Жанр: Научная фантастика
Контрапункт
...нное, на чем они основываются, -
это наблюдение над фактами. Экспериментально доказано, что природа делает все
простейшим способом.
- А может быть, - сказал Спэндрелл, - все дело в том, что люди способны понять
только простейшие объяснения? В конце концов на практике это сводится к тому же,
- Но если какой-нибудь факт имеет простое и естественное объяснение, не может же
он иметь одновременно другое объяснение, сложное и сверхъестественное.
- Почему нет? - спросил Спэндрелл. - Может быть, вы просто не в состоянии
увидеть сверхъестественные силы, действующие позади естественных. Вопрос о
разнице между естественным и сверхъестественным оставим пока в стороне. Но это
еще не значит, что сверхъестественного вообще нет: вы просто свою неспособность
понять возводите до уровня всеобщего закона.
Филип воспользовался случаем, чтобы докончить свое возражение.
- Но если даже признать, - вмешался он раньше, чем успел заговорить Иллидж, -
что простейшее объяснение является в то же время самым верным, ведь и тогда
самым простым объяснением именно и будет утверждение, что каждый человек
искажает события по образу своему и подобию - в зависимости от своего характера
и прошлого. Мы видим отдельных людей, но мы не видим провидения; его
существование приходится принимать на веру. Разве не удобней вообще обходиться
без него, если оно совершенно излишне?
- Но излишне ли оно? - сказал Спэндрелл. - Можно ли объяснить все факты, не
прибегая к нему? Сомневаюсь. А как быть с теми, кто легко поддается влиянию? (А
ведь все мы в большей или в меньшей степени поддаемся чужому влиянию. Все мы не
только родились такими, но и сформировались под чьим-то воздействием.) А как же
быть с теми, чей характер создался целым рядом неумолимо следующих одно за
другим событий одного и того же типа? Когда человеку, как говорится, "всю жизнь
везет" или "всю жизнь не везет"; когда все толкает его к чистоте или, наоборот,
к грязи; когда ему из раза в раз представляется возможность быть героем или,
наоборот, быть мерзавцем? После такой серии событий (просто невероятно, как
долго она может продолжаться!) характер сформировался; а тогда, если вам угодно
объяснять это именно так, вы можете говорить, что это сам человек искажает все
случившееся с ним по своему образу и подобию. Но ведь тогда, когда у него еще не
было определенного характера, по образу которого он мог бы искажать события, -
тогда что? Кто предрешил, что с ним должно случаться именно это, а не что-нибудь
другое?
- Кто предрешает, какой стороной упадет на землю монетка? - презрительно спросил
Иллидж.
- Да при чем тут монетки? - ответил Спэндрелл. - При чем тут монетки, когда мы
говорим о людях? Возьмите себя. Вы что, чувствуете себя монеткой, когда с вами
что-нибудь случается?
- Не все ли равно, что я чувствую? Чувства не имеют ни малейшего отношения к
объективным фактам.
- Зато ощущения имеют. Наука занимается осмысливанием наших чувственных
восприятий. Почему мы должны признавать научную ценность за одним видом
восприятий и отрицать ее за всеми другими? Когда какое-нибудь событие мы
непосредственно воспринимаем как акт провидения, это, может быть, не меньше
содействует нашему познанию объективной действительности, чем непосредственное
восприятие желтизны или твердости. А когда с человеком что-нибудь случается, он
вовсе не чувствует себя монеткой. Он чувствует, что события имеют смысл, что они
происходят в определенной последовательности. Особенно когда из раза в раз
повторяются события одного типа. Скажем, решки сто раз подряд.
- Уж лучше орлы, - со смехом заметил Филип, - мы ведь как-никак интеллигенция.
Спэндрелл нахмурился. Он говорил вполне серьезно, и это шутливое замечание
обидело его.
- Когда я думаю о себе, - сказал он, - я уверен, что все, что произошло со мной,
было подстроено кем-то заранее. В детстве у меня было предчувствие того, чем я
мог бы стать, если бы не обстоятельства. Ничего общего с моим теперешним "я".
