Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...вечения. И вот стала сморщенным скрягой,
который промотал богатство в юности, а теперь трясется над
крохами, пытаясь хоть что-то сберечь.
Никто из нас не рассчитывал всерьез, что мы найдем
планеты. Если они и существовали до взрыва, катаклизм
должен был обратить их в облака пара, затерявшиеся в
исполинской массе светила. Тем не менее, мы провели
обязательную при подходе к любому неизвестному солнцу
разведку и неожиданно обнаружили вращающийся на огромном
расстоянии вокруг звезды маленький мир. Так сказать, Плутон
этой погибшей солнечной системы, бегущий вдоль границ ночи.
Планета была слишком удалена от своего солнца, чтобы на ней
когда-либо могла развиваться жизнь, но эта удаленность
спасла ее от страшной участи, постигшей собратьев.
Неистовое пламя запекло скалы окалиной и выжгло сгусток
замерзших газов, который покрывал планету до бедствия. Мы
сели, и мы нашли Склеп.
Его создатели позаботились о том, чтобы его непременно
нашли. От монолита, отмечавшего вход, остался только
оплавленный пень, но уже первые телефотоснимки сказали нам,
что это след деятельности разума. Чуть погодя мы отметили
обширное поле радиоактивности, источник которой был скрыт в
скале. Даже если бы пилон над Склепом был начисто срезан,
все равно сохранился бы взывающий к звездам неколебимый,
вечный маяк. Наш корабль устремился к огромному "яблочку",
словно стрела к мишени.
Когда воздвигали пилон, он, наверное, был около мили
высотой; теперь он напоминал оплывшую свечу. У нас не было
подходящих орудий, и мы неделю пробивались сквозь
переплавленный камень. Мы астрономы, а не археологи, но
умеем импровизировать. Забыта была начальная цель
экспедиции; одинокий памятник, ценой такого труда
воздвигнутый на предельном расстоянии от обреченного солнца,
мог означать лишь одно. Цивилизация, которая знала, что
гибель ее близка, сделала последнюю заявку на бессмертие.
Понадобятся десятилетия, чтобы изучить все сокровища,
найденные нами в Склепе. Очевидно, Солнце послало первые
предупреждения за много лет до конечного взрыва, и все, что
они пожелали сохранить, все плоды своего гения они заранее
доставили на эту отдаленную планету, надеясь, что другое
племя найдет хранилище и они не канут бесследно в Лету.
Поступили бы мы так же на их месте - или были бы слишком
поглощены своей бедой, чтобы думать о будущем, которого уже
не увидеть и не разделить?
Если бы у них в запасе оказалось еще время! Они свободно
сообщались с планетами своей системы, но не научились
пересекать межзвездные пучины, а до ближайшей солнечной
системы было сто световых лет. Впрочем, овладей они высшими
скоростями, все равно лишь несколько миллионов могли
рассчитывать на спасение. Быть может, лучше, что вышло
именно так.
Даже если бы не это поразительное сходство с человеком, о
чем говорят их скульптуры, нельзя не восхищаться ими и не
сокрушаться, что их постигла такая участь. Они оставили
тысячи видеозаписей и аппараты для просмотра, а также
подробные разъяснения в картинках, позволяющие без труда
освоить их письменность. Мы изучили многие записи, и
впервые за шесть тысяч лет ожили картины чудесной,
богатейшей цивилизации, которая во многом явно превосходила
нашу. Быть может, они показали нам только самое лучшее - и
кто же их упрекнет. Так или иначе, мир их был прекрасен,
города великолепнее любого из наших. Мы видели их за
работой и игрой, через столетия слышали певучую речь. Одна
картина до сих пор стоит у меня перед глазами: на берегу,
на странном голубом песке играют, плещутся в волнах дети -
как играют дети у нас на Земле. Причудливые деревья, крона
- веером, окаймляют берег, а на мелководье, никого не
беспокоя, бродят очень крупные животные.
