Жанр: Научная фантастика
62. Модель для сборки
...ь, чтобы все действительно важное, или грустное, или чудесное
совершалось мною или со мной, когда я стою на коленях, мне хотелось
молча ждать, что она погладит меня по голове, ведь Элен сделала бы
это; если приблизиться к другому снизу, с миной песика или ребенка, то
рука другого непременно сама собой ляжет на твою голову, и мягко
скользнет по волосам, и коснется плеч с нежной лаской, и тогда можно
сказать ей то, чего иначе никогда не скажешь, сказать, что она как мертвая,
что ее жизнь, на мой взгляд, похожа на смерть и, главное - но это
было бы сказать трудней всего, почти невозможно, - что такова она и на
взгляд Хуана, и что мы никогда не поймем и не согласимся с этим безобразием,
хотя все мы словно пляшем вокруг нее, в свете солнышка-Элен, разумницы-Элен;
и тогда она посмотрит на меня взглядом анестезиолога, о
да, доктора без злости и без удивления, сперва издалека, будто глядя на
что-то непонятное, а потом улыбаясь и нашаривая другую сигарету, но ничего
не говоря, не соглашаясь ни с чем из того, что, конечно, никто из
нас ей не сказал бы, даже мой сосед, а он-то мог высказать что угодно
всякому, кто этого добивался.
Но тогда остается другое, тоже в духе кроткого и смиренного песика,
которого я, сидя в кресле напротив Элен, воображаю себе, о чем она не
подозревает, - можно просто быть здесь, все равно это счастье и кров на
ночь, коньяк и дружба без всяких фраз, можно смириться с тем, что Элен -
вот эта женщина, порою рассеянно трогающая маленькую брошку с саламандрой
или ящерицей, и в то же время - о да, доктор, вы не сможете этого
отрицать, - в то же время флаконы с разноцветными экстрактами для ванны,
мыло и духи, такие же, как у Телль и Николь, и какие будут у меня когда-нибудь,
когда я буду жить одна в собственной квартире. Ты такая же,
ты наша, ты женщина с духами, и зеркалами, и капризами. Но это не делает
тебя более близкой, поразительно, но все это никак тебя не приближает:
вот только что я мылась здесь, вытиралась твоими полотенцами, удивляясь,
что твоя квартира так не похожа на то, что мы могли предполагать, и теперь
снова сижу напротив тебя, которая мне все это дает, облегчая мне
жизнь, чтобы я не страдала, - а расстояние между нами растет умопомрачительно,
и это меня убивает, отнимает последнюю способность хоть как-то
объяснить вам, доктор, ваше отличие от нас, которое нас и привлекает, и
приводит в отчаяние. Элен всегда мне казалась намного старше меня (но
кто может точно знать возраст Элен, старше она меня на пять или на десять
лет, и дело ли тут в годах или в чем другом, может в зеркале или в
манере говорить?), и какой толк в том, что я сижу напротив нее, что она
протягивает мне рюмку коньяку, такую же точно, как ее рюмка коньяку,
нет, невозможное не произойдет никогда, Элен не посмотрит мне в глаза и
не скажет чистосердечно слова, которые пришли бы точно из долгого
странствия среди папоротников Элен, озер Элен, холмов Элен, слова, которые
не будут отзвуком пережитого в этот день, - умершего в клинике
больного, присланной Телль куклы, всех этих алиби, подбрасываемых временем
и разными вещами, чтобы никогда не говорить о ней самой, не быть с
нами настоящей Элен.