- Что, ангелочком? - сказал Иллидж. Спэндрелл не обратил на его слова ни
малейшего внимания. - Но с тех пор, как мне минуло пятнадцать лет, со мной
начали случаться события, необычайно похожие на меня - на того меня, каким я
стал теперь. - Он замолчал.
- И поэтому вместо нимба и крылышек у вас выросли копыта и хвост. Грустная
история! Кстати, - обратился Иллидж к Уолтеру, - вы вот специалист по искусству
или по крайней мере считаете себя таковым; так вот, обращали вы когда-нибудь
внимание на то, что изображения ангелов абсолютно неправдоподобны и
антинаучны? - Уолтер покачал головой. - Если бы у мужчины весом в семьдесят
килограммов появились крылья, ему, чтобы приводить их в движение, понадобилась
бы колоссальная мускулатура. А для этого, в свою очередь, нужна была бы
соответственно большая грудная клетка, как у птиц. Ангел весом в сто сорок
фунтов, чтобы летать так же хорошо, как, скажем, утка, должен был бы обладать
грудной клеткой, выступающей вперед по меньшей мере на четыре или пять футов.
Скажите это вашему отцу на тот случай, если он задумает написать Благовещение.
Все существующие Гавриилы до неприличия неправдоподобны.
Тем временем Спэндрелл думал о своем отрочестве: о блаженстве среди гор, об
утонченных переживаниях, угрызениях совести, о приступах раскаяния и о том, как
все это - раскаяние по поводу дурного поступка в не меньшей степени, чем острое
наслаждение при виде цветка или пейзажа, - как все это было связано с его
чувством к матери, вырастало из него и переплеталось с ним. Он вспоминал
"Парижский пансион для девиц", который он читал, накрывшись с головой одеялом,
при свете карманного фонарика. Книга была написана в ту эпоху, когда верхом
порнографии считались длинные черные чулки и длинные черные перчатки, когда
считалось, что "целовать мужчину без усов - это все равно что есть яйцо без
соли". У приапического майора, соблазнителя молодых девушек, были длинные,
вьющиеся, нафабренные усы. Как ему было стыдно и как он терзался! Как он боролся
и как горячо молился, чтобы Бог дал ему силу! И Бог, которому он молился, был
похож на его мать. Чтобы быть достойным ее, он должен был не поддаваться
искушению. Уступая соблазну, он изменял ей, он отвергал Бога. И он уже начал
побеждать. И вдруг, как гром из безоблачного неба, пришло известие, что она
выходит замуж за майора Нойля.
У майора Нойля тоже были вьющиеся усы.
- Блаженный Августин и кальвинисты были правы, - сказал он вслух, прерывая спор
о грудной клетке серафимов.
- Все еще не успокоились? - сказал Иллидж.
- Бог спасает одних людей и осуждает других.
- Вернее сказать, он сделал бы это, если бы: а) он существовал, б) существовало
бы спасение и в)...
- Когда я думаю о войне, - прервал его Спэндрелл, - о том, чем она могла бы быть
для меня и чем она стала на самом деле. - Он пожал плечами. - Да, Августин был
прав.
- Я со своей стороны, - сказал Филип, - могу быть только благодарен Августину,
или кому там еще, за мою искусственную ногу. Она помешала мне стать героем, но
зато не дала мне стать трупом.
Спэндрелл взглянул на него; уголки его большого рта иронически вздрогнули.
- Ваше несчастье обеспечило вам спокойную, обособленную жизнь. Иными словами,
событие было таким, как вы сами. Для меня же война была именно такой, каким был
я. В год объявления войны я был в Оксфорде.
- А, добрый старый колледж! - сказал Иллидж; он не мог равнодушно, без
язвительных замечаний слышать названия старинных и аристократических учебных
заведений.
