Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ий ялик. Мак-Киннон взял это себе на заметку. Когда зашло
солнце, ялик все еще был на том же месте.
Лучи раннего утреннего солнца упали ему на нос, и он чихнул.
Окончательно проснувшись, он поднял голову и огляделся. Маленький ялик,
которым он воспользовался, плыл по реке. Весел не было. Он так и не мог
вспомнить, были вообще весла или нет. Течение оказалось весьма сильным -
вдруг он еще ночью достиг Барьера? Что, если он уже проплыл под ним, - нет,
это чепуха, конечно
И тут он увидел его, на расстоянии меньше мили, - черный и зловещий, но
самое приятное зрелище, виденное им за последние дни Мак-Киннон был слишком
слаб и болен, чтобы радоваться ему, но оно усилило ту решимость, благодаря
которой Дэвид шел к цели.
Маленькая лодка заскрежетала днищем по песку. Он увидел, что течение на
одном из поворотов вынесло его на берег Он неуклюже выскочил, морщась от
боли в затекших конечностях, и вытащил нос ялика на песок. Затем передумал и
оттолкнул свое суденышко как можно дальше в реку - скоро оно исчезло за
поворотом. Никто не должен знать, где он высадился.
Он проспал почти весь этот день, только один раз поднявшись, чтобы
перелечь, в тень: солнце жгло немилосердно. Но солнце хорошо прогрело его
тело, простуда утихла, и к полуночи он чувствовал себя уже значительно
лучше.
Хотя до Барьера по берегу реки оставалось лишь около мили, ушла почти
вся ночь на то, чтобы добраться до него. Грань Барьера возвестила о себе
облаками пара, поднимавшегося от воды. Когда взошло солнце, он обдумал
сложившуюся ситуацию Барьер простирался вдоль воды, но стык между ним и
поверхностью потока был скрыт в бурлящих облаках пара. Где-то там, внизу,
Барьер оканчивался, и его край превращал воду, с которой он соприкасался, в
пар.
Медленно, неохотно и отнюдь не как герой он начал снимать одежду. Его
время пришло, но он не радовался этому. На глаза попался клочок бумаги,
переданный Мэги, и Мак-Киннон попытался рассмотреть его. Но бумага
превратилась в бесформенную массу после его невольного купания в горном
ручье, и прочитать что- либо было невозможно. Он выбросил записку. Какое она
имела сейчас значение.
Он дрожал, стоя в нерешительности на берегу реки, хотя солнце уже
грело. Затем решение пришло само, на дальнем берегу он увидел патруль.
Заметили его или нет, он не знал. Он нырнул.
Глубже, глубже, как можно глубже, насколько хватит сил. Глубже - и
нужно дотронуться до дна, чтобы наверняка избежать обжигающего, смертельного
края Барьера. Он почувствовал, что его руки погрузились в грязь. Ну а теперь
плыть. Возможно, под Барьером его ждет смерть - вскоре он узнает Но куда
плыть? Здесь, на глубине, не было направления. Он оставался у дна реки до
тех пор, пока оставался воздух в легких. Затем стал всплывать и
почувствовал, как вода обжигает лицо. Через какой-то миг, заполненный
неизъяснимой печалью и одиночеством и показавшийся ему вечностью, он понял,
что оказался в ловушке между пеклом и водой - в ловушке под Барьером.
Двое рядовых беспечно болтали, сидя на маленьком причале, расположенном
у самого края Барьера. Река, вытекавшая из-под него, не представляла для них
интереса, они следили за ней в течение многих унылых часов несения службы.
Но вдруг раздался сигнал тревоги, заставивший их насторожиться.
- В каком секторе, Джек?
- У этого берега Вон он - смотри!
К тому времени, когда появился сержант охраны, они уже выудили его и
уложили на причал.
- Жив или мертв? - спросил сержант.
- Думаю, что мертв, - ответил тот, который делал искусственное дыхание.
Сержант огорченно крякнул, что было на него совсем не похоже, и сказал:
- Как жаль. Я вызвал "скорую помощь". Что ж, отошлем его в лазарет.
Медсестра пыталась успокоить его, но Мак-Киннон поднял такой шум, что
она была вынуждена вызвать дежурного врача.
- Ну! Ну! Зачем же так буянить? - упрекнул его медик, нащупывая пульс.
