
- "В чистом поле под ракитой богатырь лежит убитый... Кем убит и отчего,
знает сокол лишь его, да кобылка вороная, да хозяйка удалая... нет,
молодая..."
Рейвен вдруг вздрогнул совершенно по-человечески и поджал лапы. Не хватало
только прочувствованной слезы. Но вместо этого Рейвен заговорил:
- "Сокол в ррощу улетел, на кобылку недрруг сел... А хозяйка жд„т милого,
неубитого, живого..."
Он умолк. Молчал и пораж„нный Вронский. Потом сказал:
- У вас превосходная память...
- Прросто ворронья... - ответил Рейвен. - Это стихи прревосходные...
Передана приррода... Только прро соколов зррря...
Тут они снова умолкли. Оба.
Действительно, Соколов, да ещ„ к ночи, поминать не стоило. Мощные,
беспощадные, полу-ночные, полу-дневные, они были вроде тайной и явной
полиции. Когти и клювы были у всех Птиц. Но Соколы, да ещ„ при чудовищно
зорком глазе, пользовались ими особенно умело - и жестоко.
Дальше они говорили как люди, спаянные общей бедой. Вронский знал, что
Рейвен безошибочно почувствует напряжение и тревогу в его голосе, как бы
далеко он е„ не загонял: но объяснить е„ причину Рейвену, слава богу, было
явно не под силу.
Однако что-то было неладно и с самим Рейвеном. Проработав с Птицами
полтора года, Сергей наловчился хотя бы грубо различать их основные
душевные состояния. Он мог ошибиться в степени напряжения, но характер его
он почти не путал.
Рейвену было не по себе. Через силу, хотя медленно и учтиво, он в„л свои
обожаемые литературоведческие диалоги, перескакивая с языка на язык - на
армянском он говорил с особенным удовольствием, хотя Вронский его
совершенно не знал. Рейвену это было известно; и то, что он вс„ время
сбивался на "хайк", означало предельную отягощ„нность какой-то другой
мыслью...
Наконец Рейвен смолк. Изо всех сил стараясь не пользоваться клювом, он
вытащил концом махового пера золотые часы на цепочке, но открыть их без
помощи клюва нечего было и мечтать. Наконец крышка отщ„лкнулась.
- Прраво, я засиделся... - со вздохом сказал он. - Что ж, доррогой дрруг,
мне порра... На бюст Пандорры...
Он повторил это несколько раз, но уходить отчего-то медлил. Тогда решился
Вронский.
- С вами что-то неладно?.. - спросил он тихо.
- Нет, - спустя длинную паузу ответил Рейвен. - С вами.
- То есть как?.. - непонимающе взглянул на него Вронский.
Рейвен потопал по ковру пыльными штиблетами. Ков„р немедленно отозвался
равным количеством пыли, замерцавшей в косом луче настольной лампы.
- В-вы знаете, - нехотя сказал он, - ведь мне не доверряют... Даже свои...
Дурраки... Тысячи лет пррожить ррядом с человеком и даже не старраться его
понять!.. А человек старрался... Вот Эдгарр или Горрький... или
Александрр... Та пррелестная легенда, что вы мне ррасказали, об оррле и
ворроне... Ведь в ней есть прравда... Падаль прриятнее на вкус, падаль
легче усваивается, падальщиком быть благорродно, и вс„ же иногда хочется
перременить судьбу... На мо„ несчастье, я ещ„ и научился рразбирать ваши
буквы и слова... Черрез это я стал слишком близко к вам и отдалился от
наррода Ворронов...
- Не переживайте, Рейвен, - сказал Вронский, - в истории это не первый
случай...
- Настолько-то я гррамотен, - сухо отрезал Рейвен. - Однако не во мне
дело... Сегодня дн„м я был прриглаш„н по служебной надобности в
Депарртамент Сов. Они мне тоже не доверряют, но обойтись без меня не
могут. В кабинете белобррысой Сипухи, которрая вылетала пообедать мышами в
виваррии... Там кррутился магнитофон. Звук вык-ключили, но не до конца -
мой слух вы карр... знаете... Говоррил человек... но с пррекрасным совьим
выговорром...
Он нервно клюнул пуговицу собственного плаща. Пуговица брызнула ч„рными
осколками.
- Это была инфоррмация на вас, дрруг мой, - брюзгливо сказал Рейвен. - Там
говоррилось, что вы злостно и не перрвый месяц наррушаете пятый пункт...
а-арркрр...
Вронский медленно встал из кресла.
- И какие доказательства? - тихо спросил он.