- Три чудесных семестра и дважды еще более чудесные каникулы. Тогда я впервые
вкусил от алкоголя и покера и познал разницу между живыми женщинами и женщинами
в отроческом воображении. Какое откровение - первая настоящая женщина! И в то же
время - какое тошнотворное разочарование! После лихорадочных грез и
порнографических книг это казалось таким плоским.
- Это комплимент по адресу искусства, - сказал Филип. - Я уже не раз об этом
говорил. - Он улыбнулся Уолтеру, тот покраснел, вспоминая слова Филипа о том,
как опасно в любви подражать высоким поэтическим образцам. - Нас воспитывают
шиворот-навыворот, - продолжал Филип. - Сначала искусство, потом жизнь, сперва
"Ромео и Джульетта" и похабные романы, а потом женитьба или ее эквивалент.
Отсюда - разочарованность современной литературы. Это неизбежно. В доброе старое
время поэты начинали с того, что теряли невинность, а потом, зная, как все это
делается и что именно в этом непоэтичного, они принимались сознательно
идеализировать и украшать это. Мы начинаем с поэтического и переходим к
непоэтическому. Если бы юноши и девушки теряли невинность в том же возрасте, как
во времена Шекспира, мы были бы свидетелями возрождения любовной лирики
елизаветинцев.
- Может быть, вы и правы, - сказал Спэндрелл. - Я могу сказать одно: что, когда
я узнал реальность, она разочаровала меня и в то же время показалась очень
привлекательной. Может быть, она привлекала меня именно тем, что разочаровывала.
Сердце - вроде компостной кучи: навоз стремится к навозу и самое великое
очарование греха в его грязи и бессмысленности. Он привлекателен именно потому,
что он отталкивающ. Но отталкивающим он остается всегда. И я помню, что, когда
началась война, я просто ликовал: ведь мне представился случай выбраться из
навозной кучи и заняться для разнообразия чем-то более пристойным.
- За короля и отечество! - насмешливо сказал Иллидж.
- Бедный Руперт Брук! Теперь его слова о том, что честь снова вернулась в мир,
вызывают только улыбку. После того, что произошло, они кажутся немного
комичными.
- Они были скверной шуткой даже в то время, - сказал Иллидж.
- Нет, нет. В то время я сам так чувствовал.
- Еще бы! Потому что вы были тем же, чем был Брук, - избалованный и пресыщенный
представитель обеспеченного класса. Вы искали сильных ощущений - только и всего.
Война и эта ваша пресловутая "честь" доставила вам их.
Спэндрелл пожал плечами.
- Объясняйте как хотите. Но в августе тысяча девятьсот четырнадцатого года я
жаждал совершить что-нибудь благородное. Я готов был идти на верную смерть.
- "Смерть желанней, чем бесчестье"? Да?
- Да, буквально так, - сказал Спэндрелл. - Уверяю вас, все мелодрамы глубоко
реалистичны. При некоторых обстоятельствах люди говорят именно так. Единственный
недостаток мелодрамы - что она внушает нам, будто люди говорят таким образом
решительно всегда. К сожалению, это не так. Но "смерть желанней, чем бесчестье"
- это как раз то, что я думал в августе тысяча девятьсот четырнадцатого года.
Если бы мне пришлось выбирать между смертью и той бессмысленной жизнью, какую я
вел, я выбрал бы смерть.
- Опять в вас говорит джентльмен из обеспеченного класса, - сказал Иллидж.
- И вот, только потому, что я много лет жил за границей и знал три иностранных
языка, потому, что у меня была слишком любящая мать, а отчим пользовался
влиянием в военных кругах, меня против моей воли перевели в контрразведку.
Господь Бог решительно вознамерился проклясть меня.
- Наоборот, он очень заботливо старался сохранить вашу жизнь, - сказал Филип.
- Но я вовсе не хотел этого. Жизнь имела смысл лишь в том случае, если бы я мог
сделать что-нибудь достойное, предпочтительно героическое, в крайнем случае
трудное и рискованное. Вместо этого меня посадили на связь, а потом на
выслеживание шпионов. Из всех подлых и низких занятий...