А на горизонте погружается в море солнце, еще теплое,
ласковое, животворное, солнце, которое вскоре вероломно
испепелит безмятежное счастье.
Не будь мы столь далеко от дома и столь чувствительны к
одиночеству, мы, возможно, не были бы так сильно потрясены.
Многие из нас видели в других-мирах развалины иных
цивилизаций, но никогда это зрелище не волновало до такой
степени. Эта трагедия была особенной. Одно дело, когда род
склоняется к закату и гибнет, как это бывало с народами и
культурами на Земле. Но подвергаться полному уничтожению в
пору великолепного расцвета, исчезнуть вовсе - где же тут
божья милость?
Мои коллеги задавали мне этот вопрос, я пытался ответить,
как мог. Быть может, отец Лойола, вы преуспели бы лучше
меня, но в "Экзерсициа Спиритуалиа" я не нашел ничего, что
могло бы мне помочь. Это не был греховный народ. Не знаю,
каким богам они поклонялись, признавали ли вообще богов, но
я смотрел на них через ушедшие столетия, и в лучах их
сжавшегося солнца перед моим взглядом вновь оживало то
прекрасное, на сохранение чего были обращены их последние
силы. Они многому могли бы научить нас - зачем же было их
уничтожать?
Я знаю, что ответят мои коллеги на Земле. Вселенная -
скажут они - не подчинена разумной цели и порядку, каждый
год в нашей Галактике взрываются сотни солнц, и где-то в
пучинах космоса в этот самый миг гибнет чья-то цивилизация.
Творил ли род добро или зло за время своего существования,
это не повлияет на его судьбу: божественного правосудия
нет, потому что нет бога.
А между тем ничто из виденного нами не доказывает этого.
Говорящий так руководствуется чувствами, не рассудком. Бог
не обязан оправдывать перед человеком свои деяния. Он
создал вселенную и может по своему усмотрению ее уничтожить.
Было бы дерзостью, даже богохульством с нашей стороны
говорить, как он должен и как не должен поступать.
Тяжко видеть, как целые миры и народы гибнут в пещи
огненной, но я и это мог бы понять. Однако есть предел, за
которым начинает колебаться даже самая глубокая вера, и,
глядя на лежащие передо мной расчеты, я чувствую, что достиг
этого предела.
Пока мы не исследовали туманность на месте, нельзя было
сказать, когда произошел взрыв. Теперь, обработав
астрономические данные и сведения, извлеченные из скал
уцелевшей планеты, я могу с большой точностью датировать
катастрофу. Я знаю, в каком году свет исполинского аутодафе
достиг нашей Земли, знаю, сколь ярко эта сверхновая, что
мерцает за кормой набирающего скорость корабля, некогда
пылала на земном небе. Знаю, что на рассвете она ярким
маяком сияла над восточным горизонтом.
Не может быть никакого сомнения; древняя загадка наконец
решена. И все же, о всевышний, в твоем распоряжении было
столько звезд! Так нужно ли было именно этот народ
предавать огню лишь затем, чтобы символ его бренности сиял
над Вифлеемом?
Артур Кларк
Юпитер Пять
Перевод Л. Жданова
Профессор Форстер такой коротышка, что для него пришлось
сделать особый космический скафандр. Однако, как это часто
бывает, малый рост с лихвой возмещается кипучей энергией и
задором. Когда я познакомился с ним, он уже двадцать лет
добивался осуществления своей мечты. Больше того, он сумел
убедить множество трезвых дельцов, депутатов Всемирного
совета и руководителей научных трестов, чтобы они
финансировали его проект и снарядили для него корабль.
Потом было немало примечательных событий, но я по-прежнему
считаю это самым поразительным из достижений профессора...
"Арнольд Тойнби" стартовал с Земли с командой из шести
человек. Кроме профессора и его главного помощника Чарльза
Эштона, в состав экспедиции вошла обычная троица - пилот,
штурман, инженер, а также два аспиранта, Билл Хоукинс и я.
