Жанр: Научная фантастика
62. Модель для сборки
...ой
сосед вытащил улитку Освальда и попытался выяснить (заключая пари), сумеет
ли Освальд проползти по верху спинки одного сиденья, пока поезд
покроет дистанцию от Аркейля до Парижа, - тут присутствовал и некий поэтический
момент, идея перпендикулярного перемещения Освальда по отношению
к движению поезда и воображаемая диагональная результирующая двух
перекрестных движений и их соответственных скоростей.
Обычно .после поездок и разлук дикари встречались с волнением, радостью
и воинственным задором. Еще в конце торжественного открытия памятника
они заспорили о каком-то сне моего соседа, по мнению Калака, подозрительно
походившем на фильмы Милоша Формана, и Телль вмешалась, чтобы
слегка изменить развязку, в чем ее тут же уличил мой сосед, а Поланко
и Марраст внесли дополнительные предложения, чем довели этот сон до таких
масштабов, которые его автор объявил чистейшей фантазией. Теперь дорожное
настроение побуждало их к ностальгии и задумчивости, а те, кто
взаправду заснули и временами видели сны, не испытывали желания поделиться
ими. Дремлющий Поланко с чувством, похожим на нежность, вспомнил
о том, что дочь Бонифаса Пертейля явилась на открытие, иначе говоря,
продолжает его любить, несмотря на кораблекрушение, хотя противовесом
этим сентиментальным грезам была неотвязная мысль, что он остался без
места и придётся искать другую работу. "Водитель такси, - подумал Поланко,
который всегда выбирал себе хорошую работу, а потом соглашался на
любую. - Будет у меня такси, буду ездить ночью, подбирать подозрительных
пассажиров, и они будут меня возить в самые немыслимые места, ведь на
самом-то деле везет пассажир, и такси приезжает в незнакомые места, в
тупиковые улочки, и там что-то случается, и ездить ночью всегда немного
опасно, а потом, малыш, можно спать днем, а это для молодцов вроде меня
самое разлюбезное дело".
- Буду всех возить бесплатно, - заявил Поланко, - по крайней мере
первые три дня, а потом спущу флаг и уже не подниму его до греческих календ.
- О чем это он? - спросил Калак у моего соседа.
- Что до флага, можно полагать, что он заразился муниципальным патриотизмом
сегодняшнего торжества, - сказал мой сосед, подбадривая Освальда,
который всегда немного унывал, начиная с третьего сантиметра. -
Не дрейфь, братец, гляди, как бы из-за твоей слабины я не потерял тысячу
франков. Смотрите, смотрите, как он реагирует, право, я настоящий Легисамо
слизняков, глядите, какая живость в его рожках.
- Бисбис, бисбис, - сказала Сухой Листик, которая пари не заключила,
но все равно волновалась.
Калак сидел в углу с тетрадкой и набрасывал план книги или что-то
вроде того, время от времени, между Двумя затяжками, поглядывал на сидящих
напротив Элен и Николь и улыбаясь им без особой охоты, а так, по
привычке, отчасти потому, что ему было не очень-то приятно смотреть на
Николь, а главное, потому, что он глубоко погрузился в литературу и все
прочее было для него вроде игры бабочек моли. Именно тогда Поланко заговорил
с ним про такси, и Калак нелюбезно ответил, что никогда не сядет в
такси, где водителем будет такой бурдак. Даже бесплатно? Тем более, потому
что это всего лишь спекуляция на чувствах. Даже на пять кварталов,
попробовать дорогу? И на два метра не сяду.
- Вы, дон, здесь не ко двору, - сказал Поланко. - И нечего тыкать мне
свою тетрадь, где вы делаете заметки. Заметки о чем, спрашиваю я?
- Настало время, - сказал Калак, - чтоб кто-нибудь описал эту коллекцию
ненормальных.
- Et ta soeur 95, - сказала Телль, не уступая ему ни пяди.