Нет, это ничуть не походило на отмычку, и вся операция теряла то
свойство, на которое Хуан, не очень-то себе признаваясь, втайне рассчитывал;
похоже на обычный гостиничный ключ, и фрау Марта бесшумно открыла
им дверь номера 22, где, судя по сырости и узости коридора, явно никогда
не живали исторические постояльцы. Хуан подумал об отступлении и о том,
чтобы спуститься и позвать Телль, которая явно заслужила такую награду
за долгое, самоотверженное подглядывание, но действия его опередили (как
и положено) его мысль: скользя вдоль стены, он - едва фрау Марта скрылась
в проеме двери, открывавшейся внутрь, - поставил ногу в туфле между
дверью и порогом, чтобы помешать ее закрыть, и приготовился к неизбежному
скандалу. Старуха, разумеется, закроет за собой дверь, никто бы не
поступил иначе в таких обстоятельствах, да, никто, кроме фрау Марты, -
дверь так и осталась полуоткрытой, и туфля Хуана не испытала того, к чему
его ступня уже приготовилась, судорожно сжавшись. В номере было темно
и пахло хвойным мылом, явление необычное и приятное в "Гостинице Венгерского
Короля", и хвалить за это, вероятно, следовало юную англичанку.
Ошеломленному, потерявшему необходимые в такой ситуации логические способности,
Хуану лишь оставалось сохранять принятую позу, по возможности
прижимаясь к стене и на всякий случай не убирая ногу, ибо прорывы в логике
свершаются с молниеносной внезапностью и уже затем по обе стороны
от сверкнувшего исключения разверзаются бездонные пропасти чистой, безупречной
причинности. Вот, например, потайной фонарь - роковым образом
в такой момент из потайного фонаря вырвался луч фиолетового света, - в
каких-нибудь двух метрах от двери на полу обозначился трепещущий круг,
двигаясь то вправо, то влево, будто в поисках нужного места. И во второй
раз Хуан отметил, что действует, не спросив совета у своих высших инстанций;
боком в дверной проем он как раз мог протиснуться, и он это выполнил
совершенно бесшумно, а затем, сделав поворот на одной ноге, прижался
к двери с другой стороны и потихоньку прикрыл ее мягким движением
плеча. Еще чуть-чуть, и замок бы щелкнул, однако плечо вовремя остановилось;
смутно - как и все тут происходящее - у Хуана мелькнула мысль, что
эта щель спасла его от полного срыва в нечто, уже начинавшее проявлять
себя спазмом в желудке, не говоря о том, что по другую сторону этого неведомого,
темного мира ждала Телль, и это было каким-то мостом, контактом
с остатками здравого смысла; и пока круг света упорно колебался на
некоем участке пола, где начинался фиолетовый ковер, было чуть ли не забавно
(если б только меня не мучил спазм) поразмыслить над понятием
здравого смысла, которое казалось равно неуместным и по ту сторону двери,
и по эту; почему, в конце концов, я могу быть уверен, что с другой
стороны, в коридоре, ведущем на лестницу и в номер Владислава Болеславского,
расположилась утешительная реальность, Телль, и сливовица, и моя
треклятая международная конференция? Одновременно с этим мельканием чего-то,
что и мыслью не назовешь, я сознавал, что круг света, то наплывавший
на фиолетовый ковер, то сходивший с него, дергался из-за небольшой
одышки у фрау Марты, углубившейся в эту темную комнату. С каждым
колебанием светового луча мой страх усиливался, я вспомнил Раффлса, Ника
Картера, книги моего детства, где всегда фигурировал потайной фонарь и
странное, ибо непонятное, сочетание этих двух слов; но выходит, это
всерьез, выходит, у фрау Марты есть и потайной фонарь, и ключ, и сама
она вот здесь, недалеко, тяжело дышит, и, несмотря на темноту, чувствуется,
что все это происходит в комнате более просторной, чем номер Владислава
Болеславского ("Как может быть фонарь потайным?" - спросил я
когда-то у отца), и в этом было что-то обидное, ведь юная англичанка одна
занимала такую комнату, меж тем как администратор нас уверял, что
даст нам один из самых просторных номеров в отеле ("Не задавай глупых