Дэйву все же удалось убедить его в том, что он не успокоится и не
примет снотворного до тех пор, пока его не выслушают. Они заключили рабочее
соглашение:
Мак-Киннону будет разрешено говорить в течение нескольких минут, все
сказанное им дойдет по назначению, а в обмен на это Мак-Киннон позволит
сделать ему укол.
На следующее утро врач привел к Мак-Киннону двух незнакомых мужчин. Они
целиком выслушали его рассказ и подробно расспросили его. В тот же день на
санитарной машине его доставили в штаб корпуса. Там его снова допросили Он
быстро восстанавливал свои силы, но очень уставал от всей этой болтовни и
желал убедиться в том, что его предупреждение принималось всерьез. Последний
из допрашивавших заверил его в этом.
- Не беспокойтесь, - сказал он Дэйву, - сегодня вас примет начальник
округа.
Генерал оказался еще не старым человеком приятной наружности и
нисколько не походил на профессионального военного. Он слушал очень
внимательно, когда Мак-Киннон рассказывал - уже, казалось, в пятидесятый раз
- свою историю. Он задумчиво кивнул, когда Дэвид кончил.
- Можете не сомневаться, Дэвид Мак-Киннон, - мы принимаем все
необходимые меры.
- А как же их оружие?
- Этим уже занимаются а что касается Барьера, то прорваться через него
будет не так легко, как думают наши соседи. Но ваши усилия оценены по
достоинству. Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?
- Мне - нет, а вот двум моим друзьям там... - И он попросил сделать
что-нибудь для спасения Мэги, а также позволить Персефоне покинуть
резервацию, если она этого пожелает.
- Я знаю об этой девушке, - заметил генерал. - Мы свяжемся с ней. Если
когда- либо она пожелает стать гражданкой нашей страны, это можно будет
устроить. Что касается Мэги, то это другое дело. - Он нажал на кнопку
видеофона, стоявшего на столе. - Пусть войдет капитан Рэндэлл.
В комнату бесшумно вошел невысокий стройный человек в форме капитана
армии Соединенных Штатов. Мак-Киннон взглянул на него с обычным вежливым
интересом, затем на его лице появилось выражение крайнего изумления.
- Сгиня! - вскричал он.
Их бурные приветствия вряд ли были уместны в присутствии начальника
округа, но генерал, очевидно, не имел ничего против. Когда они успокоились,
Мак-Киннон задал вопрос, который все время мучил его:
- Но послушай, Сгиня, что все это значит? - Он помолчал, внимательно
глядя на него, потом обвиняюще ткнул в него пальцем. - Я понял! Ты служишь в
разведке!
Сгиня весело ухмыльнулся.
- Ты думал, - заметил он, - что армия Соединенных Штатов оставит без
надзора такое опасное место?
Генерал откашлялся.
- Что же вы планируете делать теперь, Дэвид Мак-Киннон?
- Что? Я? У меня нет никаких планов... - Он с минуту подумал, затем
повернулся к своему другу. - Знаешь, Сгиня, пожалуй, я все же лягу в
больницу для психотерапии. Вы здесь...
- Не думаю, что в этом есть необходимость, - мягко прервал его генерал.
- Нет? Почему, сэр?
- Вы уже здоровы. Возможно, вы не знаете об этом, но вас
интервьюировали четыре психотехника. Их доклады сходятся. Я уполномочен
сообщить вам, что ваш статус свободного гражданина восстановлен - если вы
согласны принять его.
На этом беседа закончилась Когда капитан Сгиня-Рэндэлл сопровождал
своего друга в госпиталь, Дэйв забрасывал его вопросами.
- Сгиня, ты, должно быть, выбрался оттуда раньше меня?
- На день-два.
- Значит, все мои труды оказались напрасными!
- Я бы так не сказал, - возразил Рэндэлл. - Ведь я мог и не выбраться.
Собственно говоря, здесь все знали еще до моего появления. Я там был не
один... - И, чтобы сменить тему разговора, он спросил: - Теперь, когда ты
вернулся, что ты станешь делать?
- Я? Пока рано говорить... Но уж наверняка я не стану заниматься
классической литературой. Если бы я не был таким неспособным к математике, я
мог бы попытать счастья в космосе.
- Ну, об этом поговорим сегодня вечером, - продолжил Рэндэлл, взглянув
на часы. - Мне нужно бежать, но я зайду попозже, и мы вместе пойдем в
столовую обедать.