- Не обращай на него внимания, - презрительно отозвался Поланко, -
можно себе представить, что способен написать такой финтихлюпик. Че,
скажи-ка, по какой причине ты не возвращаешься в Буэнос-Айрес, ты там
вроде бы фигура известная, только непонятно почему.
- Сейчас тебе объясню, - сказал Калак, складывая тетрадь наподобие
японского веера, что было знаком сильного гнева. - Я не могу решить важнейшую
задачу, а именно: там многие меня очень любят in absentia96, и,
если я вернусь, наверняка поссорюсь с ними со всеми, не говоря о том,
что там еще есть уйма хлыщей, которые меня отнюдь не любят и будут в
восторге, когда я поссорюсь с теми, кто меня очень любит.
Объяснение было встречено, как и следовало ожидать, минутой молчания.
- Вот видишь, - сделал надлежащий вывод Поланко, - куда лучше бы тебе
сесть в мое такси, там таких историй не будет. А вы как думаете, слипинг
бьюти?97
- Не знаю, - сказала Николь, очнувшись от долгой задумчивости, - но я
готова сесть в твое желтое такси, ты такой добрый, и ты повезешь меня
в...
- Довольно неопределенный адрес, - пробормотал Калак, снова открывая
тетрадь.
- Да, красавица, я тебя повезу, - сказал Поланко, - а этого финтихлюпика
мы оставим в дураках, если только вы, сударыня, не потребуете от
меня чего-то другого. Ладно, согласен, пусть он садится, пусть, но скажите,
разве это жизнь?
Почему бы нет, в конце-то концов, почему бы Калаку не сесть в такси
вместе с Николь и почему такси вдруг желтое? Рука крепко сжимала тетрадь,
и карандаш "остановился", но ведь Калак уже столько раз сопровождал
Николь в самые нелепые места, сидел с ней на диване в музее, провожал
на вокзал, чтобы подать ей в окно вагона карамельки, они даже поговаривали
о совместном путешествии, и, хотя они бы на это не пошли, Калака
порадовало, что Николь пригласила его в желтое такси несмотря на гнев
Поланко. Он поглядел на нее улыбаясь и снова укрылся за своей тетрадью -
что-то говорило ему, что Николь опять ушла далеко, что она еще слаба и
ей не хочется участвовать в играх, она была погружена в созерцание улицы,
идущей на север (но этого Калак уже не видел), в дальнем конце которой
блестела вода канала обманным блеском, потому что у горизонта параллельные
аркады встречались и, возможно, то поблескивал какой-нибудь
дом-башня из алюминия и стекла, а вовсе не вода канала; все равно оставалось
только идти по этим галереям, без определенной причины переходя с
одного тротуара на противоположный, и квартал за кварталом приближаться
к тому далекому блеску, почти наверняка исходившему от канала в вечернем
свете. Спешить не стоило, в любом случае, когда приду на берег канала, я
буду чувствовать себя грязной и измученной, потому что в городе я всегда
какая-то усталая и вроде бы грязная, и, возможно, поэтому так часто приходится
тратить безумно много времени на коридоры отеля, которые ведут в
ванные, где потом нельзя вымыться, потому что либо двери сломаны, либо
нет полотенец, но что-то мне говорило, что теперь больше не будет ни коридоров,
ни лифтов, ни уборных, что на сей раз не будет задержек, и улица
с аркадами приведет меня наконец к каналу - так же как рельсы (но
этого уже не видела Николь) вели поезд из Аркейля в Париж, - и блестящий
след, усердно выписываемый Освальдом, вел его с одной стороны спинки сиденья
на другую, пока окружавшие его делали все более точные расчеты и
их спортивный азарт разгорался.
- Еще шажок, Освальд, ну же, не подведи меня, а то вон уже мерцают
огни столицы, - подбадривал его мой сосед. - Четыре с половиной сантиметра
за тридцать восемь секунд, отличная скорость; если и дальше так
пойдет, можете прощаться с тысячью франков, слава богу, что я нынче утром
дал ему добавочную порцию салата в предвидении волнений, связанных с
открытием памятника, видите, метаболизм у него соответственный, о, это
животное - утеха моей жизни.