вопросов", - ответил отец). Невозможно постичь, каким образом, в полной
темноте истинный объем комнаты становился почти осязаемым, хотя я начинал
уже различать силуэт фрау Марты, все волочившей за собой по фиолетовому
ковру круг света и дотянувшей его с резкими попятными и поперечными
рывками до ножки кровати (а кровать находилась в нескольких метрах от
двери, комната была огромная, в ней могли спать пять человек, и англичанке,
наверное, было очень странно жить в этом подобии амбара с двумя
большущими окнами, которые мало-помалу побеждали темноту и начинали
проступать на задней стене), где он на миг замер, а потом, как золотистый
паук, стал взбираться вверх по розовому стеганому одеялу (разве могло
оно быть другого цвета, о England, my England72) и притаился рядом с
лежавшей на одеяле рукой и рукавом розовой пижамы (England, my own!73),
не решаясь сделать большой скачок на край подушки и поползти по ней миллиметр
за миллиметром, а меж тем желудок у меня совсем свело и под мышками
струился пот, и вот круг замер на пряди белокурых волос, пряди,
свисавшей и слегка покачивающейся, хотя нет, не могла она покачиваться,
но светящийся круг упрямо колыхался на висящей в воздухе пряди, и если
прядь покачивалась, значит, голова-то не лежала на подушке, значит, если
бы круг света наконец решился и сделал небольшой победный скачок на лицо
спящей, неизбежно оказалось бы, что глаза на этом лице широко раскрыты,
что спящая вовсе не спит, а сидит, положив руку на одеяло, сидит в своей
розовой пижаме, широко раскрыв немигающие глаза, ожидая, когда свет ударит
ей прямо в лицо.
- Да ты уже клюешь носом от усталости, - сказала Элен. - Пошли ложиться.
- Да, доктор. Разреши мне еще немного посидеть, мне так нравится у
тебя, здесь такое освещение.
- Как хочешь, а я иду спать.
Селия потянулась в кресле, заломила руки, не соглашаясь с тем, чтобы
наступил конец этому вечеру, когда во всем, даже в движении тянущихся
кверху рук или в том, как гасишь сигарету в пепельнице, было какое-то
совершенство, и хотелось, чтобы оно длилось вечно. "Зачем кончаются такие
часы?" - подумала она, зевая. Сон нежными мурашками уже щекотал ей
веки, и это сонное состояние тоже было частью блаженства.
- Вымой, пожалуйста, чашки, прежде чем ляжешь, - сказал голос Элен из
спальни. - Тебе одну подушку или две?
Селия отнесла чашки на кухню, вымыла их и убрала, стараясь хорошенько
запомнить, где что должно стоять. Запах зубной пасты Элен, поющий голос,
доносившийся с улицы, глубокая тишина, усталость. На одном из кресел сидела
кукла, Селия взяла ее, покружилась с нею на Руках и вошла в
спальню, где Элен уже лежала и листала журнал. Все еще пританцовывая,
Селия раздела куклу, уложила ее на табурет рядом с дверью, накрыла зеленой
салфеткой и, тихонько напевая, стала укутывать. Немного смущенная,
она деланно, для Элен, хихикала, однако укладывание куклы было не только
игрой; достаточно было взглянуть на ее рот, когда Селия склонялась, чтобы
поправить зеленую салфетку, - в ее руках и в складке губ была серьезность
девочки, царящей в своем мире, девочки, которая после вечернего
туалета вышла из ванной и, прежде чем раздеться, обращается на миг к чему-то,
что принадлежит только ей, чего не могут отнять никакие сколопендры.
В конце концов я закрыла журнал, было ясно, что усталость не
даст заснуть, и я все смотрела на Селию, которая расправляла складки
импровизированного одеяла и причесывала куклу, разглаживая ее локоны на
подушке, сделанной из полотенца. Свет ночников не достигал до Селии и
куклы, я видела их как бы в тумане своей усталости, но вот Селия вышла
из полутени, достала свою смятую и, пожалуй, не очень чистую пижаму, положила
ее на край постели и, в последний раз приласкав куклу, словно бы
задумалась.
- Я тоже уморилась. Я рада, да, рада, что ушла из дому, но, знаешь,
тут внутри... - она потрогала рукою где-то в области желудка и улыбнулась.