- Ну, в окопах было тоже далеко не так-то романтично.
- Да, но там было опасно. Пребывание в окопах требовало мужества и выносливости.
Охотник за шпионами находился в полной безопасности и не имел случая проявлять
благородство или доблесть, тогда как случаев предаваться пороку... Эти тыловые
города, и Париж, и порты - там только и было что спирт да шлюхи.
- Но ведь этих зол можно было избежать, - сказал Филип. От природы холодный, он
без всякого труда проявлял воздержанность.
- Но я не мог, - ответил Спэндрелл. - Особенно при тех обстоятельствах. Я хотел
совершить что-нибудь достойное, а мне помешали. Поэтому делать совершенно
обратное тому, что я хотел делать, стало для меня вопросом чести. Вопросом чести
- вы это понимаете?
- Для меня это слишком тонко, - покачал головой Филип.
- Попробуйте представить себя в присутствии человека, которого вы уважаете и
любите больше всех на свете, перед которым вы преклоняетесь.
Филип кивнул. Но по существу, подумал он, он никогда ни перед кем не испытывал
глубокого и безраздельного преклонения. Теоретически - да, но на практике -
никогда, во всяком случае, никогда настолько, чтобы стать чьим-нибудь учеником
или последователем. Он усваивал взгляды других людей, даже их манеру жить, но в
нем всегда жило убеждение, что эти взгляды и манеры были на самом деле не его,
что он с такой же легкостью откажется от них, с какой он их перенял. И во всех
тех случаях, когда была хоть малейшая опасность увлечься всерьез, он упорно
сопротивлялся - сражался за свою свободу или бежал.
- Ваше чувство к нему переполняет вас, - продолжал Спэндрелл, - и вы
направляетесь к нему с распростертыми объятиями, предлагая вашу дружбу и
преданность. А он вместо всякого ответа засовывает руки в карманы и
поворачивается к вам спиной. Что вы станете делать?
Филип рассмеялся.
- Это нужно посмотреть в "Книге хорошего тона".
- Вы сшибете его с ног. По крайней мере так поступил бы я. Это было бы для меня
вопросом чести. И чем больше вы восторгались бы им, тем сильней вы бы ударили и
с тем большим азартом плясали бы после этого над его трупом. Поэтому-то шлюхи и
спирт были неизбежны для меня. Наоборот, вопросом чести стало для меня никогда
не избегать их. Жизнь во Франции была похожа на жизнь, которую я вел до войны,
только она была еще гнусней и бессмысленней и в ней даже намека не было на
какое-нибудь "искупление". И через год я уже отчаянно цеплялся за свой позор и
старался избежать смерти. Говорю вам, Блаженный Августин был прав: мы спасены
или прокляты заранее. Во всем, что происходит, я вижу руку провидения.
- Вздор это ваше провидение! - сказал Иллидж; но в наступившем молчании он снова
подумал: как странно, как бесконечно невероятно, что он сидит здесь, распивая
кларет, а за два столика от него - постоянный секретарь Британской академии, а
позади него - старейший судья из Верховного суда. Двадцать лет тому назад его
шансы на то, чтобы сидеть под этим раззолоченным потолком, равнялись одному
против нескольких сот или даже тысяч миллионов. И все-таки он сидит здесь. Он
выпил еще глоток вина.
А тем временем Филип вспоминал огромную вороную лошадь: она мчалась, брыкаясь,
оскалив зубы, прижав уши к голове; и вдруг она понесла, таща за собой экипаж; и
грохот колес, и его дикие вопли, и он прижимается к крутому откосу, карабкается,
скользит и падает; и шум, и грохот, и что-то огромное между ним и солнцем, и
тяжелые копыта, и внезапная, все уничтожающая боль.
А Уолтер среди того же молчания думал о том вечере, когда он впервые вошел в
гостиную Люси Тэнтемаунт. "Все, что случается с человеком, неизбежно похоже на
него самого".
- Но в чем ее тайна? - спросила Марджори. - Почему он сходит по ней с ума? А
ведь он сходит с ума. Буквально.