- Когда он дойдет до этого черного пятна, похожего на след от смачного
плевка, он затормозит всеми четырьмя рожками, - пророчил Поланко.
- Ты дурень, - сказал мой сосед. - Для него нет ничего вкусней слюны,
даже высохшей. Последний этап он проделает на повышенной скорости, у него
железная воля.
- Вы, дон, его подзуживаете своими речами, так любой может выиграть,
- возмутился Поланко. - Иди-ка сюда, Сухой Листик, поддержи меня, видишь,
этот тип злоупотребляет своим красноречием.
- Бисбис, бисбис, - выказала свою солидарность Сухой Листик.
- И вон та особа пусть подойдет, не все же о лютнях толковать, - проворчал
Поланко. - Малышка, поди сюда на минутку. Ах, была бы тут моя
толстуха, вот у кого азартная душа.
Селия неопределенно улыбалась, будто не понимая, и продолжала слушать
Остина, который горячо толковал ей о различиях между виолами, арфами и
пианино. Она не могла не видеть Элен, хотя старалась ее избегать весь
день, с самого прибытия на площадь Аркейля, когда Элен поздоровалась с
дикарями, just back from England98, и принялась болтать с Николь и
Телль. Со своего почетного места среди эдилов Марраст сделал жест приветствия
и благодарности, и Элен ему улыбнулась, точно подбадривая у
подножия эшафота. Так дикари встретились снова и были очень довольны, но
Селия прилипла к руке Остина, немного сторонясь их всех, а когда садилась
на поезд, то в надежде, что Элен сядет рядом с Николь, она выбрала
себе место в другом конце вагона. Здесь, сказала она, указывая на
скамью, где они сидели бы спиной к дикарям, но Остин отказался так ехать
и, поясняя различие между клавесином и клавикордами, не сводил глаз с
Элен, которая курила и временами смотрела журнал. Николь сквозь дремоту
также смутно почувствовала, что глаза Остина прикованы к Элен, и, лениво
спросив себя, с чего бы, тут же потеряла к этому интерес.
- Пожалуйста, не смотри на нее так, - попросила Селия.
- Я хочу, чтобы она знала, - сказал Остин. Ну да, bebe99, как же мне
не знать, можно ли себе представить, чтобы Селия смолчала, достаточно
было увидеть их вместе на площади, и я сразу поняла, что все рассказано
и как это правильно, что рассказано; вот и еще раз подушка оказалась
удобным мостиком для тайн, и в какую-то минуту Остин, наверно, приподнялся,
опершись на локоть, и посмотрел на нее так, как он смотрит на меня
теперь, со всей суровостью, присущей невинным душам, потом захотел
узнать все-все, и Селия закрыла себе лицо руками, и он отвел ее руки и
повторил вопросы, и все было высказано обрывочными фразами вперемежку с
поцелуями и ласками, и получено что-то вроде прощения, которого ей было
незачем просить, а ему давать, вроде некоего аттестата на право жить такими
вот счастливыми дурачками, держась за руки и любуясь печными трубами
и начальниками всех станций от Аркейля до Парижа. "Потом он, наверно,
тоже рассказал ей про Николь, - сказала себе Элеи. - И Селия, наверно,
всплакнула, потому что всегда любила Николь и понимает, что потеряла ее
как подругу, что потеряла нас обеих, Николь и меня, но ей, конечно, и в
голову не приходит, что каким-то странным образом она потеряла Николь
из-за того, что бежала от меня и оказалась между Николь и этим юнцом,
так же как юнцу не придет в голову, что он должен не ненавидеть меня, но
благодарить за Селию, и что мой сосед прав, говоря, что Сартр сумасшедший
и что мы в гораздо большей степени являемся суммой чужих поступков,
чем своих собственных. Вот и ты сидишь там спиной ко мне, вдруг какой-то
умудренный и погрустневший, ну чем помогла тебе твоя прозорливость, если
в конце концов ты тоже пляшешь под ту же безумную музыку. Что же тут делать,
Хуан, остается лишь закурить еще одну сигарету и разрешить обиженному
bebe смотреть на меня, подставить ему свое лицо как географическую
карту, чтобы он выучил его на память".
