Жанр: Научная фантастика
Контрапункт
...воей гладкой белизной и мускулистой плотностью. Она была как
торс статуи. Да, статуи. Только у этой статуи были темные вьющиеся волосы на
груди и маленькая родинка, то поднимавшаяся, то опускавшаяся от биения сердца.
Статуя жила; и в этом было что-то волнующее. Белая обнаженная грудь была
прекрасна; но она была почти отталкивающе живой. Прикоснуться к ней... Она
внутренне вздрогнула от страха и рассердилась на себя за свою глупость. Она
проворно разогнула руку и принялась растирать. Ее ладонь быстро скользила по
смазанной маслом коже. Ее рука ощущала теплоту его кожи. Сквозь кожу она
чувствовала твердые кости. Жесткие волосы щекотали ее пальцы, а маленькие соски
были твердые и упругие. Она снова вздрогнула, но было что-то приятное в чувстве
страха и в преодолении его; было странное наслаждение в той тревоге и
отвращении, которые разливались по ее телу. Ее движения были энергичны и
равномерны, как работа паровой машины; но внутри она чувствовала себя такой
трепетно и раздвоенно живой!
Барлеп лежал, закрыв глаза, слегка улыбаясь: было так приятно покориться,
отдаться на милость победителя. Он наслаждался, чувствуя себя беспомощным
ребенком; он был в ее руках, как ребенок, собственность своей матери и ее
игрушка; он больше не принадлежал себе. Ее холодные руки прикасались к его
груди; его плоть была пассивной и безвольной, как глина, в ее сильных, холодных
руках.
- Устали? - спросил он, когда она остановилась в третий раз, чтобы переменить
руку. Он открыл глаза и посмотрел на нее. Она покачала головой. - Со мной
столько беспокойства, как с больным ребенком.
- Глупости, никакого беспокойства.
Но Барлепу обязательно хотелось жалеть ее и просить у нее прощения.
- Бедная Беатриса! - сказал он. - Как много вам приходится возиться со мной! Мне
так стыдно.
Беатриса только улыбнулась. Она больше не содрогалась от беспричинного
отвращения. Она чувствовала себя необыкновенно счастливой.
- Готово! - наконец сказала она. - А теперь - компресс. - Она открыла картонную
коробку и развернула оранжевую вату. - Весь вопрос в том, как сделать, чтобы она
держалась у вас на груди. Я думаю, ее можно укрепить бинтом. Два или три оборота
вокруг туловища. Как вы думаете?
- Я ничего не думаю, - сказал Барлеп, все еще наслаждавшийся тем, что он -
ребенок, - я весь в ваших руках.
- В таком случае садитесь, - приказала она. Он сел. - Держите вату на груди,
пока я буду обертывать бинтом. - Чтобы сделать это, ей пришлось совсем
приблизиться к нему, почти обнять его; ее руки, когда она обертывала бинт вокруг
туловища, на секунду сомкнулись за его спиной. Барлеп опустил голову и прижался
лбом к ее груди. Лоб усталого ребенка на мягкой материнской груди.
- Подержите минутку, пока я достану английскую булавку.
Барлеп поднял голову и откинулся на подушку. Краснея, но по-прежнему деловито и
энергично, Беатриса снимала одну из булавок с маленькой картонной пластинки.
- Теперь настает самый трудный момент, - со смехом сказала она. - Вы ничего не
имеете против, если я воткну булавку вам в тело?
- Ничего, - сказал Барлеп, и это была правда: он ничего не имел бы против. Ему
было бы даже приятно, если бы она сделала ему больно. Но она этого не сделала.
Она с профессиональной ловкостью заколола бинт.
- Готово!
- А что прикажете делать теперь? - спросил Барлеп, жаждавший повиноваться.
- Ложитесь.
Он лег. Она застегнула пуговки его пижамы.
- А теперь извольте заснуть как можно скорей. - Она покрыла его до подбородка
одеялом и рассмеялась. - Вы совсем как маленький мальчик.
- А вы поцелуете меня на прощание?
Щеки Беатрисы вспыхнули. Нагнувшись, она поцеловала его в лоб.
- Спокойной ночи, - сказала она.
И вдруг ей захотелось обнять его, прижать его голову к груди, погладить его по
волосам. Но вместо этого она только приложила на мгновение руку к его щеке и
выбежала из комнаты.
Маленький Фил лежал в постели. Комната была погружена в оранжевые сумерки.
Тонкая игла солнечного света проникала сквозь задернутые занавески. Фил был
сегодня более беспокоен, чем всегда.
- Который час? - крикнул он, хотя он уже спрашивал раньше и ему отвечали, что он
должен лежать смирно.
- Час такой, что тебе еще рано вставать, - ответила мисс Фулкс через коридор.
Голос у нее был заглушенный, потому что она надевала свое голубое платье: ее
голова была в шелковой темноте, а руки тщетно старались попасть в рукава.
