Жанр: Научная фантастика
62. Модель для сборки
...ва. По возвращении из "Грешам-отеля", в
эспрессо у Рональде, за спагетти и разноцветными кремами, шло обсуждение
этого вопроса - вначале никто не соглашался заменить Марраста на диване
в музейном зале номер два. Оказалось, что мой сосед обнаружил на набережной
Виктории некий бар, где назначена совершенно безотлагательная
встреча, и что Поланко в этот же день должен отправиться на поиски пружины,
необходимой для его экспериментов. Вскоре стало ясно, что меньше
всех заняты Калак и Николь - ну можно ли принимать всерьез обязательства
Николь перед издателем энциклопедии или литературные опусы, которые Калак
предназначал для окрестностей Рио-де-ла-Платы или других тамошних
провинций? Беднягу Остина, который больше всех жаждал участвовать, сразу
же отвергли, потому что он никак не мог понять проблему картины Тилли
Кеттла, не говоря о том, что его свидетельство как бывшего анонимного
невротика было бы искажено субъективностью и пристрастием. И, словно
этого мало, Остин накануне признался своему учителю французского и Поланко,
что он, как социалист, считает групповую деятельность по меньшей
мере бесполезной, если не опасной; наряду со спряжением глагола jouir62,
выбранного по совету Поланко, Маррасту пришлось выслушать речь о воспитании
масс и о борьбе против расизма. Еще сейчас, среди мелькающих вилок
со спагетти, слышались более или менее явные отзвуки этой темы. Вы не
имеете права тратить время таким образом / Посоли, иначе их есть невозможно
/ Но разве ты не понимаешь, что это тоже способ направить человечество
на более здоровые пути? / Как я соскучился по парижскому хлебу,
кабы кто знал / Здесь все поливают кетчупом / Очень странный ваш способ,
скажу тебе напрямик / Чем более странный, тем он эффективней, че, люди,
знаешь, не насекомые / Значит, для вас то, что происходит в Конго / Да
нет же, Остин, мы вполне / И в Алабаме / Мы все в курсе, у Поланко прямая
телефонная связь с пастором Кингом / А то, что на Кубе / О, Кубу мы
знаем преотлично, и, во всяком случае, мы им не продадим флотилию автобусов,
а то они потопят их вместе с судном, и крышка / Вы комедианты,
вот вы кто / Очень возможно, милый лютнист, но ты-то что делал до того,
как познакомился с комедиантами? / Я, ну в самом деле / Нет, не в самом
деле, а в твоем клубе параноиков, скажи нам спасибо / Я по крайней мере
сознавал, что эти проблемы есть / Ясно, и при этом спал как ангелочек /
Скажи Джованни, пусть принесет вина, у тебя же произношение как в
Сан-Сеполькро63 /. А теперь признайся, что на ваш клуб тебе начхать и
тебе, напротив, хочется делать что-то полезное и увлекательное / Да, я
согласен, что вы открыли передо мной другие горизонты / (издевательский
хохот) / Но это не оправдывает вас как личностей / Скажи Джованни, пусть
принесет флан64 погуще, чтобы заткнул ему глотку / Да пусть себе треплется,
а я покамест постараюсь уговорить Калака, чтобы он сегодня подежурил
/ Хорошо, я пойду, если кто-нибудь пойдет со мной, а то мне будет
неуютно одному на этом лохматом диване / Я же сказал тебе, пойдет Николь
/ А, тогда я согласен / Вы себе никогда и вообразить не сможете, как
трудно найти в Лондоне пружину / Ну вот, теперь этот пошел трепаться /
Я-то говорю о предмете, сугубо научном / То про человечество, теперь про
науку - и это вы называете обедом / Все дело в том, что вы бурдак / А вы
финтихлюпик / Гляди, как ест Николь, вот настоящая француженка, она никогда
не поймет, что спагетти основное блюдо в обеде / Но в Италии их