- Вон там, на лугу, смотри, - сказала Селия.
- Это корова, - сказал Остин. - Но вернемся к водяному органу...
- Черно-белая! - сказала Селия. - А какая красивая!
- Да, и у нее даже есть теленок.
- Теленок? Остин, выйдем сейчас же, пойдем взглянем на нее поближе, я
никогда по-настоящему не видела корову, клянусь.
- В этом нет ничего удивительного, - сказал Остин.
- Мы сейчас подъезжаем к станции, потом мы можем сесть на следующий
поезд, выйдем не прощаясь, чтобы никто не заметил.
Николь приоткрыла глаза и, будто в тумане увидев, как они прошли к
выходу, подумала, что они переходят в другой вагон, желая уединиться;
сейчас они были столь же далеки от нее, как Марраст, в окружении эдилов
входящий после обмена мнениями в банкетный зал, как Хуан, сидящий к ней
спиною возле скамьи, на которой обсуждались гонки, - все они виделись ей
смутными, далекими, Остин уходит, Марраст далеко, Хуан сидит к ней сниной,
и это даже лучше, так проще идти по улице, ведущей на север, - хотя
в городе никогда не светило солнце, было известно, что канал находится
на севере, и речь всегда шла о том, что надо идти к каналу, который, однако,
мало кто видел, мало кому довелось следить за бесшумным движением
плоских барж к заливу, откуда уходят в рейс к пресловутым островам. Идти
под сенью аркад становилось все труднее, Николь замедляла шаг, но она
была уверена, что вдали блестит канал, а не дом-башня и что блеск этот
укажет ей, что делать, когда она подойдет к берегу, но теперь она этого
знать не может и не может ни у кого спросить, хотя рядом сидит Элен и
время от времени предлагает ей сигарету или говорит об открытии памятника,
да, Элен, у которой было бы так просто спросить, добиралась ли она
когда-нибудь до канала или же всегда должна была возвращаться на трамвае
или входить в номер отеля и снова видеть веранды, и плетеные кресла, и
вентиляторы.
- Этой статуе не хватает жизни, - настаивала Теяль, хранившая верность
бронзовой русалочке, - и пусть Верцингеториг похож на гориллу, которая
поднимает фисгармонию, ты меня не переубедишь. Не думай, что я не
сказала этого Маррасту, и он в душе был со мной почти согласен, хотя
единственное, что его интересовало, - это известия от Николь, кроме того,
он, кажется, совсем засыпал от речей.
- Бедный Марраст, - сказал Хуан, усаживаясь рядом с Телль на скамейку,
где прежде сидели Селия и Остин, - представляю его там, в зале, в
окружении эдилов и лепнины, что одно и то же, сидит разнесчастный и жует
остывшие бараньи котлеты, как обычно на таких ужинах, и думает о нас,
которым так славно здесь, на этих скамейках из натуральной сосны.
- Столько сочувствия Маррасту, - сказала Телль, - а для меня ни словечка
доброго. Подумайте, я же день и ночь воевала в Лондоне, чтобы
спасти эту дуреху, и не успела сюда приехать, как должна выносить его
приставания - он, видите ли, никак не может понять, сто раз спросил меня,
приехала ли Николь на открытие добровольно или потому, что я ей навязала
свой динамизм, клянусь, так он выразился, бедняга помирал от желания
подойти к нам, но его окружали эдилы, а Николь была в толпе где-то
сзади - представляешь сценку?
- Не понимаю, зачем тебе понадобилось ее привозить, - сказал Хуан.