Мы с Биллом еще ни разу не бывали в космосе, и все нам
казалось до того увлекательным, что нас нисколько не
волновало, успеем ли мы вернуться на Землю до начала
следующего семестра. Между прочим, нашего научного
руководителя это, по-видимому, тоже не волновало.
Характеристики, которые он нам написал, были полны экивоков,
но так как людей, мало-мальски разбирающихся в марсианских
письменах, можно было сосчитать по пальцам одной руки
(извините за штамп), нас взяли.
Поскольку летели мы на Юпитер, а не на Марс, было не
совсем ясно, при чем тут марсианские письмена. Но мы
кое-что знали о теории профессора и строили весьма
хитроумные догадки. Они подтвердились - частично - на
десятый день после отлета.
Когда по вызову профессора мы явились в его кабину, он
встретил нас оценивающим взглядом. Даже при нулевой силе
тяжести, когда мы цеплялись за что попало и уподоблялись
плавающим водорослям, профессор Форстер всегда ухитрялся
сохранять достоинство. Он посмотрел на Билла, потом на
меня, потом опять на Билла, и мне показалось (конечно, я мог
ошибиться), что он думает: "За что мне такое наказание?"
Последовал глубокий вздох, явно означавший: "Все равно
теперь уже поздно, ничего не поделаешь", и профессор
заговорил - медленно, терпеливо, как обычно, когда он
что-нибудь объясняет. Во всяком случае, он обычно говорит
таким тоном с нами. Правда, мне сейчас пришло в голову,
что... ладно, не будем отвлекаться.
- До сих пор, - начал он, - у меня просто не было времени
рассказать вам о цели нашей экспедиции. Но, может быть, вы
уже догадались?
- Мне кажется, я догадался, - ответил Билл.
- Ну-ка, послушаем. - В глазах профессора мелькнул
задорный огонек.
Я хотел остановить Билла, но вы пробовали лягнуть
кого-нибудь в состоянии невесомости?
- Вы ищете доказательства, то есть дополнительные
доказательства вашей теории о диффузии внеземных культур.
- А как вы думаете, почему я ищу их на Юпитере?
- Точно не знаю, но мне кажется, вы рассчитываете найти
что-нибудь на одном из его спутников.
- Блестяще, Билл, блестяще. Известно пятнадцать
спутников Юпитера, причем их общая площадь приблизительно
равна половине земной поверхности. Где бы вы начали поиски,
будь у вас на то неделька-другая? Мне это весьма интересно
узнать.
Билл неуверенно поглядел на профессора, точно заподозрив
его в сарказме.
- Я не очень силен в астрономии, - сказал он. - Но,
кажется, в числе этих пятнадцати спутников есть четыре
большие луны. Я бы начал с них.
- К вашему сведению, каждая из этих лун - Ио, Европа,
Ганимед и Каллисто - по величине равна Африке. Вы стали бы
обследовать их в алфавитном порядке?
- Нет, - сразу ответил Билл. - Я начал бы с той из них,
которая ближе к планете.
- Пожалуй, не стоит больше напрасно тратить время на
изучение вашей способности логически мыслить. - Профессор
вздохнул, ему явно не терпелось начать заготовленную речь.
- К тому же вы глубоко ошибаетесь. Большие спутники нам ни
к чему. Их давно сфотографировали, а часть поверхности
изучена непосредственно. Там нет ничего интересного для
археолога. Мы же с вами летим на объект, который еще никто
не исследовал.
- Неужели на Юпитер! - ахнул я.
- Что вы, к чему такие крайности! Но мы будем к нему так
близко, как еще никто не бывал.
Он помолчал.
- Как известно, - впрочем, вам это вряд ли известно -
между спутниками Юпитера путешествовать почти так же трудно,
как между планетами, хотя расстояния намного меньше. Это
объясняется тем, что у Юпитера мощнейшее гравитационное попе
и спутники обращаются вокруг него с удивительной быстротой.