А в следующую секунду его уже не было - он сгинул без следа, оправдывая
свою "уголовную" кличку Сгиня... Мак-Киннон по инерции успел произнести:
- Послушай! А почему бы и мне не поступить в раз... - Но, поскольку
Рэндэлла рядом уже не было, ему пришлось спросить об этом самого себя.
Роберт Хайнлайн.
Взрыв всегда возможен
- Положите ключ на место!
Человек, к которому это относилось, медленно повернулся и взглянул на
говорившего. Лица нельзя было разглядеть под странным шлемом тяжелого меднокадмиевого
панциря.
- Какого черта, док?
Они смотрели друг на друга, как два гладиатора, ожидающие только
сигнала к бою. Голос первого прозвучал из-под маски тоном выше и
повелительнее:
- Вы меня слышали, Харпер? Положите немедленно ключ и отойдите от этого
триггера! Эриксон!
Из дальнего угла контрольного зала к ним приблизилась третья фигура в
панцире.
- В чем дело, док?
- Харпер отстранен от дежурства. Пошлите за его сменщиком! Дежурным
инженером назначаетесь вы.
- Хорошо.
Судя по голосу и манерам, третий был флегматиком, - казалось, что все
происходящее его нисколько не касается. Инженер, которого подменил Эриксон,
положил гаечный ключ на место.
- Слушаюсь, доктор Силард! Только и вы пошлите за своим сменщиком. Я
потребую немедленного разбора дела!
Возмущенный Харпер круто повернулся и пошел к двери.
Силарду пришлось дожидаться сменщика минут двадцать. Это были
неприятные минуты. Может быть, он поторопился. Возможно, он вообще напрасно
решил, что Харпер не выдержал напряжения работы с самой опасной машиной в
мире - комплексным атомным реактором. Но если он и ошибся, то ошибка в
нужную сторону, ибо в этом деле заскоки недопустимы, потому что любой заскок
может привести к атомному взрыву почти десяти тонн урана-238, урана-235 и
плутония.
Силард попробовал представить, что тогда будет. Ему это не удалось Он
слышал, что мощность атомного взрыва урана превосходит мощность
тринитротолуола в двадцать миллионов раз, но эта цифра ничего ему не
говорила. Он пытался думать о реакторе как о сотнях миллионов тонн самого
сильного взрывчатого вещества или о тысячах Хиросим. И это тоже не имело
смысла. Однажды он видел взрыв атомной бомбы - его пригласили для проверки
психической реакции персонала ВВС. Но он не мог себе представить взрыва
тысячи таких бомб - его разум отступал.
Возможно, инженерам-атомникам это удается. Возможно, с их
математическими способностями и ясным пониманием процессов, происходящих
там, в недрах реактора, они живо представляют себе, какое непостижимо
ужасающее чудовище заперто за щитом. И если это так, нет ничего
удивительного, что их преследует страх и искушение...
Силард вздохнул. Эриксон оторвался от приборов линейного резонансного
ускорителя.
- Что случилось, док?
- Ничего. Мне жаль, что пришлось отстранить Харпера.
Силард уловил подозрительный взгляд невозмутимого скандинава.
- А вы, часом, сами не того, док? Иногда и белые мыши, вроде вас, тоже
взрываются...
- Я? Не думаю. Я боюсь этой штуковины. И был бы сумасшедшим, если бы не
боялся.
- Я тоже, - сумрачно ответил Эриксон и опять занялся настройкой
регулятора ускорителя.
Сам ускоритель находился за щитом ограждения - его сопло, извергающее
поток разогнанных до немыслимых скоростей элементарных частиц на бериллиевый
стержень в центре самого реактора, исчезало за вторым щитом, расположенным
между ускорителем и реактором. Под ударами этих частиц бериллий испускал
нейтроны, которые разлетались во всех направлениях, пронизывая массу урана.
Некоторые нейтроны, сталкиваясь с атомами урана, разбивали их и вызывали
деление ядер. Осколки превращались в новые элементы; барий, ксенон, рубидий
- в зависимости от того, как делилось ядро. Новые элементы - как правило,
нестойкие изотопы - в процессе радиоактивного распада и цепной реакции в
свою очередь делились на десятки других элементов.
Но если вторичное превращение элементов не представляло особой
опасности, то первичное, когда раскалывались атомы урана, высвобождая
энергию чудовищную и невообразимую, - это превращение было самым важным и
самым рискованным.