- Никакой тут нет тайны, - сказала Элинор. Ей казалось странным вовсе не то, что
Уолтер обезумел от любви к Люси, а то, что ему когда-то нравилась бедная
Марджори. - В конце концов, - продолжала она, - Люси человек живой и интересный.
К тому же, - добавила она, вспоминая комментарии Филипа по поводу собаки,
которую они задавили в Бомбее, - у нее дурная репутация.
- Разве дурная репутация так привлекательна? - спросила Марджори, держа чайник
над чашкой.
- Конечно. Раз у женщины дурная репутация, значит, она доступна. Благодарю, мне
без сахара.
- Не может быть, чтобы мужчине нравилось быть не единственным любовником, а
одним из многих, - сказала Марджори, передавая ей чашку.
- Возможно. Но когда мужчина знает, что у женщины были любовники, он сам
начинает надеяться. "Другим удалось, значит, и мне удастся". Так рассуждает
мужчина. К тому же дурная репутация заставляет сразу думать о женщине в
определенном аспекте. Это возбуждает воображение. Когда встречаешь Лолу Монтес,
немедленно представляешь себе постель. О постелях не думаешь, когда встречаешь
Флоренс Найтингейл. Разве только о постели больного.
Наступило молчание. Элинор думала, что с ее стороны очень нехорошо относиться к
Марджори с таким безразличием. Но ничего не поделаешь. Она заставляла себя
вспоминать, как ужасна была жизнь этой несчастной женщины, сначала с мужем,
теперь с Уолтером. Просто ужасна! Но эти немыслимые позвякивающие серьги из
поддельного нефрита! А ее голос, а ее манеры...
- Неужели мужчины так легко идут на приманку? И на такую дешевую? Такие мужчины,
как Уолтер? Как Уолтер? - повторила она. - Как могут мужчины быть такими...
такими...
- Свиньями? - докончила Элинор. - Как видите, могут. Хотя это довольно
странно. - "А может быть, - подумала она, - было бы лучше, если бы Филип больше
походил на свинью и меньше на рака-отшельника? Свиньи ближе к человеку - какими
бы свиньями они ни были, они все-таки ближе к человеку. Тогда как ракиотшельники
изо всех сил стараются быть моллюсками".
Марджори покачала головой и вздохнула.
- Непонятно, - сказала она с убеждением, показавшимся Элинор довольно смешным.
"Интересно, какого мнения эта женщина о самой себе?" - подумала Элинор. Но
Марджори была высокого мнения не о себе, а о добродетели. Воспитание приучило ее
считать уродливыми порок и животную природу человека, прекрасными - добродетель
и духовное начало. Холодная по натуре, она не понимала чувственности. То, что
Уолтер неожиданно превратился из того Уолтера, каким она его знала, в "свинью",
по выражению Элинор, казалось ей непонятным вовсе не потому, что она была
высокого мнения о собственной привлекательности.
- К тому же не забывайте, - сказала Элинор, - что, с точки зрения мужчин,
подобных Уолтеру, Люси имеет еще одно преимущество: она женщина с темпераментом
мужчины. Мужчины умеют получать удовольствие от случайных встреч. Женщины в
большинстве своем этого не умеют: им нужно любить. Им необходимо что-то
переживать. Без этого они не могут. Но есть другие женщины - их немного, и Люси
- одна из них. Она по-мужски безразлична. У нее чувственность существует
независимо от души.
- Какой кошмар!
Элинор заметила, как вздрогнула Марджори, и у нее немедленно появилась
потребность противоречить ей.