никогда не подают как основное блюдо / Ты права, малышка, только я этому
господину говорил про Буэнос-Айрес / А при чем тут Буэнос-Айрес? Спагетти,
кажется, блюдо итальянское / Буэнос-Айрес тоже / Вот как / Пора бы
тебе уже знать / Но если Буэнос-Айрес итальянский город, не понимаю, почему
там спагетти основное блюдо / Потому основное, что мы едим его с
большим количеством жирами это очень питательно, да еще добавляем к нему
тушеное мясо, такое, что пальчики оближешь / Все меня спрашивают, зачем
мне эта пружина, но я не могу так сразу объяснить / Насколько я знаю,
никто у тебя ничего не спрашивал / Мне же пришлось бы начать с того времени,
когда я познакомился с моей толстухой на танцах в Виль-д'Авре /
Ну, теперь он надолго, это будут семь томов Казановы / И она почти сразу
согласилась взглянуть на потолок моей скромной комнатенки / Он готов все
выложить, лишь бы мы узнали о его победах / Я вам сотру вашего "дурака",
и оглянуться не успеете / И единственное, что он получил от толстухи, -
это работенка в садоводческой школе старика Пертёйля с нищенской зарплатой
/ Да, платят мало, зато у меня есть моя толстуха, и какой пруд, кругом
в камышах / Джованни, четыре кофе, четыре / /Че, пять, Остин уже
пьет кофе, мама разрешила / Allez au diable65 / Нет, сынок, так не говорят,
я научу тебя другим выражениям на французском наречии Бельвиля66,
чтобы ты сразу клал любого на лопатки. Разумеется, по краткости и изяществу
ничто не сравнится с ta gueule67, это отметим номер один. Et ta
soeur68 - тоже недурно, тут есть неоспоримая прелесть всякого упоминания
о родне / Thank you69, господин учитель / N'a pas de quoi, mon pote70.
В итоге пойти в музей согласились Николь и Калак, а Марраст должен
был к ним присоединиться, как только глыбе антрацита будет обеспечена
зеленая улица. Мой сосед расплатился, произвел деление и неумолимо собрал
с каждого его долю, объявив, что чаевые за его счет. Музей был почти
пуст, и, глядя, как немногие посетители, почти не задерживаясь во втором
зале, проходили, как и следовало ожидать, к Гогену и Мане, Калаку стало
смешно, что Марраст так тревожился насчет наблюдения; но когда Николь и
он уселись на диване и прошло несколько минут, внимание Калака привлек
тот факт, что в зале было целых три смотрителя, глядевших как-то слишком
настороженно, хотя у картин этого зала никто не останавливался. Сидеть
на диване было вполне удобно, только вот курить запрещалось, и Николь,
как обычно, была грустная, рассеянная. В какую-то минуту, хоть и зная
все, Калак спросил, почему она такая.
- Ты, наверное, и сам понимаешь, - сказала Николь. - Что тут рассказывать,
просто все идет очень плохо, и мы не знаем, что делать. Хуже того,
мы очень хорошо знаем, что должен делать каждый из нас, и не делаем
этого.
- Что ж, значит, надежда? Эта шлюха в зеленом?
- Ах, я уже давно ни на что не надеюсь. Но Map на свой лад надеется,
и тут моя вина. Я остаюсь с ним, мы смотрим друг на друга, мы спим вместе,
и вот он каждый день все ждет чего-то большего.
Из лифта вышли четыре человека, напоминавшие повадкой быков на арене,
они озирались, ничего не видя, сосредоточенно составляли план осмотра:
вначале стена слева с примитивистами, затем натюрморты на противоположной
стене - и вдруг обнаружили явную тенденцию пройти вереницей во второй
зал, где они безошибочно устремились к портрету доктора Лайсонса, Д.
Г. П., Д. М.
- Как пить дать это невротики, - сказал Калак. - Они друг друга не
знают, но мы, словно око господне, сразу отличаем званых от избранных.
Мамочка моя, кидаются на этот гермодактилус ну прямо как мошкара, тучей.