- Кррутые... Кошачья шеррсть на вашей курртке...
- И вс„, что ли?..
Рейвен сожалеюще покачал головой.
- Этого вполне достаточно, ддрруг мой... Совы не шутят... К тому же из-за
океана пррилетел Белый Оррлан, и вс„ кррайне осложнилось ...
- Что же теперь делать?.. - тоскливо пробормотал Вронский. - Вот ведь
ерунда какая...
- Дрруг мой, эт-то не еррунда! - рокотнул Рейвен. - Даже если вас просто
firre... туррнут... уже стррашновато. А уж с пятым пунктом вс„
прроисходит много серрь„знее...
Его перед„рнуло.
- Какая еррунда! - злобно каркнул он. - Сам террпеть не могу этих ворровок
и разбойниц!... Рразорряют гн„зда, жррут птенцов!... Но люббой взррослый
воррон может прробить ей черреп! В конце концов это лич-чное крронк...
дело людей, кого они прредпочитают. Они сами м-млекопитающие и
плотоядные... Нет, непрременно нужно лезть, дирректировать, рразводить
кк-кампании...
Вронский только кивал, не слишком хорошо улавливая, что говорит Рейвен.
Время утекало.
Единственное, что можно было сделать - это немедленно смыться. С каждой
секундой шансов оставалось вс„ меньше, а Рейвен тянул и тянул с уходом. И
вдруг Сергея прокололо, как горячей иглой, жалостью к этому чудаку... Ни
человек, ни Птица... Впрочем, нет. Птица бы и не подумала сделать
подобное. Для них чем больше сырья поступит на кормокомбинат, тем лучше.
В местах исторического гнездования им такой лафы нет и не предвидится. Там
борьба за существование свирепее с каждым дн„м... Большой Перел„т...
Птичий Базар... Конечно, куда от истории денешься... И вс„-таки горько.
Привыкли мы, ч„рт возьми, звучать гордо...
Повернувшись к креслу, он хотел участливо потрепать гостя по торчащим
лопаткам, но Рейвен уже барахтался в кресле, пытаясь встать. Вот он встал,
отдышался и, не оглядываясь, зашаркал к двери. Вот дверь хлопнула.
Вронский остался один.
- Что ж, - прокомментировал он вслух, - долгие проводы - лишние сл„зы...
Погасив свет, наощупь, вбил ноги в тяж„лые ботинки, сд„рнул с вешалки
куртку и вязаную шапку. Другой рукой нашарил давно заготовленный рюкзак.
Дон„сся трескучий визг подъездной двери. Вронский метнулся к полуоткрытому
окну.
Во дворе, в полосе ж„лтого света, стоял Рейвен. Ссутулившись, он смотрел
себе под ноги, и во всей его ч„рной фигурке была такая тоска и безнадега,
большая, чем просто вечерняя, осенняя ennui, что у Вронского опять
заледенило сердце.
Он собрался окликнуть его, но в этот миг полосу света пересекли две
стремительных, бесшумных бурых молнии.
Два жестоких скользящих удара обрушили Рейвена на асфальт. Из распоротого
горла хлестнула алая кровь, смешиваясь с грязью и на глазах темнея.
У Вронского ослабели колени. Жестокая рвота обожгла гортань.
Соколы сделали круг над двором. Затем по одному приземлились возле Рейвена
прямо в багровую грязь и настороженно огляделись.
Осмотрев труп, они едва слышно проклекотали что-то друг другу.
Вронский не разобрал ни слога. Это был знаменитый квиррр - боевой язык
Соколов, которого не знали даже сокольничьи. Но когда они оба одновременно
глянули вверх, на его окно круглыми, свирепыми, ж„лтыми глазами, Вронского
прошил озноб.
Он д„рнулся, чтобы бежать. И тут грохнул выстрел.
... Когда осели кружившиеся перья и пух, он разглядел два неподвижных
тела, вповалку лежавших на Рейвене. Кровь забрызгала пол-двора. Судя по
тому, как их изодрало, это была картечь. Откуда она ударила, кто убер„г
оружие и боеприпасы после жестокой "охоты на охотников" - вряд ли сейчас
было время разбираться.
Он лихорадочно оделся, взвалил на плечи рюкзак и кинулся вниз по лестнице.
Надо было пересечь двор. Если с Соколами прилетел кто-нибудь из Ночных, то
ему вс„ равно оставалось жить не слишком долго.
Стараясь держаться в тени, Вронский побежал, но вдруг уловил слабый звук
из кучи кровавых перьев.