- Она настаивала, сказала, что хочет издали взглянуть на Марраста,
причем сказала так, что это прозвучало... Право, - добавила Телль со
зловещим вздохом, - сегодня все здесь глядят друг на друга с таким видом,
что в Копенгагене этого бы не понял сам Серен Кьеркегор. И ты, и
вон ты...
- Глаза - это у многих из нас единственные оставшиеся руки, милочка,
- сказал Хуан. - Не старайся слишком много понимать, не то лимонад тебе
повредит.
- Понимать, понимать... А ты-то понимаешь, что ли?
- Не знаю, возможно, что нет. Во всяком случае, мне это уже ни к чему.
- Ты спал с ней, ведь правда?
- Да, - сказал Хуан.
- А теперь?
- Мы с тобой, кажется, говорили о глазах?
- Ну да, но ты сказал, что глаза - это руки.
- Пожалуйста, - сказал Хуан, гладя ее по голове. - В другой раз,
только не теперь. For old time's sake, my dear100.
- Ну, конечно, Хуан, прости, - сказала Телль.
Хуан еще раз погладил ее по голове - это он тоже по-своему просил у
нее прощения. Несколько незнакомых пассажиров вышли на станции, скудно
освещенной желтыми фонарями, разбросанными среди деревьев, навесов и железнодорожных
платформ, в их свете лица и предметы там, снаружи, были
полны уныния, но вот поезд после хриплого и вроде бы ненужного свистка
стал медленно отъезжать и снова углубился в полумрак, который вдруг прорезали
кирпичные трубы, дерево, уже почти скрытое темнотой, или другая,
плохо освещенная станция, где поезд останавливался попусту, потому что
больше никто не садился, по крайней мере в тот вагон, где осталась наша
маленькая компания: Элен, и Николь, и Сухой Листик, и Освальд, и Телль,
и Хуан, и Поланко, и Калак - все те же, кроме Марраста, который, сидя
среди эдилов, воображал себе этот вагон, мысленно вызвал его образ в
разгаре банкета и словно ехал в Париж вместе с дикарями, подобно тому
как днем, на открытии памятника, он как бы мысленно вызвал присутствие
Николь на площади, Николь с сомнамбулическим лицом выздоравливающей, которая
впервые выходит на солнце об руку с дипломированной медсестрой
нордического типа, но нет, то был не вымысел, недовольная, ты действительно
стояла там в последних рядах, стало быть, ты приехала посмотреть
на открытие моей статуи, ты приехала, да, приехала, недовольная, и, кажется,
в какое-то мгновение ты мне улыбнулась ободряюще, как улыбнулась
и Элен, чтобы хоть на миг избавить меня от эдилов и от представителя общества
историков, который сейчас готовится, будь он неладен, прославить
память Верцингеторига, а слева стоял Остин, мой экс-ученик, бравший уроки
французского, этот, конечно, не смотрел на меня, потому что так полагается
вести себя джентльмену, и я себя спрашивал /Дамы и господа! Ход
истории.../ может быть, это тоже ход истории, может, начавшись у красных
домов или у стебля некоего растения в руке британского врача, все пришло
закономерно к тому, что меня окружает, к присутствию здесь недовольной
/Еще Мишле заметил.../ и к тому, что во веем этом нет ни малейшего смысла,
разве что смысл этот спрятан так, что я не способен его уловить,
точно так же, как почтенный оратор не способен уловить смысл моей статуи
/Цезарь подвергнет героя унижению, прикажет вести его в цепях в Рим,
бросит в темницу и затем велит обезглавить... / и не может понять, что
глыба, которую моя статуя держит в поднятых руках, - это ее собственная
голова, отрубленная и гигантски увеличенная историей, это два тысячелетия
школьных сочинений и повод для напыщенных речей, и тогда, недовольная,
личико мое сахарное, что оставалось мне тогда, как не смотреть
на тебя издали, как смотрел я на тебя, стоявшую с дикарями, и начхать на
ход истории, на лютниста, и на то, что ты сделала глупость, недовольная,
на все начхать, и так почти до конца торжества, когда ты обернулась - ты
должна была под конец это сделать, чтобы возвратить меня к действительности
и к этому мрачному банкету, именно под конец ты и должна была
обернуться, чтобы посмотреть на затерянного в толпе Хуана, показать мне
его, как историк показывал ход истории и то, как стебель мало-помалу
никнет в руке, получившей его, чтобы держать его всегда зеленым, и прямым,
и гермодактилусом во веки веков. (Аплодисменты.)