- Уйти должна была бы я, - сказала Николь. - Но только уйти по-настоящему,
не оставляя следов. Тогда он бы исцелился. Как видишь, план превосходный,
но осуществить его куда труднее, чем пережить то, что теперь
с нами происходит и что можно назвать чистейшим безумием.
- Верно, дорогая, ты изрекла бессмертную истину. А вот подходят еще
двое, обрати внимание, прямо видно, как у них усики шевелятся, по выражению
одной моей родственницы из Вилья-Элисы. А в той кучке, что сейчас
выходит из лифта, по меньшей мере трое - невротики. Видишь ли, Николь,
если ты перестала его любить - ты только пойми меня правильно, когда я
говорю "любить", я не имею в виду питать нежность или быть к нему доброй
и прочие приятные заменители, высшее достижение нашей цивилизации, - если
ты перестала его любить, тогда я не понимаю, почему у тебя не хватает
духа уйти.
- Да, конечно, - сказала Николь. - Это ведь так легко, правда?
- Не говори чепухи. Я очень хорошо понимаю, сколько сложностей.
- Вот если бы и мне прислали письмо, - сказала Николь. - Анонимное
письмо с советом, например сделать то-то и не делать того-то. Смотри,
как они разглядывают эту картинку и как всполошились смотрители. Каждый
знает точно, что ему делать, потому что все получили анонимки, кто-то
извне их толкает, без всяких объяснений.
- Без объяснений? - переспросил Калак. - Ох, будь они прокляты, почему
тут нельзя курить. А ты никогда не задумывалась, почему Марраст напрасно
теряет время на то, что ты изволила назвать чистейшим безумием?
Прошло уже два месяца с лишним, как он должен был начать работу над заказанной
статуей. И вот, пожалуйста, он еще и нас заставляет терять день
на этом диване, похожем на лохматого пса.
Николь ничего не ответила, и у Калака создалось впечатление, что она
отказывается думать, что она все глубже уходит в угрюмое молчание.
- Был бы я моложе лет на пятнадцать да имей чуть поболе фунтов стерлингов,
я бы увез тебя в Хельсинки или куда-нибудь еще, - внезапно сказал
Калак. - Просто так, совершенно по-дружески, ясное дело, только чтобы
дать тебе тут дополнительный толчок, которого, по-твоему, тебе не
хватает. Нет, ты не смейся, я вполне серьезно. Хочешь, отправимся в путешествие
вместе или я провожу тебя на поезд и передам пачку карамелек
через окно? О дуреха, да не смотри на меня так. Я тут не в счет, я, так
сказать, готов играть вспомогательную роль, как если бы ты была персонажем
одной из моих книг, а я бы тебя любил и хотел бы тебе помочь.
- Ты отлично знаешь, - сказала Николь так тихо, что Калак с трудом
расслышал, - что на какой бы поезд я теперь ни села, он повезет меня в
Вену, а я туда не хочу.
- А, понял. Ну и ну, никакой слаженности действий. Погляди вон на ту
толстуху, она притащила нечто вроде инкунабулы, чтобы изучать растение,
- наверно, это и есть та самая любительница ботаники, о которой говорил
мой сосед. Эге, теперь, кажется, что-то начинается, глянь, как нервничают
смотрители, бедняги не знают, что делать. Весь зал пуст, и только эти
типы толпятся вокруг дурацкого растения, нет, это невероятно. Ты сказала
- в Вену? Раз уж ты почтила меня своим доверием, признаюсь - я спрашиваю
тебя, знаешь ли ты, что Хуан переживает примерно то же самое?
- Да, знаю, как же мне не знать, - сказала Николь. - Я-то не могу себе
представить, что его кто-то не любит.
- И все же это так, крошка, и если поезд, о котором ты сказала, пришел
бы по назначению с тобою на борту, ты бы нашла, что Хуан в свою очередь
тоже мечтает вскочить в поезд, направляющийся в Париж, но не делает
этого по той же причине, по какой вы, сударыня, не едете в Вену, и так
далее. Играть в уголки, знаешь, очень занятно в восемь лет, но позже это
может довести до отчаяния, вот так мы и живем. Обрати внимание на того
смотрителя, самого тощего, у него, видно, есть приказ записывать точные
приметы наиболее подозрительных, бедняга уже исписал две тетрадки - я
точно помню, что в прошлый раз у него была тетрадка с обложкой другого
цвета, разве что они каждый день меняют цвета, как делали ацтеки. Хочешь,
расскажу тебе про ацтеков?