Сегодня должны были приехать родители Фила; их ожидали в Гаттендене к ленчу.
Обстоятельства требовали, чтобы мисс Фулкс облачилась в свое лучшее голубое
платье.
- А который час? - сердито прокричал мальчик. - Который час на ваших часах?
Голова мисс Фулкс вышла на свет.
- Без двадцати час, - отозвалась она. - Лежи смирно.
- А почему не час?
- Потому что не час. А теперь я больше с тобой не разговариваю. Если ты будешь
кричать, я расскажу маме, какой ты гадкий.
- Сама ты гадкая! - отозвался Фил с плаксивой свирепостью, но так тихо, что мисс
Фулкс почти не слышала его. - Ненавижу тебя! - Конечно, он вовсе не испытывал к
ней ненависти. Но он выразил протест - честь была спасена.
Мисс Фулкс продолжала приводить себя в порядок. Она была взволнованна,
испуганна, болезненно взвинчена. Что скажут они о Филе - о ее Филе, о том Филе,
каким она его сделала? "Надеюсь, он будет вести себя хорошо, - думала она, -
надеюсь, он будет вести себя хорошо". Когда он хотел, он умел быть таким
ангелом, таким милым. А если он не был ангелом, на это всегда имелась причина;
но, чтобы увидеть эту причину, нужно было знать, нужно было понимать его.
Вероятно, они не сумеют понять причину. Они отсутствовали слишком долго; они,
должно быть, забыли, какой он. Да они и не могут знать, какой он теперь, каким
он стал за последние месяцы. Этого Фила знает только она. А ведь настанет день,
когда ей придется расстаться с ним. Она не имеет на него права, она только любит
его. Они могут отнять его у нее, когда им вздумается. Ее отражение в зеркале
заколебалось и пропало в тумане радужного цвета, и внезапно слезы потекли по ее
щекам.
Поезд пришел минута в минуту; автомобиль ожидал их на станции. Филип и Элинор
уселись в машину.
- Как чудесно, что мы снова здесь! - Элинор взяла мужа за руку. Ее глаза
сияли. - Но, Боже милосердный, - с ужасом добавила она, не дожидаясь его
ответа, - они настроили там на холме уйму новых домов. Как они смеют?
- Да, что-то вроде города-сада, - сказал Филип. - Какая жалость, что англичане
так любят природу! Они убивают ее своей любовью.
- И все-таки здесь хорошо. Неужели ты можешь оставаться спокойным?
- Как тебе сказать, - осторожно начал он.
- Неужели ты не радуешься даже тому, что снова увидишь своего сына?
- Само собой, радуюсь.
- Само собой! - насмешливо повторила Элинор. - И таким тоном! В таких вещах не
может быть никакого "само собой". А я вот чувствую, что никогда в жизни так не
волновалась.
Оба замолчали. Машина неслась по извилистой дороге среди холмов; дорога шла
вверх. Они поднялись сквозь буковый лес на лесистое плато. В конце длинной
зеленой аллеи высился, залитый солнцем, самый грандиозный памятник величия
Тэнтемаунтов - дворец маркиза Гаттенденского. Флаг развевался по ветру; значит,
его светлость у себя в резиденции.
- Надо будет навестить как-нибудь старого безумца, - сказал Филип.
Красновато-желтые олени щипали траву в парке.
- Зачем люди путешествуют? - спросила Элинор, взглянув на оленей.
Мисс Фулкс и маленький Фил ждали на лестнице.
- Кажется, автомобиль, - сказала мисс Фулкс. Ее одутловатое лицо побледнело; ее
сердце билось с удвоенной силой. - Нет, - добавила она, напряженно
прислушиваясь. Она слышала только тревожный стук своего сердца.
Маленький Фил беспокойно топтался на месте, испытывая только одно желание -
пойти "в одно место". Он чувствовал себя так, точно у него в животе ворочается
еж.
- Неужели ты не рад? - спросила мисс Фулкс с деланным энтузиазмом, забывая о
собственных неприятных предчувствиях и желая одного - чтобы ребенок проявил
дикую радость при виде родителей. - Неужели ты можешь оставаться спокойным? - Но
ведь они могут отнять его у нее, если им вздумается, отнять его, и она никогда
больше не увидит его.
- Да, - рассеянно ответил маленький Фил. Он был слишком поглощен тем, что
происходило в его внутренностях.
Его спокойный тон огорчил мисс Фулкс. Она испытующе посмотрела на него.
- Фил? - Она наконец заметила его беспокойный чарльстон. Ребенок кивнул. Она
взяла его за руку и потащила в дом.
Минутой позже Филип и Элинор подъехали к опустевшей лестнице. Элинор была
разочарована. Она так ясно слышала его крики. А теперь на ступеньках не было
никого.
- Никто нас не встречает, - грустно сказала она.
- По-твоему, они должны были торчать тут все время и ждать нас? - отозвался
Филип. Он ненавидел всякую суету. Ему было бы приятней всего вернуться домой в
шапке-невидимке. То, что их никто не встречал, было тоже приятно.