Кто-то слегка тронул его плечо, официант сообщил, что ему звонят из
Парижа. Это немыслимо, повторял себе Марраст, идя вслед за официантом в
служебную комнату, нет, не могло быть, чтобы на другом конце провода его
ждал голос Николь. И впрямь не могло, как совершенно четко выяснилось из
того факта, что голос принадлежал Поланко, да к тому же говорил он не из
Парижа, а из телефонной будки на пригородной станции с двойным названием,
которое Поланко не запомнил, а также не запомнили мой сосед, и Калак,
и Телль, видимо тоже втиснувшиеся в будку.
- Слушай, мы подумали, что ты уже сыт по горло речами, и звоним тебе,
что не худо бы нам встретиться и выпить глоток вина, - сказал Поланко. -
Жизнь - это не только статуя, ты меня понял?
- Еще бы не понял, - сказал Марраст.
- Тогда валяйте сюда, дон, и мы тебя ждем, чтобы сыграть в карты или
еще чем поразвлечься.
- Согласен, - с готовностью сказал Марраст, - но чего я не понимаю,
так это почему вы звоните с какой-то станции. Ты сказал, Освальд? Передай
лучше трубку моему соседу, может, тогда я что-нибудь пойму.
В конце концов мы ему растолковали, но времени на это ушло много, потому
что слышимость была неважная, к тому же пришлось рассказать предысторию,
начиная с пари между соседом Поланко и с замечательного достижения
Освальда, который явно должен был победить и преодолел, даже не глядя,
черноватое пятно, последнюю надежду Поланко, и до появления типа в
форме, который обрушился на нас с грозным выражением лица, очень напоминавшим
оскал трупа, и стал требовать, чтобы мы выбросили Освальда в окно
под страхом немедленного изгнания из вагона.
- Господин инспектор, - сказал Калак, в подобных случаях всегда вылезавший
не вовремя, хотя до той минуты он, казалось, был поглощен своими
записями в тетради, - то, что эта игра вполне невинна, не требует доказательств.
- Вы имеете к этому какое-то отношение? - спросил инспектор.
Калак ответил, что нет, но, поскольку Освальд пока еще не в состоянии
овладеть французским языком, он считает уместным объявить себя его официальным
представителем, дабы уверить в том, что его пробег по спинке
скамьи - дело совершенно безобидное.
- Либо эта тварь отправится сейчас же в окно, либо вы трое сойдете на
следующей станции, - сказал инспектор, доставая узкую, продолговатую
книжицу и не слишком чистым перстом указывая какой-то параграф. Мой сосед
и Поланко наклонились, чтобы прочесть этот обвинительный параграф,
изображая необычайную заинтересованность, которая должна была скрыть
приступ смеха, и ознакомились с похвальной заботой властей о соблюдения
гигиены в вагонах. Сам понимаешь, мы сразу же объяснили этому типу, что
Освальд куда чище, чем его сестра - сестра этого типа, разумеется, - и
мой сосед предложил ему провести пальцем по следу и обнаружить хоть намек
на слизь, что этот тип поостерегся сделать. Поезд между тем остановился
на какой-то станции (мне кажется, Николь там вышла, на следующем
пролете мы заметили, что ее уже нет в вагоне, возможно, она перешла в
другой вагон, чтобы еще подремать, но я думаю, она просто вышла, последовав
примеру Селии и лютниста, все вдруг стали романтиками, стали убегать
любоваться на коров или собирать клевер), однако настоящая дискуссия
еще не началась, и поезд отправился прежде, чем инспектору удалось
решить альтернативу: Освальд - окно /мы - дверь. Ясное дело, выиграли мы
от этого немного - задолго до прибытия на следующую станцию, вот эту, с
двойным названием, инспектор подобрал нам три санитарно-гигиенические
статьи и начал вести что-то вроде протокола в своем блокноте, в котором
были наготове копирка да прикрепленный к корешку карандаш, довольно
удобная вещь, если вдуматься, и тут мой сосед сообразил, что дело может
кончиться грубым вмешательством жандарма, и, нежно подхватив Освальда,
засунул его в клеточку, не приминув провозгласить моральным победителем
гонок, что Поланко уже не отважился оспаривать - ведь было очевидно, что
Освальду оставались до финиша всего каких-нибудь два сантиметра, а поезд
еще не выбрался из диких зарослей. Уф! Вот так было дело, братец.