- Я не буду плакать, - сказала Николь, сжимая мне руку повыше локтя.
- Не глупи, и не надо мне рассказывать про ацтеков.
- О, это тема, в которой я знаток, хотя, конечно, там про Вену ничего
не будет. А насчет того, что ты не станешь плакать, спрячь сейчас же
свой платок и не будь дурочкой. Бог мой, -только подумать, что Марраста,
можно сказать, воспитали Поланко и я и что мы лишали себя почти всех радостей
жизни ради этого кретина! И для этого покинул я свою родину? Толпы
эссеистов и критиков осыпают меня горькими упреками, а я тут вожусь с
этими недотепами. Да, Остин прав, вам надо записаться в партию, в любую
партию, но главное, в партию, приносить, черт побери, какую-то пользу,
эх вы, кучка мандаринов.
Он был в таком бешенстве и в то же время так явно старался меня развеселить,
что я высморкалась, спрятала платок, и попросила у него прощения,
и поблагодарила за карамельки, которые он мне передаст в окно, и
сказала, что больше всего люблю мятные. Нам обоим было чуточку стыдно, и
мы смотрели друг на друга, беззащитные, как всякий цивилизованный человек,
когда он не может закурить сигарету и укрыться за привычными жестами,
за завесой дыма. Ну словно голые сидели мы на этом диване, на который
с завистью взирали невротики из разных углов зала.
- Не знаю, что я буду делать, - сказала я. - Для окружающих, как
всегда, все ясно. Но потом приходит Map, и, понимаешь, каждый день - это
повторение вчерашнего дня, да, ты прав, шлюха в зеленом платье.
- От него тебе нечего ждать, - сказал Калак. - Он ничего не сделает,
чтобы решить вашу проблему. Разве что, думая, что ничего не делает,
он...
Тут я взглянул на смотрителя, который, кое-как примостясь, писал в
своей тетрадке; я остановился на середине фразы, потому что не мог ее
продолжить, и странным образом, мы оба остановились - смотритель перестал
писать, а я говорить - и в одно и то же мгновение мы издали посмотрели
друг на друга с досадливым и озабоченным видом людей, не знающих,
как продолжать, и, однако, подозревающих, что в продолжении-то самая
суть, как в финале снов, вмиг забываемых, когда именно в нем-то и должен
быть ключ, ответ на все. "Разве что, думая, что ничего не делает, он..."
Мне очень хотелось знать, что там пишет смотритель и на каком месте какой
фразы он тоже остановился. Но в конце-то концов, на кой черт мне
улаживать проблемы этой женщины? Было очень легко сказать ей, что лично
я в этом деле в счет не иду, что я помог бы ей исключительно по-дружески,
потому что Марраст для Поланко и для меня был как бы сыном, а следовательно,
она - любимой дочуркой, но я был более чем уверен, что, когда
я это сказал, в тот миг, когда я сказал: "Я тут не иду в счет", я высказал
- невольно или даже с умыслом, но от всей души - то, что Николь
прекрасно знала и что было глупо, и неизбежно, и не ново, и так грустно,
словом, что я ее люблю чуть побольше, чем милую дочурку, и мне было бы
вовсе не легко увозить ее в
Хельсинки только в качестве доброго дядюшки, желающего развлечь свою
заскучавшую племянницу.
- Да, он ничего не сделает, - сказала Николь. - Вот видишь, что же
тогда...
- Сейчас здесь начнется славная заварушка, - сказал Калак, - в воздухе
чувствуется, смотрители явно чего-то ждут, я еще не видел их такими
настороженными. Вот эти трое, которые только что пришли, похожи на законченных
невротиков, а всего их тут девять, хотя в одном или двух я не
очень уверен. В общем, дочурка, мне вас всех сердечно жаль.