Потому что уран, превращаясь под действием бомбардировки нейтронами в
атомное топливо, при делении тоже испускал нейтроны, которые могли попасть в
другие атомы урана и & свою очередь вызвать их деление. И если возникали
благоприятные условия для цепной реакции, она могла выйти из-под контроля и
в какое-то неуловимое мгновение, в одну микросекунду, перерасти в атомный
взрыв, перед которым атомная бомба показалась бы детской хлопушкой. Взрыв
такой силы настолько превосходил бы все известное человечеству, что
представить его было немыслимо, как нельзя представить собственную смерть.
Этого можно бояться, но этого нельзя понять.
И тем не менее для того, чтобы промышленный атомный реактор работал,
реакцию атомного распада необходимо было поддерживать на грани атомного
взрыва. Бомбардировка ядер урана нейтронами бериллиевого стержня забирала
гораздо больше энергии, чем ее высвобождалось при первичном делении. Поэтому
для работы реактора было необходимо, чтобы каждый атом расщепленный
нейтронами бериллиевого стержня, в свою очередь вызывал расщепление других
атомов.
И в равной степени было необходимо, чтобы эта цепная реакция постоянно
затухала. В противном случае вся масса урана взорвалась бы за такой ничтожно
малый промежуток времени, что его невозможно было бы измерить никакими
способами. Да и некому было бы измерять.
Инженеры-атомники контролировали работу реактора с помощью "триггеров"
- слово, под которым подразумевались линейный резонансный ускоритель,
бериллиевый стержень, кадмиевые замедлители, контрольные приборы,
распределительные щиты и источники энергии. Иначе говоря, инженеры могли
понижать или повышать интенсивность нейтронного потока, уменьшая или
увеличивая скорость реакции, могли с помощью кадмиевых замедлителей менять
"эффективную Массу" реактора и могли, сверяясь с показаниями приборов,
определять, что реакция укрощена - вернее, была укрощена мгновение назад.
Знать же о том, что происходит в реакторе сейчас, они не могли, потому что
скорость элементарных частиц слишком велика. Инженеры походили на птиц
летящих хвостами вперед - они видели путь, который уже пролетели, но никогда
не знали, где они находятся в данную секунду и что их ждет впереди.
И тем не менее инженер, и только он один, должен был обеспечивать
высокую производительность реактора и одновременно следить за тем, чтобы
цепная реакция не перешла критической точки и не превратилась во взрыв.
А это было невозможно. Инженер не мог быть уверен и никогда не был до
конца уверен, что все идет хорошо.
Он мог работать с полной отдачей, используя весь свой опыт и
глубочайшие технические знания, чтобы свести роль случайности до
математически допустимого минимума, однако слепые законы вероятности,
которые, по-видимому, господствуют в царстве элементарных частиц, могли в
любой момент обратиться против него и обмануть его самые тонкие расчеты.
И каждый инженер-атомник это знал. Он знал, что ставит на карту не
только свою жизнь, но и бесчисленные жизни. Потому, что никто не мог толком
предугадать, во что выльется такой взрыв. Наиболее консервативно настроенные
ученые считали, что взрыв реактора не только уничтожит завод со всем его
персоналом, - но заодно поднимет на воздух ближайший многолюдный и весьма
оживленный железнодорожный узел на линии Лос-Анджелес - Оклахома и зашвырнет
его миль на сто к северу.
Официальная, более оптимистическая точка зрения, согласно которой и
было получено разрешение на установку промышленного реактора, основывалась
на математических выкладках Комиссии по Атомной энергии, предусматривавших,
что масса урана дезинтегрируется на молекулярном уровне, - таким образом,
процесс локализуется прежде, чем захватит всю массу и приведет к взрыву.
Однако инженеры-атомники в большинстве своем не очень-то верили в
официальную теорию. Они относились к теоретическим предсказаниям так именно,
как они того заслуживали, то есть не доверяли им ни на грош, пока эти теории
не подтверждены опытом.
Но даже с официальной точки зрения инженер-атомник во время дежурства
держал в своих руках не только свою жизнь, но и жизни многих других людей, а
скольких - об этом лучше не думать! Ни один рулевой, ни один генерал, ни
один хирург никогда еще не нес такого бремени повседневной постоянной
ответственности за жизнь своих собратьев, какую взваливали на себя инженеры
каждый раз, когда заступали на дежурство, каждый раз, когда прикасались к
регуляторам настройки или считывали показания приборов.