Наиболее близкий к планете спутник движется почти со
скоростью Земли, и, чтобы попасть на него с Ганимеда,
требуется примерно столько же горючего, сколько на маршруте
Земля- Венера, хотя весь перелет занимает полтора дня. Вот
этот-то перелет мы и осуществим. Никто до нас не летал
туда, нечем было оправдать такие затраты. Диаметр Юпитера
Пять всего каких-нибудь тридцать километров и от него ничего
интересного не ждали. На внешние спутники попасть куда
легче, и все же на некоторые из них еще ни разу никто не
высаживался - что толку зря расходовать горючее!
- Почему же мы его расходуем? - нетерпеливо перебил я.
Я считал, что из затеи профессора ничего не выйдет, но
это меня не очень тревожило: было бы интересно и не слишком
опасно.
Пожалуй, стоит сознаться (а впрочем, стоит ли? Ведь
другие об этом помалкивают!), что в то время я абсолютно не
верил в теорию профессора Форстера. Конечно, я понимал, что
он блестящий специалист в своей области, но всему есть
предел, и наиболее фантастические его идеи казались мне
нелепостью. Нет, в самом деле, свидетельства были настолько
шаткими, а выводы - настолько революционными, что поневоле
усомнишься.
Возможно, вы еще помните, как был удивлен мир, когда
первая экспедиция на Марс обнаружила следы не одной, а двух
древних цивилизаций. Обе достигли высокого развития, но обе
погибли свыше пяти миллионов лет назад. Причину их гибели
пока установить не удалось. Во всяком случае, их погубила
не война, потому что обе цивилизации благополучно
сосуществовали. Представители одного народа биологически
напоминали насекомых, а представители второго были ближе к
пресмыкающимся. По-видимому, аборигенами Марса были
насекомые. Люди-рептилии (их цивилизацию обычно называют
"культурой X") прибыли на планету позднее.
Во всяком случае, так считал профессор Форстер. Точно
известно, что они владели секретом космических полетов:
развалины их крестообразных городов были обнаружены не более
и не менее как на Меркурии. По мнению Форстера, они
пытались освоить все малые планеты; Земля и Венера им не
подходили из-за большой силы тяжести. Профессора несколько
огорчало, что на Луне не нашли никаких следов "культуры X",
но он был уверен, что их найдут.
По общепринятой теории "культура X" первоначально
возникла на какой-то малой планете или на спутнике.
Люди-рептилии установили мирный контакт с марсианами - в ту
пору единственными, кроме них, разумными существами в
солнечной системе, - но затем их цивилизация погибла
одновременно с марсианской. Однако профессор Форстер
построил куда более смелую гипотезу. Он не сомневался, что
"культура X" явилась в солнечную систему из межзвездного
пространства, и его раздражало, что никто, кроме него, не
верил в эту теорию; впрочем, не так уж сильно раздражало,
ибо он принадлежит к числу людей, которые счастливы только
тогда, когда находятся в меньшинстве.
Слушая рассказ профессора о его плане, я смотрел в
иллюминатор на Юпитер. Это было великолепное зрелище. Вот
экваториальные пояса облаков, а вот, рядом с планетой,
словно маленькие звездочки, - три спутника. Который из них
Ганимед, первая остановка на нашем пути?
- Если Джек удостоит нас своим вниманием, - продолжал
профессор, - я объясню, почему мы отправились в такую даль.
Вы знаете, что в прошлом году я довольно много копался в
развалинах в сумеречной зоне Меркурия. Возможно, вы знакомы
с докладом, который я прочел по этому вопросу в Лондонском
институте экономики. Может быть, вы даже сами сидели в
аудитории. Помнится мне, в задних рядах был какой-то шум...
Так вот: тогда я умолчал о том, что обнаружил на Меркурии
важный ключ к разгадке происхождения "культуры X". Да-да, я
ничего не сказал, как ни соблазнительно было дать сдачи
тупицам вроде доктора Хотона, когда они пытались
прохаживаться на мой счет. Не мог же я рисковать, что
кто-нибудь доберется туда прежде, чем я смогу организовать
экспедицию.