- Завтра, конечно, надо начинать что-то искать. А мне в этот вечер
не хочется, чтобы было завтра, это в первый раз... Здесь так хорошо, я
могла бы здесь остаться навсегда. О, ты не думай, - быстро добавила она,
глянув с испугом. - Я вовсе не намекаю, что... Я хочу сказать...
- Ложись и не болтай глупостей, - сказала я, бросая журнал и поворачиваясь
на другой бок. Мне показалось, я слышу, как она молчит, чувствую
в воздухе легкий холодок, бодрящее напряжение, как бывает в клинике, в
операционных, когда чья-то рука, помедлив, начинает расстегивать брюки
или блузку.
- О, можешь смотреть, - сказала Селия. - Почему ты отвернулась? Мы
тут обе женщины...
- Ложись, - повторила я. - Не мешай мне спать или по крайней мере лежать
спокойно.
- Ты приняла снотворное?
- Да, оно наверняка уже начинает действовать, и ты тоже прими. Белая
коробочка в шкафчике над умывальником. Только не больше чем полтаблетки,
не надо тебе привыкать.
- О, я буду спать, - сказала Селия. - А если не сразу усну... Элен,
ты не рассердишься, если я еще немножко поговорю, ну совсем немножечко.
У меня столько всего накопилось. Да, я эгоистка, у тебя такие переживания,
а я...
- Хватит, - сказала я, - оставь меня в покое. Если хочешь читать, ты
знаешь, где книги. Желаю райских снов.
- Да, Элен, - сказала девочка, любящая сыр "бебибел", и наступила
глубокая тишина, и кровать подалась под тяжестью ее тела, и одновременно
погас ночник с ее стороны. Я закрыла глаза, слишком хорошо зная, что не
засну, что снотворное в лучшем случае развяжет петлю, сжимавшую мне горло
то сильней, то послабей, то опять сильней. Прошло, наверно, немало
времени, я чувствовала, что Селия, тоже повернувшись ко мне спиной, тихонько
плачет, и тут улочка внезапно сделала поворот, и, выйдя на угол,
где теснились старые каменные дома, я оказалась на площади с трамваями.
Я, кажется, еще сделала усилие, чтобы вернуться к Селии, участливо заговорить,
успокоить ее - ведь слезы не были просто от усталости и ребяческой
глупости, - но надо было смотреть в оба, так как трамваи двигались с
разных концов огромной площади и рельсы неожиданно скрещивались на голой
эспланаде, вымощенной розоватыми плитами, и, кроме того, я четко сознавала,
что должна как можно быстрей пересечь эспланаду и искать улицу
Двадцать Четвертого Ноября, теперь уже не было ни малейшего сомнения,
что свидание назначено на этой улице, хотя я о ней прежде никогда не думала,
причем я понимала, что добраться до улицы Двадцать Четвертого Ноября
можно только на одном из бесчисленных трамваев, которые сновали туда-сюда,
как игрушечные трамвайчики в детском аттракционе, проезжая без
остановки один мимо другого, мелькая охряными, облупленными боками и
искрившимися дугами и беспрестанно звоня, бог весть почему и зачем, а в
окнах виднелись пустые, усталые лица, причем все они упорно смотрели
вниз, будто ища какую-нибудь собаку, затерявшуюся среди розоватых плит.
- Простите, доктор, - сказала Селия, глотая сопли, как маленькая, и
утирая нос рукавом пижамы. - Я просто дура, мне с тобой так чудно, но
тут я ничего не могу поделать, это всегда так, ну, будто какое-то растение
вдруг выросло и лезет у меня из глаз и из носа, особенно из носа, я
идиотка, ты должна меня избить. Я больше не буду тебе мешать, Элен,
прости меня.