Поэтому инженеры-атомники должны были обладать не только острым умом,
знаниями и опытом, но также иметь соответствующий характер и неослабевающее
чувство ответственности перед обществом. Для этой работы отбирались люди
чуткие, интеллигентные, которые могли до конца осознать всю значительность
доверенного им дела, - другие здесь не годились. Но бремя постоянной
ответственности было слишком тяжелым для интеллигентных, чутких людей.
Поневоле возникала психологическая неустойчивость. И помешательства
становились профессиональным заболеванием.
Доктор Каммингс наконец появился, застегивая на ходу пряжки защитного
панциря, непроницаемого для радиации.
- Что произошло? - спросил он Силарда.
- Пришлось отстранить Харпера.
- Так я и думал. Я его встретил на выходе. Он был зол как черт и так на
меня зыркнул...
- Представляю. Он требует немедленного разбора. Поэтому и пришлось
послать за вами.
Каммингс кивнул. Потом, мотнув головой в сторону инженера, безликой
фигуры в панцире, спросил:
- Кого мне сегодня опекать?
- Эриксона.
- Ну что ж, неплохо. Квадратноголовые не сходят с ума, не так ли,
Густав?
Эриксон на мгновение поднял голову, буркнул: "Это уж ваше дело" - и
снова погрузился в свои вычисления.
- Похоже, психиатры не пользуются здесь особой популярностью? -
проговорил Каммингс, обращаясь к Силарду. - Ну ладно. Смена принята, сэр.
- Смена сдана, сэр.
Силард прошел через зигзагообразный коридор между щитами, окружающими
контрольный зал. В раздевалке за последним щитом он вылез из своего похожего
на жесткий скафандр панциря, поставил его в нишу и вошел в лифт. Кабина
лифта высадила его глубоко внизу - на площадке пневматической подземной
дороги.
Он отыскал пустую капсулу, сел в нее, завинтил герметическую дверцу и
откинулся на сиденье, чтобы резкое ускорение подействовало не так сильно.
Пять минут спустя он уже стучал в дверь кабинета генерал-директора, в
двадцати милях от реактора.
Собственно промышленный реактор был выстроен в котловине среди
пустынных холмов аризонского плато. Все, что не являлось необходимым для
непосредственного управления реактором - административные корпуса,
телевизионная станция и тому подобное, - располагалось далеко за холмами.
Здания этих подсобных служб были выстроены из самых прочных материалов,
какие только могла создать инженерная мысль. Таким образом, оставалась
надежда, что если день "X" когда-нибудь придет, у обитателей этих зданий
будет примерно столько же шансов спастись, сколько у человека, вздумавшего
спуститься в бочке по Ниагарскому водопаду.
Силард постучал еще раз. Его встретил секретарь Штейнке. Силард помнил
его историю болезни. В прошлом один из самых блестящих молодых инженеров, он
вдруг утратил всякую способность к математическим операциям. Типичный случай
истерии, но бедняга ничего не мог с собой поделать. Впрочем, у него хватило
силы воли не бросить работу, и он был переквалифицирован для
административной службы.
Штейнке пригласил Силарда в личный кабинет генерал-директора. Харпер
был уже там и ответил на его приветствия с ледяной вежливостью.
Генерал-директор, как всегда приветливый и радушный, показался Силарду
усталым, словно круглосуточное напряжение исчерпало его силы.
- Входите, доктор, входите! Садитесь. А теперь расскажите, что там
стряслось. Признаться, я удивлен. Я всегда считал Харпера одним из самых
надежных инженеров.
- А я и не говорю, что он ненадежен, сэр.
- Значит?
- Он, может быть, вполне здоров, но ваши инструкции не позволяют мне
рисковать.
- Совершенно верно.
Генерал-директор смущенно взглянул на инженера, сидевшего в напряженной
выжидающей позе, потом снова обратился к Силарду:
- Может быть, вы все-таки объяснитесь?
Силард тяжело вздохнул.
- Находясь на дежурстве в качестве психолога-наблюдателя контрольного
зала, я заметил, что дежурный инженер чем-то озабочен, его реакции
показались мне необычно замедленными. Я изучал этот случай в течение
нескольких дней, и внеслужебные наблюдения показали, что его рассеянность
возрастает. Например, играя в бридж, он неоднократно переспрашивал, какая
предложена ставка, чего раньше с ним не случалось. Были и другие аналогичные
признаки. Короче говоря, сегодня в пятнадцать одиннадцать, находясь на
дежурстве, я заметил, что Харпер без всякого видимого повода с отсутствующим
видом взял гаечный ключ, предназначенный только для фланцев водяных щитов, и
приблизился к триггеру. Я отстранил его от дежурства и отослал из
контрольного зала.