- Вы думаете? А по-моему, этой способности можно позавидовать. - Она
рассмеялась. Ее цинизм глубоко шокировал Марджори. - Для такого робкого и
застенчивого мальчика, как Уолтер, в этой беззастенчивости должно быть что-то
волнующее. По темпераменту она полная противоположность ему. Люси беспечна,
неразборчива в средствах, своевольна, бесстыдна. Я прекрасно понимаю, что она
могла вскружить ему голову. - Она подумала об Эверарде Уэбли. - Сила всегда
привлекательна. Особенно если сам человек слаб, а Уолтер именно таков. Люси -
это, безусловно, сила. Вам лично этот род силы может не нравиться. - Ей самой не
очень нравилось энергичное честолюбие Уэбли. - Но нельзя не восхищаться силой
как таковой. Это как Ниагара. Она прекрасна, хотя вы, пожалуй, не хотели бы
оказаться на ее пути. Разрешите мне взять еще хлеба с маслом. - Она намазала
себе ломтик. Марджори из вежливости тоже взяла кусочек. - Замечательный черный
хлеб, - заметила Элинор. Про себя она удивлялась, как мог Уолтер жить с
женщиной, которая оттопыривает мизинец, держа чашку, откусывает такие крошечные
кусочки от ломтя хлеба и жует одними передними зубами, точно морская свинка, как
будто процесс еды был сам по себе чем-то неизящным и унизительным.
- А что же, по-вашему, следует делать мне? - наконец заставила себя спросить
Марджори.
- Что вы можете сделать? - пожала плечами Элинор. - Ждите и надейтесь, что он
вернется, когда получит свое и пресытится.
Это было очевидно; но Марджори считала, что со стороны Элинор жестоко, бестактно
и нечутко говорить подобные вещи.
В Лондоне Куорлзы временно поселились в одной из бывших конюшен в районе
Бельгравии. У входа в тупик была арка. За аркой начинался тупик: слева высокая
оштукатуренная стена сливочного цвета - глухая, потому что обитатели Бельгравии
не желали ничего знать о жалкой домашней жизни своих слуг. Справа - длинный ряд
низких конюшен с одноэтажной жилой надстройкой; теперь эти помещения были
населены огромными "даймлерами" и семьями их водителей. Тупик упирался в стену,
позади которой виднелись развесистые платаны аристократических садов. Парадное
Куорлзов находилось в тени этой стены. Расположенный между садами и редко
населенными конюшнями, домик был очень тихим. Только въезжавшие и выезжавшие
лимузины и детский плач изредка нарушали тишину.
"К счастью, - заметил как-то Филип, - богатые могут позволить себе роскошь
приобретать бесшумные машины. А в двигателях внутреннего сгорания есть что-то
способствующее уменьшению рождаемости. Вы слыхали когда-нибудь, чтоб у шофера
было восемь человек детей?"
Помещения для конюхов и стойла были превращены при перестройке в одну просторную
комнату. Две ширмы разделяли ее на три части. За ширмой справа от входа было
нечто вроде гостиной - кресла и диван вокруг камина. За ширмой слева стоял
обеденный стол; там же была дверь в маленькую кухню. Узкая лестница в
противоположном от входа конце комнаты вела в спальни. Желтые кретоновые
занавески имитировали свет солнца, никогда не заглядывавшего в выходившее на
север окно. Повсюду были книги. Над камином висел портрет Элинор-девушки,
написанный стариком Бидлэйком.
Филип лежал на диване с книгой в руке. Он читал:
Большой интерес представляют наблюдения м-ра Тейта Регана над карликовыми
паразитическими самцами трех видов рыб из семейства Ceratividae. У полярного
вида Ceratias holbolli самка длиной около восьми дюймов носит на брюшной
поверхности двух самцов длиной около двух с половиной дюймов. Ротовое отверстие
карликового самца постоянно прикреплено к соску на коже самки: кровеносные
сосуды самца и самки сообщаются. У самца отсутствуют зубы; рот ему не нужен;
пищеварительный канал дегенерирует. У Photocarynus spiniceps самка длиной около
двух с половиной дюймов носит самца, размер которого не превышает полудюйма, на
верхней части головы перед правым глазом. У Edriolychnus schmidti размеры
примерно такие же, как у только что описанного вида; самка носит карликового
самца в перевернутом положении на внутренней стороне жаберных крышек.