В числе моих находок был хорошо сохранившийся барельеф с
изображением солнечной системы. Конечно, это не первое
открытие такого рода - как вы знаете, астрономические мотивы
часто встречаются и а собственно марсианском искусстве, и в
искусстве "культуры X". Но здесь рядом с несколькими
планетами, включая Марс и Меркурий, были проставлены
какие-то непонятные значки. По-моему, эти символы как-то
связаны с историей "культур" X". И, что всего любопытнее,
особое внимание почему-то обращено на маленький Юпитер Пять,
чуть ли не самый неприметный из спутников Юпитера. Я
убежден, что именно там можно найти ключ ко всей проблеме
"культуры Х", - вот почему я и лечу туда.
Помнится, тогда рассказ профессоре не произвел на нас с
Биллом большого впечатления. Допустим, представители
"культуры X" побывали на "Пятерке" и даже почему-то оставили
там свои изделия. Конечно, было вы интересно раскопать их,
но вряд ли они окажутся такими важными, как думает
профессор. Вероятно, он был разочарован тем, как мало
восторга мы проявили. Но он был сам виноват, потому что мы
в этом вскоре убедились - все еще кое-что таил от нас.
Примерно через неделю мы высадились на Ганимеде,
крупнейшем спутнике Юпитера и единственном, на котором есть
постоянная база-обсерватория и геофизическая станция с
полусотней сотрудников. Все они были рады гостям, но мы
задержались ненадолго, только для заправки, профессору не
терпелось лететь дальше. Естественно, всех заинтересовало,
почему мы направляемся именно на "Пятерку", но профессор
хранил молчание, а мы не смели его нарушить - он не спускал
с нас глаз.
Ганимед, между прочим, очень интересное место, и на
обратном пути нам удалось поближе с ним познакомиться. Но я
обещал статью о нем другому журналу, так что не буду
распространяться здесь. (Постарайтесь не пропустить
очередного номера "Национального астрографического
журнала".)
Прыжок с Ганимеда на "Пятерку" занял чуть больше полутора
дней. Было немного жутко наблюдать, как Юпитер растет с
каждым часом, грозя заполнить все небо. Я мало смыслю в
астрономии, но меня не покидала мысль о чудовищном
гравитационном поле, в которое мы падали. Мало ли что может
случиться! Скажем, горючее кончится, и мы не сумеем
вернуться на Ганимед, а то и упадем на Юпитер.
Хотел бы я описать это зрелище: вращающийся перед нами
колоссальный шар, опоясанный полосами свирепых бурь...
Откровенно говоря, я даже попытался, но мои друзья
литераторы, читавшие рукопись, посоветовали мне выбросить
этот кусок, (Они надавали мне еще кучу советов, которые я
решил не принимать всерьез, иначе этот рассказ вообще не
увидел бы света.)
К счастью, теперь опубликовано столько цветных
"портретов" Юпитера, что вы не могли их не видеть.
Возможно, вам попался и тот снимок, который был причиной
всех наших неприятностей. (Дальше вам все будет ясно.)
Наконец Юпитер перестал расти; мы вышли на орбиту
"Пятерки", вот-вот - и мы догоним крохотную луну,
стремительно обращавшуюся вокруг своей планеты. Все мы
втиснулись в рубку, чтобы как можно раньше увидеть цель, -
во всяком случае, все, кому хватало места. Мы с Биллом
стояли у входа, пытаясь хоть что-то разглядеть через головы
остальных. Кингсли Сирл, наш пилот, сидел в своем кресле,
как всегда невозмутимый, инженер Эрик Фултон задумчиво жевал
ус, глядя на топливомер, а Тони Грувс колдовал над своими
таблицами.
Профессор словно прирос к окуляру телеперископа. Вдруг
он вздрогнул и тихо ахнул. Потом молча кивнул Сирлу и
уступил ему место у окуляра. Та же картина. Сирла сменил
Фултон. Когда вздрогнул и Грувс, нам это надоело, мы
протиснулись к окуляру и после короткого боя овладели им.