Элен, облокотясь на подушку, приподнялась, включила ночник и повернулась
к Селии, чтобы вытереть ей глаза уголком простыни. Она на Селию
почти не смотрела, чувствуя, что та охвачена бессловесным стыдом, и
разгладила скомканный угол простыни со смутно мелькнувшей мыслью, что
дурацкий ритуал в точности повторяется - девочка с торжественной тщательностью
укладывает свою куклу, затем хочет, чтобы уложили ее самое, и
ждет, чтобы с нею проделали то же: пригладили локоны на подушке, подтянули
одеяльце к шее. А где-то позади, в каком-то ином месте, которое не
было ни площадью с трамваями, ни этой кроватью, где Селия закрыла глаза
и с последним гаснущим всхлипом глубоко вздохнула, происходило или уже
произошло нечто чудовищно похожее - в подвале клиники кто-то подтянул
белый холст к подбородку мертвого юноши, и кукла Телль была Селией, а
Селия - мертвым юношей, и это я определяла и совершала все три обряда, в
судорожном напряжении и одновременно уже отключаясь, потому что снотворное
увлекало меня куда-то вниз, в легкую полудрему, в которой кто-то -
это была еще я, и я следила за своими мыслями - спрашивал себя: кем, однако,
была послана кукла, и все менее возможным казалось, что послала ее
Телль, хотя нет, это могла сделать Телль, но не сама по себе, не по своему
почину, а по подсказке Хуана, который однажды перед сном, будто в
шутку, в той легкомысленной манере, которая была ему присуща, но также
была нарочитой, усвоенной в кабинах переводчиков, в международных барах
или у операционных столов, возможно, сказал: "Тебе следовало бы подарить
эту куклу Элен", подтягивая простыню к подбородку перед тем, как заснуть,
и Телль, наверно, посмотрела на него с удивлением и даже с досадой,
хотя такие вещи ее мало интересовали, а потом, пожалуй, она подумала,
что мысль недурная, потому что абсурдное почти никогда не бывает
дурным, и что я, верно, буду забавно озадачена, когда вскрою посылку и
обнаружу куклу, которая мне абсолютно ни к чему, как и подарившей мне ее
Телль.
- Ну, довольно хлюпать, - возмутилась Элен. - Я гашу свет, сейчас будем
спать.
- Да, - сказала Селия, закрывая глаза и покорно улыбаясь. - Да, доктор,
сейчас мы будем спать, эта кровать такая чудная.
Ей-то уснуть не трудно, ее голос уже звучит полусонно, но моя рука,
нажав на выключатель, повторила жест с какой-то другой картины, и напрасно
я закрываю в темноте глаза и стараюсь расслабиться, все эта дурацкая
мания объявлять о своих действиях: сейчас я погашу свет, сейчас мы
будем спать - точное повторение профессиональной предусмотрительности и
аккуратности - сесть слева от пациента и чуть позади, чтобы не быть перед
его глазами, нащупать вену на руке, протереть ваткой со спиртом и
потом сказать ласково, почти легкомысленно, как, наверно, Хуан говорил
Телль, сказать: "Сейчас я вас уколю", чтобы пациент знал, был предупрежден
и не реагировал на острую боль резким рывком, от которого может согнуться
игла. Сейчас я погашу свет, сейчас я вас уколю, сейчас мы будем
спать, бедный мальчик, он так похож на Хуана, который дарит кукол через
подставное лицо, бедный мальчик, он так доверчиво улыбается, так мило
сказал "до свиданья", с уверенностью, что все будет хорошо, что они могут
гасить свет, что он проснется исцеленный, на другом берегу тяжкого
сна. Наверно, его уже вскрыли, как вскрывают куклу, чтобы посмотреть,
что у нее внутри, и это гладкое, красивое, голое тело, которое, как стебель,
завершилось ясным цветком голоса, сказавшего с благодарностью "до
свиданья", теперь подобно ужасной сине-красно-черной анатомической таблице,
которую поспешно прикрыл санитар и, быть может, подтянул белую
простыню к подбородку из сострадания к ожидающим в коридоре родным и
друзьям, начало ловкого обмана, первый, временный и непрочный белый одр,
подушечка под затылок, торжественное освещение в палате, где, наверно,
уже плачут в голос родители, где приятели по кафе и по работе переглядываются,
не в силах поверить, близкие к истерическому взрыву хохота,
чувствуя себя тоже голыми и вскрытыми, как покойник под белым полотном,
и наконец они тоже говорят, говорят друг другу, говорят ему "до свиданья"
и уходят выпить коньяку или одиноко поплакать где-нибудь в уборной,
стыдясь, и дрожа, и затягиваясь сигаретой.