- Шеф! - воскликнул было Харпер, но тут же взял себя в руки и продолжал
уже спокойнее: - Если бы этот провидец мог отличить гаечный ключ от
осциллографа, он бы понял, что я хотел сделать. Ключ лежал не на своем
месте. Я это заметил и взял его, чтобы положить в ящик. По дороге я
остановился и только взглянул на приборы.
Генерал-директор вопросительно посмотрел на Силарда.
- Возможно, что это правда, - проворчал тот упрямо. - Будем считать,
что это чистая правда, но это не меняет моего диагноза. Ваше поведение
изменилось, ваши поступки нельзя предсказать заранее, и я не могу допустить
вас к ответственной работе без полного и всестороннего обследования.
Генерал-директор Кинг вздохнул и забарабанил пальцами по столу. Потом
медленно заговорил, обращаясь к Харперу:
- Послушай, ты славный парень, и поверь мне, я знаю, каково тебе
сейчас. Но избежать этого нельзя, невозможно - тебе придется пройти все
психометрические испытания и подчиниться решению врачей.
Кинг помолчал, но и Харпер хранил бесстрастное молчание.
- Знаешь что, сынок, а почему бы тебе не взять отпуск? А потом, когда
вернешься, ты пройдешь эти испытания или просто перейдешь на другую работу,
подальше от нашей бомбы, как пожелаешь...
Кинг посмотрел на Силарда" и тот одобрительно кивнул. Но Харпера это
предложение нисколько не смягчило.
- Нет, шеф! - отрезал он. - Так дело не пойдет.
Разве вы сами не видите, в чем тут загвоздка? В проклятой постоянной
слежке! Кто-нибудь все время стоит у тебя за спиной и ждет, что ты
рехнешься. Невозможно даже побриться в одиночестве. Мы нервничаем из-за
всяких пустяков, потому что боимся, как бы какой-нибудь ученый муж, сам
наполовину сумасшедший, не вообразил, что мы теряем разум. Боже правый, так
чего же вы после этого хотите?
Облегчив душу, Харпер ударился в противоположную крайность, но цинизм
ему не очень-то шел.
- Ну и распрекрасно! Мне не понадобится смирительная рубашка, я
спокойно уйду сам. Вы хороший человек, шеф, несмотря ни на что. И я рад, что
работа л у вас, - прибавил он - Прощайте!
Кингу удалось справиться со своим голосом - боль пряталась только в
глазах.
- Подождите, - сказал он - Мы еще не кончили. Забудьте об отпуске. Я
перевожу вас в лабораторию изотопов. Как-никак вы исследователь, и никто вас
от этой работы не освобождал. Если я назначил вас на дежурство, то лишь
потому, что у нас не хватает первоклассных специалистов. Что касается
психологического контроля, - продолжал он, - то мне он так же неприятен, как
и вам. Полагаю, вам неизвестно, что за мной они следят вдвое пристальнее,
чем за дежурными инженерами?
Харпер вопросительно уставился на Силарда, но тот лишь коротко кивнул.
- Однако такой контроль необходим... Вы помните Маннинга? Хотя нет, он
был здесь до вас. Тогда мы не вели психологических наблюдений. Маннинг был
блестящим инженером, очень способным И к тому же всегда спокойным,
безмятежным, словно ничто его не волновало. Я с радостью доверил ему
реактор, потому что он был внимателен и никогда не нервничал, даже наоборот:
чем дольше он оставался в контрольном зале, тем безмятежнее и счастливее
выглядел. Я должен был знать, что это очень скверный признак, но я не знал,
и здесь не было психиатра, чтобы мне подсказать. И однажды ночью помощник
Маннинга вынужден был его оглушить. Он застал его в тот момент, - когда
Маннинг разбирал предохранитель кадмиевой защиты. Бедняга Маннинг так от
этого и не оправился - у него до сих пор приступы буйного помешательства. Но
после того, как он свихнулся, мы работаем по теперешней системе - в каждой
смене два квалифицированных инженера и один психиатр-наблюдатель. Это было
единственное, что мы могли придумать.
- Может быть, оно и так, шеф, - задумчиво проговорил Харпер, злость его
прошла, но выглядел он по-прежнему несчастным. - Все равно, шеф, нам
чертовски неприятно.
- Смотри на это проще! -
...Закладка в соц.сетях