То была фраза, которую каждый из нас часто повторял, говоря о других,
и которая произносилась довольно спокойно, но Николь она ранила, как
удар хлыстом по лицу. Ей опять захотелось быть одной, сидеть взаперти в
отеле, она почувствовала себя вроде замаранной в глазах Калака, который
уже и не рад был, что это сказал.
- Знаешь, я даже не заслуживаю, чтобы меня жалели.
- О, не обращай внимания на мои слова.
- И даже того, чтобы ты увозил меня в Хельсинки или в Дубровник.
- Правду сказать, у меня нет ни малейшего намерения, - сказал Калак.
- Тем лучше, - сказала Николь, улыбаясь и снова вытаскивая платочек.
Привязать к мачте себя из страха перед музыкой, оставаться с Маррастом
и чувствовать себя замаранной, и все равно привязывать себя к мачте
из страха перед ненужной свободой, которая неизбежно предстанет в виде
запертой двери в Вене или, сколько разрешает благовоспитанность, вежливо-холодного
объяснения и удивленно приподнятых бровей, да, Хуан нежно
на нее посмотрит и поцелует в щеку, поведет ее ужинать, в театр, будет
рассеян и любезен, но полон другой, и, если вдруг легкомыслие в нем
взыграет, если, целуя в щеку, он соскользнет к губам, если потом его руки
нащупают плечи Николь и прижмут ее чуть крепче, ей все это будет как
подаяние надежде-нищенке, как возмездие той шлюхе в зеленом платье, по
выражению Калака, который вдруг встал и ошалело уставился на трех смотрителей,
почтительно окруживших господина без правой руки, однако двигавшего
одной левой за обе, указуя на портрет доктора Лайсонса, который
осаждали пять-шесть анонимных невротиков.
- Что я тебе говорил, - прошептал Калак, опять усаживаясь, - вот и
начинается, посмотри на этого безрукого, как он хлопочет.
- Это директор, - сказала Николь. - Его зовут Гарольд Гарольдсон.
- А я-то думал, что такие имена встречаются только у Борхеса, еще
пример того, что природа подражает искусству. Да вот и он, его-то нам
недоставало. Ты, братец, пришел вовремя, тютелька в тютельку, безрукий
этот, слышь, что твой Вишну со всеми его щупальцами.
Марраст еще не успел поцеловать Николь и разобраться в ситуации, как
три смотрителя подошли к картине Тилли Кеттла и с надлежащей, однако минимальной,
вежливостью, оттеснили удивленных невротиков, затем двое из
них сняли картину со стены, тогда как третий наблюдал за этой операцией
и удерживал невротиков на дистанции, пока портрет доктора Лайсонса не
исчез в глубине коридора, где кто-то с поразившей Калака синхронностью
открыл дверцу, до тех пор не заметную за всеми этими бронзовыми штуками
и консолями, так что вся операция была завершена с той же четкостью, с
какой началась. Единственной стратегической ошибкой, как сразу же выяснилось,
было то, что Гарольд Гарольдсон остался в зале, вмиг толстуха
ботаничка вместе с двумя подругами и еще несколькими невротиками, которые
внезапно в этот скорбный час как бы признали друг друга и решили покончить
с присущей им прежде анонимностью, устремились к нему, требуя
объяснений случившегося и указывая на то, что никто не стал бы трудиться,
ходить в музей, чтобы у него чуть ли не из-под носа утаскивали
картину, на которую он смотрит. На то есть причины, господа / Объясните
их, сэр / Причины административного порядка, а также эстетического / Но
почему именно эту картину, а не другую? / Потому что мы намерены повесить
ее в более освещенном месте / На прежнем месте она прекрасно смотрелась
/ Это ваше мнение / Но это же правда, и все эти господа со мной
согласятся / Hear, hear71 / В таком случае я вам советую написать жалобу
/ Которую вы бросите в корзину / Это не в моих правилах, миссис / Что до
ваших правил, сэр, мы только что видели весьма поучительный их образец /
Разрешите вам ответить, что ваше мнение не лишит меня спокойного сна / И
ты, брат, не вмешиваешься? Сам, можно сказать, заварил эту кашу, а теперь
в кусты / Да, тут ничего не скажешь, куманек, это превзошло все мои
ожидания. Пошли отсюда поскорее, пока нас не зацапали, мы таки дождались
своего звездного часа. Николь, кисонька, ты без плаща, а ведь на дворе
дождь.