Не знаю, что именно я рассчитывал увидеть, во всяком
случае, я был разочарован. В пространстве перед нами висела
неполная луна, ее ночной сектор едва просматривался в
отраженном свете Юпитера. И все.
Но вот мои глаза, как это бывает, когда достаточно долго
смотришь в телескоп, навали различать детали. Поверхность
спутника покрывали тонкие пересекающиеся линии, и вдруг я
уловил в них определенную закономерность. Да-да, эти линии
образовали геометрически правильную сетку, совеем как
параллели и меридианы на земном глобусе. Вероятно, я тоже
присвистнул от удивления, потому что Билл оттер меня и сам
прильнул к окуляру.
До чего же самодовольней вид был у профессора Форстера,
когда мы засыпали его вопросами.
- Конечно, - объяснил он, - для меня это не такая
неожиданность, как для вас. Помимо барельефа, найденного на
Меркурии, я располагал еще и другими данными. В
обсерватории на Ганимеде работает один мой друг - я посвятил
его в свою тайну, и последние несколько недель он
основательно потрудился для меня. Человек посторонний
удивился бы, как мало обсерватория занималась спутниками.
Самые мощные приборы наведена на внегалактические
туманности, а остальные - на Юпитер и только на Юпитер.
Что касается "Пятерки", то сотрудники обсерватории
измерили ее диаметр и сделали несколько общих снимков, чем
дело и ограничилось. Снимки вышли недостаточно четкие и не
выявили линий, которые мы с вами сейчас видели, не то,
конечно, этим вопросом занялись бы раньше. Стоило мне
попросить моего друга Лоутона навести на "Пятерку"
стосантиметровый рефлектор, как он их сразу обнаружил.
Кроме того, он отметил одну вещь, на которую давно следовало
бы обратить внимание. Диаметр "Пятерки" - всего тридцать
километров, но яркость никак не соответствует таким малым
размерам. Когда сравниваешь ее отражательную способность
или альдеб... аль...
- Альбедо!
- Спасибо, Тони. Когда сравниваешь ее альбедо с альбедо
других лун, оказывается, что она гораздо лучше их отражает
свет. Отражает, как полированный металл, а не как горная
порода.
- Вот оно что! - воскликнул я. - Народ "культуры X"
покрыл "Пятерку" внешней оболочкой! Что-то вроде куполов,
которые мы знаем по Меркурию, только побольше.
Профессор поглядел на меня с явным состраданием.
- Вы все еще не догадались! - сказал он.
По-моему, это было не совсем справедливо с его стороны.
Скажите откровенно: вы на моем месте лучше справились бы с
задачей?
Через три часа мы опустились на огромную металлическую
равнину. Глядя в иллюминатор, я чувствовал серя карликом.
Муравей, взобравшийся на газгольдер, наверно, понял бы меня.
А тут еще громада Юпитера над головой. Даже обычная
самоуверенность профессора как будто уступила место
почтительной робости.
Равнина была не совсем гладкой. Ее прочерчивали широкие
полосы на стыках громадных металлических плит. Эти самые
полосы, вернее, образованную ими сетку мы и видели из
космоса.
Метрах в трехстах от нас возвышалось что-то вроде
пригорка. Мы заприметили его еще в полете, когда
обследовали маленький спутник с высоты. Всего таких
выступов было шесть. Четыре помещались на равном расстоянии
друг от друга вдоль экватора, два на полюсах. Напрашивалась
догадка, что перед нами входы, ведущие внутрь металлической
оболочки.
Я знаю, многие думают, будто бродить в космическом
скафандре по планете с малым тяготением, без атмосферы -
занятие чрезвычайно увлекательное. Эти люди ошибаются.
Нужно столько всего помнить, делать столько проверок и
принимать столько мер предосторожности, что тут уж не до
романтики. Во всяком случае, так обстоит дело со мной.
Правда, на этот раз я был так возбужден, когда мы выбрались
из шлюза, что не помнил абсолютно ничего.