- Они просто трусы, - сообщила Маррасту Телль. - Когда мой сосед убрал
Освальда, какое право имел инспектор вышвыривать нас из поезда? Почему
они позволили прогнать себя как бараны?
- Женщины всегда жаждут крови, - сказал Калак под аккомпанемент одобрительных
похрюкиваний Поланко и моего соседа. - Ну же, дон, приезжайте
сюда, разопьем бутылку, а потом поедем в Париж.
- Согласен, - сказал Марраст, - но сперва скажите мне название станции.
- Сходи, посмотри, - сказал Поланко моему соседу. - Там, на перроне,
вот такенная таблица.
- Сходи ты, я должен присматривать за Освальдом, он ужасно разнервничался
из-за этого нелепого происшествия.
- Пусть пойдет Телль, - предложил голос Калака, и с этого момента они
как будто забыли, что Марраст в Аркейле ждет названия станции, и заспорили
до хрипоты, а у Марраста тем временем разыгрывалось воображение, он
представлял себе, как Николь среди ночи идет одна в Париж.
- Сборище идиотов, - сказал Марраст, - как вы разрешили ей выйти,
зная, что она еще больна, что она быстро устает.
- Они чем-то недовольны, - сообщил Поланко остальным.
- Дай мне Телль. Стоило тебе, дуреха, столько с нею возиться, держать
ее весь день под руку, чтобы теперь отпустить одну шагать по полям?
- Торжественные открытия ему во вред, - сообщила Телль. - Он меня оскорбляет,
видимо, меню было ужасное.
- Скажи, как называется эта треклятая станция.
- Как называется, Калак?
- Не знаю, - сказал Калак. - Вам, дон, следовало бы пойти и прочитать
название на перроне, но чего ожидать от подобного бурдака.
- Идите собственной персоной, - сказал Поланко. - Всякий финтихлюпик
автоматически служит мальчиком на побегушках. Ну же, сынок, поторопись.
- Они собираются пойти посмотреть, - объяснила Телль Маррасту. - А
пока что можешь продолжать меня оскорблять дальше, времени у тебя будет
предостаточно. Замечу, кстати, что для Николь, вероятно, полезнее идти
одной, чем быть с нами, воздух в вагоне был очень спертый, поверь. А тебя
не интересует, к примеру, почему я тоже вышла с этими господами? Меня-то
никто не высаживал, я вышла, потому что мне надоело присутствовать
на поединках взглядами, разгадывать их бессмысленные головоломки. Во
всяком случае, эти трое, хотя они более безумны, однако более здоровы, и
было бы неплохо, если бы ты приехал сюда и помирил остальных.
- Название станции, - повторил Марраст.
- По чести говоря, у нее, кажется, нет названия, - сообщил ему мой
сосед. - Мы только что выяснили, что это не станция, а что-то вроде переезда,
всякие кочегары да машинисты тут выходят и отмечают свои книжечки
в автомате, стоящем на перроне. Погоди, погоди, не горячись. Тут какой-то
тип сказал Калаку, что мы даже не имеем права звонить из этой
б
...Закладка в соц.сетях