Но в пабе не было дождя, и они зашли выпить портвейна, после того как
Калак, выйдя из музея, откланялся с видом человека, который сыт по горло.
Теплый портвейн так чудесно сочетался с сигаретой и с этим уголком в
облезлых панелях красного дерева, где Марраст после такого финала его
забавы никак не мог успокоиться и все требовал подробностей, пока Николь,
улыбаясь, не повторила их несколько раз кряду и под конец погладила
его по лицу, чтобы отогнать тревоги, и тогда Марраст попросил еще
портвейна и сказал ей, что глыба антрацита завтра отправится в Кале на
борту "Рок-энд-Ролл" с капитаном Сином О'Брейди. Глыбу он успел хорошо
осмотреть, пока таможенники лазили по ней туда-сюда, разумеется с помощью
лесенки, им все не верилось, что в ней не упрятан плутоний или
скелет какого-нибудь гигантозавра. А что скажет муниципалитет Аркейля,
получив накладные м-ра Уитлоу, это другой вопрос, но от него их отделяют
несколько дней, а покамест вторая рюмка портвейна так приятно согревает
горло.
- Да, кстати, мой сосед получил письмо от Селии, что она приедет сюда,
что-то в этом роде он сказал мне, когда мы выходили из эспрессо. Все
это не имеет значения, и глыба антрацита тоже, просто я сообщаю тебе,
чтобы с этим покончить. Сняли картину! - восклицал Марраст все с большим
восхищением. - Невероятно! Лично сам Гарольд Гарольдсон! О чудо!
Николь забавляла эта восторженная манера говорить о вполне обычных
вещах, но прошло еще немало времени, пока Марраст угомонился и до него
стало доходить, что видимый и доступный этап операции закончился и что с
этого дня невротики станут еще более анонимными, чем когда-либо, за исключением
одного-единственного, Остина.
- В каком-то виде все будет продолжаться, - сказала Николь, - только
мы этого уже не увидим.
Марраст, закуривая очередную сигарету, взглянул на нее. Медленно
сдвинув с места рюмку с портвейном, он посмотрел на еле заметный влажный
кружок на столе, ничтожный след чего-то минувшего, что кельнер сотрет
равнодушной рукой.
- Кое-что все же можно предугадать, первые концентрические круги.
Портрет доктора Лайсонса перевесят на другое место или, скорее всего,
оставят в запасниках музея до менее бурных времен. Мы вернемся в Париж,
Гарольд Гарольдсон постепенно забудет об этом служебном кошмаре, и Скотланд-Ярд,
если им стало что-то известно об этом деле, сдаст в архив едва
начатую папку.
- Гоген и Мане снова станут хозяевами положения. В зале номер два
опять будет только один смотритель.
Да, но это было не все, не могло быть все. Марраст чувствовал, что от
него что-то ускользает, столь же близкое, как Николь, которая тоже ускользала,
все это было ничуть не похоже на предвидение возможных вариантов.
Игра, затеянная из отвращения к жизни и тоски, нарушила порядок, в
причинную цепь вмешалась причуда, чтобы вызвать резкий поворот, и значит,
посланные по почте две строчки могут взбудоражить мир, ну, скажем,
не мир, а мирок; Остин, Гарольд Гарольдсон и, возможно, полиция, два десятка
анонимных невротиков и два дополнительных смотрителя были на время
выбиты из своих орбит, чтобы встретиться, перемешаться, спорить, сталкиваться,
и из всего этого возникла сила, сумевшая снять со стены исторически
ценную картину и породить следствия, которых ему уже не увидеть из
мастерской в Аркейле, где он будет сражаться с глыбой антрацита. Рука
Николь в его правой, потной, беспокойной, руке казалась еще меньше, чем
обычно. Левой он нарисовал над нежными бровями Николь воображаемые и еще
более нежные брови и улыбнулся ей.