Сила тяжести на "Пятерке" так мала, что ходить там
нельзя. Связанные, как альпинисты, мы скользили по
металлической равнине, используя отдачу реактивных
пистолетов. На концах цепочки находились опытные космонавты
Фултон и Грувс, и всякая опрометчивая инициатива тотчас
тормозилась.
Через несколько минут мы добрались до цели - широкого,
низкого купола около километра в окружности. А может быть,
это огромный воздушный шлюз, способный принять целый
космический корабль? - Все равно мы сможем проникнуть
внутрь только благодаря какой-нибудь счастливой случайности
- ведь механизмы, несомненно, давно испортились, да - хоть
бы и не испортились, нам с ними не справиться. Что может
быть мучительнее: стоять на пороге величайшего
археологического открытия и ощущать свою полнейшую
беспомощность!
Мы обогнули примерно четверть окружности купола, когда
увидели зияющее отверстие в металлической оболочке. Оно
было невелико, метра два в поперечнике, и настолько
правильной формы, что мы даже не сразу сообразили, что это
такое. Потом я услышал в радиофоне голос Тони:
- А ведь это не искусственное отверстие. Мы обязаны им
какому-то метеориту.
- Не может быть! - возразил профессор Форстер. - Оно
слишком правильное.
Тони стоял на своем.
- Большие метеориты всегда оставляют круглые отверстия,
разве что удар был направлен по касательной. Посмотрите на
края - фазу видно, что был взрыв. Вероятно, сам метеор
вместе с оболочкой испарились и мы не найдем никаких
осколков.
- Что ж, это вполне возможно, - вставил Кингсли. -
Сколько стоит эта конструкция? Пять миллионов лет?
Удивительно, что мы не нашли других кратеров.
- Возможно, вы угадали. - На радостях профессор даже не
стал спорить. - Так или иначе, я войду первым.
- Хорошо, - сказал Кингсли; ему, как капитану,
принадлежало последнее слово в таких вопросах. - Я вытравлю
двадцать метров троса и сам сяду на краю, чтобы можно было
поддерживать радиосвязь. А не то оболочка будет
экранировать.
И профессор Форстер первым вошел внутрь "Пятерки" -
честь, принадлежавшая ему по праву. А мы столпились около
Кингсли, чтобы он мог нам передавать, что говорит профессор.
Форстер ушел недалеко. Как и следовало ожидать, внутри
первой оболочки была вторая. Расстояние между ними
позволяло стоять во весь рост, и, светя фонариком в разные
стороны, он всюду видел ряды подпорок и стоек, но и только.
Прошло еще двадцать четыре томительных часа, прежде чем
нам удалось проникнуть дальше. Помню, под конец я не
выдержал и спросил профессора, как это он не догадался
захватить взрывчатки. Профессор обиженно посмотрел на меня.
- Того, что есть на корабле, хватит, чтобы всех нас
отправить на тот свет, - ответил он, - Но взрывать - значит
рисковать что-нибудь разрушить. Лучше постараемся придумать
другой способ.
Вот это выдержка? Впрочем, я его понимал. Что такое
лишний день, если ищешь уже двадцать лет?
Вход нашел - кто бы вы думали? - Билл Хоукинс. Возле
северного полюса этой маленькой планеты он обнаружил
громадную, метров сто в поперечнике, пробоину. Метеорит
пробил тут обе внешние оболочки. Правда, за ними оказалась
еще третья, но благодаря одному из тех совпадений, которые
случаются, если прождать несколько миллионов лет, в это
отверстие угодил другой метеорит, поменьше, и пропорол ее.
Третья пробоина была совсем небольшая, только-только
пролезть человеку в скафандре. Мы нырнули в нее один за
другим.
Наверно, во всю жизнь мне не доведется испытать такого
странного чувства, какое владело мной, когда я висел под
этим исполинским сводом, будто паук под куполом собора
Святого Петра. Мы знали, что нас окружает огромное
пространство,
...Закладка в соц.сетях