Селия в темноте глубоко вздохнула, и Элен услышала, как она с ленивой
непринужденностью кошки потянулась. Легкий сон, хорошая девочка отправляется
спать без вопросов. И пяти минут не прошло, как она уснула, поиграв
с куклой и поплакав; казалось невозможным, чтобы сон был здесь, так
близко от Элен, которая медленно поворачивалась к Селии, смутно различая
пряди волос на подушке, очертания чуть согнутой руки; нет, невозможно,
что сон вселился в одно тело, тогда как в другом лишь горькое, терпкое
бдение, одинокая усталость, пакет, перевязанный желтой тесемкой и становящийся
все тяжелее, хотя она положила его к себе на колени, сидя в
трамвае, скрежещущем и двигающемся, будто по волнам, в чем-то непонятном,
где тишина была одновременно и скрежетом, где они совмещались, как
совмещалось покорное сидение на скамейке трамвая со стремлением скорей
прийти на улицу Двадцать Четвертого Ноября, где ее ждут, на улицу с уже
виденными когда-то высокими глинобитными оградами, за которыми, кажется,
склады или трамвайные депо, и всюду уйма трамваев - и на улицах, и на
этих пустырях за высокими оградами, а в оградах ворота из ржавого железа,
и к ним подходят и под ними исчезают рельсы, и вот скоро надо будет
выходить с пакетом из трамвая и пойти (но это еще не Двадцать Четвертое
Ноября) по боковой улице странно загородного вида, хотя она в центре города,
по улице с пучками травы между брусчаткой, с тротуарами намного
выше мостовой, по которой бродят тощие собаки и изредка равнодушные чужие
люди, и, оказавшись на тротуаре, надо идти осторожно, чтобы не оступиться
и не свалиться на мостовую, где груды ржавых обручей, и пучки
травы, и тощие собаки, вылизывающие себе бока с клочковатой шерстью. Но
ей не удастся попасть на свидание, потому что она опять слышит прерывистое
дыхание Селии и, открыв глаза во внезапно наступившей темноте, слышит
ее посапывание и уже не может решить - идти ли дальше или остаться
здесь, рядом с Селией, которая дышит так, будто в глубине ее сна еще
притаился остаток плача. Может, и я в конце концов усну, подумала Элен с
благодарностью, глупо, конечно, но уютная близость Селии успокаивала, и
хотя непривычная покатость матраца под тяжестью Селии создавала неудобство,
мешала растянуться по диагонали, чтобы найти более прохладное
место на простыне, и приходилось отодвигаться на край, а то еще скатишься
на середину, где столкнешься с Селией и, возможно, пробудишь девочку
ото сна, полного гневных родителей или югославских пляжей, - все
это ничуть не пробуждало в ней всегдашнего желания наводить порядок, отвергать
всякое нарушение своих привычек. Она с иронией подумала о Хуане,
о том, как недоверчиво бы он глядел, окажись он здесь, рядом с кроватью
или в каком-нибудь другом углу комнаты, как он стоял бы и покорно ждал,
что она, как всегда, отдаст кесарю кесарево, и вдруг обнаружил бы, что
почему-то на сей раз все тихо и что она как бы умиротворена и безропотно
примирилась с вторжением Селии в ее дом и в ее ночь. Бедный Хуан, далекий,
горький друг, все это могло бы каким-то образом быть для него, окажись
он здесь, у кровати, в темноте, в который раз ожидая ответа, теперь
звучавшего слишком поздно и ни для кого. "Надо было тебе самому приехать,
а не посылать мне куклу", - подумала Элен. Все еще с открытыми в
темноте глазами она улыбнулась образу отсутствующего, как улыбнулась
юноше, прежде чем согнуть его руку и нащупать вену, но ее улыбку ни один
из двоих не мог увидеть - один, голый, с застывшим профилем, другой в
Вене, посылающий ей кукол.