Филип отложил книгу и достал из внутреннего кармана записную книжку и вечное
перо. Он написал:
Самки рыб из семейства Ceratividae носят карликовых паразитических самцов
прикрепленными к своим телам. Сравнение напрашивается само собой, когда мой
Уолтер устремляется к своей Люси. Не описать ли сцену в аквариуме? Они приходят
со знакомым натуралистом, который показывает им самок Ceratividae и их супругов.
Полумрак: рыбы, прекрасный фон.
Он собирался отложить дневник, когда в голову ему пришла новая мысль. Он снова
открыл дневник.
Пусть это будет аквариум в Монако. Описать Монте-Карло и всю Ривьеру как океан с
глубоководными чудищами.
Он закурил сигарету и снова погрузился в чтение. В дверь постучали. Он встал и
открыл: это была Элинор.
- Ну и денек! - Она бросилась в кресло.
- А что нового у Марджори? - спросил он.
- Нового? - вздохнула она, снимая шляпу. - Ничего. Несчастная женщина! Она все
такая же жуткая. Но мне искренне жаль ее.
- А что ты ей посоветовала?
- Ничего. Что она может сделать? А как Уолтер? - спросила она в свою очередь. -
Удалось тебе его пробрать с перцем?
- Боюсь, что с перцем у меня слабовато. Но мне удалось убедить его переехать с
Марджори в Чэмфорд.
- Ах, удалось? Это уже много.
- Не так много, как ты думаешь. Никто не стоял мне поперек дороги. В субботу
Люси уезжает в Париж.
- Будем надеяться, что она пробудет там долго. Бедный Уолтер!
- Да, бедный Уолтер! Но я должен рассказать тебе о рыбах. - Он рассказал. -
Когда-нибудь, - закончил он, - я напишу современный "Бестиарий". Как это
поучительно! Но ты мне ничего не сказала об Эверарде. Я совсем забыл, что ты с
ним виделась.
- Я так и знала, что ты забудешь, - с горечью ответила она.
- Ты знала? Не понимаю почему.
- Я так и знала, что ты не поймешь.
- Сдаюсь, - сказал Филип с насмешливым смирением.
Наступило молчание.
- Эверард в меня влюблен, - сказала наконец Элинор самым невыразительным и
обыденным тоном, не глядя на мужа.
- Разве это новость? - спросил Филип. - Он, кажется, твой давнишний поклонник.
- Но это серьезно, - продолжала Элинор. - Вполне серьезно. - Она жадно ждала его
ответа. Ответ последовал после небольшой паузы:
- Это уже менее забавно.
"Менее забавно". Неужели он не понимает? Ведь он же не дурак! Или, может быть,
он понимает и только притворяется, что не понимает; может быть, он втайне даже
рад этой истории с Эверардом? Или безразличие делает его слепым? Чего человек
сам не чувствует, того он никогда не поймет. Филип не понимал ее, потому что он
не чувствовал так, как чувствовала она. Он был непоколебимо уверен, что все люди
такие же тепловатые, как он сам.
- Но он нравится мне, - сказала она вслух, делая последнюю отчаянную попытку
вызвать в нем хотя бы подобие живого интереса к ней. Если бы он начал ревновать,
или грустить, или возмущаться, как счастлива была бы она, как благодарна ему! -
Очень нравится, - продолжала она. - В нем есть что-то необыкновенно
привлекательное. То, что он такой страстный, такой необузданный...
Филип рассмеялся.
- О да, неотразимый пещерный человек!
Элинор с легким вздохом встала, взяла шляпу и сумочку и, перегнувшись через
спинку кресла, поцеловала своего мужа в лоб, точно прощаясь с ним; потом
отвернулась и, не говоря ни слова, пошла наверх в спальню.
Филип снова принялся за книгу:
Bonellia viridis - зеленый червь, встречающийся в средиземноморском ареале. Тело
самки - со сливу; оно имеет похожий на струну, раздвоенный на конце, очень
чувствительн
...Закладка в соц.сетях