Непонятно почему - он не собирался никого спасать - Сергей остановился и
подош„л к ней.
Он не ошибся. Рейвен был ещ„ жив. Слабое булькающее сипение шло из рваной
раны на горле. Но круглый золотисто-ч„рный глаз вдруг уставился на него и
подмигнул.
Отвалив туши Соколов в сторону, Вронский наклонился над ним и разобрал
тихий-тихий шелест:
- Знаю... х-ххх... будет нам ... обед...
Потом шелест умолк. Глаз остановился и стремительно потускнел - как
высыхающий камень.
Вронский погладил мокрую м„ртвую голову и встал.
До уходящих под землю ступенек он добежал без помехи. Стальную тяж„лую
дверь он несколько раз смазывал, поэтому и замок и и петли сработали в
полной тишине.
В бомбоубежище стояла сырая холодная тьма. Луч фонаря выхватил штурвал
запора второй двери. От комингса в разные стороны брызнули серые комки.
Крысам не терпелось попасть внутрь. Но железобетон плохо поддавался даже
их зубам. Когда Вронский подбежал к двери, из-за не„ дон„сся тихий и очень
жалобный звук.
- Сейчас, малыш, - прошептал он, - сейчас, потерпи...
Северные ворота были в двух с лишним часах пешего хода.
Глубокой ночью он подош„л к титаническому сооружению из бетона и некогда
крашеного кровельного железа. На фоне зв„здного неба едва различались
ч„рные фигуры Беркутов из внешней охраны, сидевших на гребне.
Вронский подош„л ближе, молясь только об одном - чтобы кот„нок не подал
голос... Но тот, после тр„х суток взаперти, накормленный и обласканный,
спал, угревшись за пазухой у Сергея. Двойное дыхание с такой высоты они
вряд ли расслышат...
Его окликнули на воробьином, он ответил и прош„л дальше, потому что ему
разрешили. Надо было идти, пока получалось. Птицы летают везде. А люди
везде проходят.
Задул сырой удушливый ветер. Зв„зды гасли одна за другой - надвигались
тучи, клубящиеся ледяным дожд„м. Удача - Птицы не летают под ливнем. А я
могу идти, когда угодно.
Говорят, вс„ больше людей не хочет жить под Птицами. Я уже один из них.
Есть ещ„ тот, который стрелял в Соколов, хотя его не найти. Пусть я даже
буду один такой, но я больше не могу.
А птицы пусть летают, как хотят и где хотят. Как летали всегда.
Бишкек
14 октября 1997
АЛАН КУБАТИЕВ
ВЕТЕР И СМЕРТЬ
Фантастический рассказ
1
Японцы, родившиеся в такой стране, как наша, неотделимы от японской земли:
японская земля и есть Япония, есть сами японцы. Что бы ни случилось,
японцы не могут ни на одну пядь отступить со своей японской земли. И в то
же мгновение не могут отдалиться от императорского дома.
Это потому, что существует верность, свойственная одним японцам.
Генерал Араки.
Он уже принадлежал богам, а не Земле, когда взлетал с секретной базы
курсом наперерез авианосцу ВМС США "Коннектикут".
Почему же боги допустили, чтобы его самол„т вдруг потерял управление,
загорелся и врезался в океан близ острова Хаэда?
Он ещ„ помнил смутно, как лопнули ремни и его, ослепл„нного, пылающего,
как факел, вышвырнуло из кабины в ледяной ветер над скалами.
Но того, как стал грохочущим столбом огня и пенистой воды его самол„т, как
страшным ударом его самого расплеснуло по базальтовому клыку, и каким
образом он оказался в этой комнате, лейтенант Акира не помнил по очень
простой причине.
Он был м„ртв тогда. Разбит о камни, как черепаха, брошенная орлом.
Обуглен, как голов„шка в хибати.6
А сейчас он чувствовал, что спит. Но пора проснуться, встать, размять
зат„кшие мышцы. Он медленно выплывал из т„мных вод сна и, ещ„ не
проснувшись, уже чувствовал что-то неясное и тревожное, как дым невидимого
пожара.
Очень осторожно лейтенант приоткрыл слипшиеся веки.
Потолок над его лицом светился т„плым, солнечным светом.
Так же, но чуть слабее, сияли стены небольшого помещения, похожего не
пароходную каюту второго класса, только без окон.
Акира глянул вниз. Он лежал в каком-то подобии гигантской раковины -
огромной, полукруглой, смыкающейся краями над его распластанным телом.
Затылком он
...Закладка в соц.сетях