Время от времени ей вспоминались слова песни, которую Калак напевал,
мурлыкал и насвистывал, какое-то танго, где говорилось о том, как, желая
спасти любовь, ее губят, что-то в этом духе, что в любезно сделанном Калаком
переводе, наверно, наполовину теряло свой смысл. Позже Николь подумала,
что надо попросить его повторить ей эти слова, но после появления
Гарольда Гарольдсона и удаления портрета доктора Лайсонса они как
раз выходили из музея, и Марраст без умолку говорил, требуя подробностей
происшедшего, а потом Калак, насвистывая это танго, ушел в моросящий
дождь, и Марраст повел ее в паб выпить портвейна, а вечером - еще и в
кино. Лишь несколько дней спустя, рассеянно гладя по голове спавшего рядом
с ней Остина, она подумала, что с некоторым правом могла бы применить
к себе слова танго, и чуть не рассмеялась - по-французски все танго
звучат немного смешно и приводят на ум старинные фотографии смуглых красавцев
с черными, как у жуков, головами, и так же смешно было, что рядом
с нею спит Остин и что именно Марраст обучил его тем нескольким фразам,
которые он, путая акценты, с трудом ей высказал, пока держал ее в
объятиях.
Да, можно сказать, что между Остином и гномами невелика разница; когда
я смотрю, как он спит, и глажу его волосы - на мой вкус, слишком
длинные, викинг-подросток, девственник, - то, вспоминая его отчаянную
неопытность, его неловкость и нелепую заботливость, я чувствую себя старой,
матерински настроенной развратницей. Отче, я каюсь в том, что совратила
юношу / А кто ты такая? / Отче, сосед мой, я недовольная, mi
chiamano cosi / Ма il tuo nome, figliola / II mio nome e Nicoie / Ahime,
Chalchiuhtotolin abbia misericordia di te, perdoni i tuoi peccati e ti
conduca alia vita eterna / Confesso a te, paredro mio, che ho peccato
molto, per mia colpa, mia colpa, mia grandissima colpa / Va bene, lascia
perdere, andate in pace, Nicoie. Visto: se ne permette la stampa74 / Но
кто такой Чальчукакеготам?/ Это бог тьмы, вечный разрушитель, чей образ
является лишь в крови жертв, в бесценной влаге, какой становится кровь
на жертвенном камне. Он воплощение женщин, ставших жертвами и обожествленных,
в отличие от принесших себя в жертву воинов / Но я, отче,
вовсе не жертва, я не хочу быть жертвой, это я нанесла первый удар, сосед
мой, я поспешила ударить, я без зазрения совести гублю свою любовь,
а остальное пусть тебе споет Калак, он это знает на своем языке. А насчет
того, что se ne permette la stampa, - это грубый ляпсус моего соседа,
он, видите ли, не очень силен в наречии, которым заблагорассудилось
изъясняться недовольной, когда среди прочих кошмаров ей грезился этот
литургический эпизод. Но зато ей не снился "Марки-Клаб" на Уордор-стрит,
клуб со старомодным джазом, и мрачный, и без спиртного, там молодежь сидела
на полу, чтобы лучше слушать соло старика Бена Вебстера, который в
Лондоне проездом, и Маррает уже загодя наклюкался, зная, что в "Марки"
будет самое большее чай да фруктовые соки, и Остин за яичницей с ветчиной
и двумя стаканами молока толковал о Кропоткине, если не о Потемкине
- с его франко-английским не всегда разберешь. И в какую-то минуту, между
"Take a train"75 и "Body and soul"76, Николь вспомнила слова танго,
как повторял
...Поділитися у соцмережах