- Если бы можно было, - сказал он. - Если бы все же можно было, дорогая.
- Что "можно было". Map?
- Не знаю. Снимать картины со стен, рисовать другие брови, ну, в общем,
такое.
- Не грусти, Map, - сказала Николь. - Я привыкну к тем бровям, которые
ты мне сейчас нарисовал, дай только время.
- А каталог, представляешь? - сказал Марраст, как бы не слушая. - В
следующем издании придется им убрать упоминание о картине за номером восемь
и заменить ее другой. И сразу тысячи каталогов во всех библиотеках
мира изменятся, они будут те же и, однако, станут другими, чем были, потому
что уже не будут сообщать правду о картине номер восемь.
- Вот видишь, все может перемениться, - жалобно сказала Николь, опуская
голову. Марраст медленно поднялся, взял ее за подбородок и опять
погладил лоб и брови.
- Вот тут у тебя вырос волосок, которого раньше не было.
- Он всегда был, - сказала Николь, прижимаясь лицом к плечу Марраста.
- Ты просто не наблюдателен.
- Не хочешь ли пойти в кино на фильм Годара?
- Пойдем. И пообедаем в Сохо, в испанском ресторане, где, ты сказал,
волосы у меня как-то особенно блестят.
- Я никогда такого не говорил.
- Нет, говорил. Ты сказал, там какое-то особенное освещение, вот так.
- Не думаю, чтобы от него менялся цвет твоих волос, - сказал Марраст,
- Не думаю, что в тебе, дорогая, что-нибудь изменится. Ты же сама сказала,
что этот волосок был у тебя и раньше, так ведь? Просто я не наблюдателен,
ты это тоже сказала.
Мы засиделись допоздна, беседуя и попивая коньяк, и в долгие паузы
Элен казалась далекой и безучастной, потом вдруг бралась снова за сигарету
или рюмку или снова улыбалась, хотя только что и не видела меня,
пока я тянула свой дурацкий монолог. Когда она снова взглядывала на меня
- точно спохватываясь и стараясь быть внимательной, даже с оттенком смущения
за свою рассеянность, - собственные мои движения, подражавшие ей,
то, как я закуривала сигарету, как ей улыбалась, тоже были как бы вызваны
чем-то извне, были возобновлением доверия и счастья, на миг исчезнувших
в том зиянии, каким был отсутствующий взгляд Элен. Я с огорчением
сознавала, что в эти паузы я страдаю, что я остаюсь одна и что Элен имела
бы полное право еще из-за этого относиться ко мне как девчонке; но
стоило нам перекинуться словом-другим, и опять воцарялось доверие, блаженное
сознание, что вот я здесь, и вовсе незачем Элен меня успокаивать,
ну, ясно, можешь оставаться здесь, сколько хочешь, устроимся, все эти
фразы-ширмы, которые Николь, и Телль, и все мы, женщины, то и дело говорим
друг другу и которые, конечно, надо говорить, чтобы не жить так одиноко,
как Элен, никогда их не говорившая. Так легко было в тот вечер
быть счастливой с Элен, без заверений, без признаний, но где-то в глубине
все время таилось что-то иное, черная дь1ра, и она тоже была Элен,
когда та словно бы уносилась куда-то и взгляд ее застывал на ее рюмке,
на руке, на кукле, сидевшей в кресле. И мне так хотелось сделать что-нибудь
такое, чего я никогда не сделаю, ну вроде бы стать на колени, потому
что на коленях ты как-то ближе, ты можешь уткнуться лицом в тепло
другого тела, прижаться щекою к нежной шерсти пуловера; мне еще с
детства хотелос
...Поділитися у соцмережах