Они вышли из автомобиля. Входная дверь была открыта. Они вошли. Три с половиной
столетия дремали в молчаливом, пустом холле. Солнечный свет проникал сквозь
сводчатые окна. Панели по стенам, выкрашенные еще в восемнадцатом столетии, были
бледно-зеленого цвета. Старинная дубовая лестница, вся залитая светом, вела в
верхние этажи. В воздухе носился еле слышный аромат старого саше, словно
многовековая тишина старого дома, претворенная в запах. Элинор посмотрела вокруг
себя, она глубоко вздохнула, она дотронулась кончиками пальцев до полированной
поверхности стола орехового дерева, согнутым пальцем она постучала по стоявшей
на столе круглой венецианской вазе; стеклянная нота нежно прозвенела в ароматной
тишине.
- Как замок спящей красавицы, - сказала она. Но стоило ей произнести эти слова,
как чары рассеялись. Неожиданно, точно пробужденный к жизни звоном стекла, дом
наполнился звуками и движением. Где-то наверху открылась дверь, и оттуда вместе
с санитарным шумом спускаемой воды донесся пронзительный голос Фила; маленькие
ножки мягко затопали по ковру коридора, потом застучали, как копытца, по дубовым
ступеням. В то же мгновение дверь быстро распахнулась, и в холле появилась
колоссальная фигура старой горничной Добс.
- Как! Миссис Элинор? А я и не слышала...
Маленький Фил выбежал на последний марш лестницы. При виде родителей он громко
вскрикнул; он побежал еще быстрей; он почти скользил со ступеньки на ступеньку.
- Тише, тише! - беспокойно закричала его мать и побежала к нему навстречу.
- Тише! - как эхо отозвалась мисс Фулкс, поспешно спускаясь с лестницы позади
Фила. И неожиданно из гостиной, выходившей в сад, появилась миссис Бидлэйк -
белая и молчаливая, с развевающейся вуалью, как величавый призрак. В маленькой
корзиночке она несла букет только что срезанных тюльпанов; садовые ножницы
болтались на желтой ленте. За ней с лаем следовал Т'анг III. Поднялся шум,
потому что все говорили разом, обнимались и жали друг другу руки. В приветствиях
миссис Бидлэйк была величественность ритуала, торжественная грация древнего
священного танца. Мисс Фулкс извивалась от смущения и волнения, стояла то на
одной ноге, то на другой, принимала позы модных картинок и манекенов и время от
времени пронзительно смеялась. Здороваясь с Филипом, она извивалась так
отчаянно, что едва не потеряла равновесия.
"Бедная девушка! - подумала Элинор в промежутке между вопросами и ответами. -
Вот уж кому действительно необходимо замуж! Сейчас это еще заметней, чем когда
мы уезжали!"
- Но как он вырос! - сказала она вслух. - И как изменился! - Она отодвинула
ребенка на расстояние вытянутой руки жестом знатока, рассматривающего картину. -
Раньше он был вылитый Фил. А теперь... - Она покачала головой. Теперь широкое
лицо удлинилось, короткий прямой носик (смешная "пуговка" Филипа, над которой
она всегда смеялась и которую так любила) стал тоньше, и на нем появилась
маленькая горбинка, волосы потемнели. - Теперь он очень похож на Уолтера.
Правда, мама? - Миссис Бидлэйк рассеянно кивнула, - А когда он смеется, он попрежнему
очень похож на Фила.
- А что вы мне привезли? - спросил маленький Фил с беспокойством. Когда люди
уезжали и потом возвращались, они всегда привозили ему что-нибудь. - Где мои
подарки?
- Что за вопрос! - ужаснулась мисс Фулкс, краснея от стыда и извиваясь.
Но Элинор и Фил только рассмеялись.
- Когда он серьезен, он совсем как Уолтер, - сказала Элинор.
- Или как ты. - Филип переводил взгляд с сына на жену.
- Не успели папа и мама приехать, а ты уже спрашиваешь о подарках! - упрекала
мисс Фулкс.
- Гадкая! - ответил мальчик и откинул голову назад с сердитым и гордым
выражением.
Элинор едва удержалась от смеха. Когда Фил вскинул подбородок, это движение было
пародией на надменную манеру старого мистера Куорлза. На мгновение мальчик
превратился в ее свекра, в крошечную карикатуру ее нелепого и жалкого свекра.
Это было комично и вместе с тем все это было очень серьезно. Ей хотелось
рассмеяться, и в то же время она с угнетающей ясностью увидела перед собой тайну
и сложность жизни, пугающую загадку будущего. Перед ней ее ребенок, но в то же
время в нем Филип, в нем она сама, в нем Уолтер, ее отец, ее мать, а теперь,
когда он поднял подбородок, в нем неожиданно проступил жалкий мистер Куорлз. И в
нем могут быть сотни других людей. Могут быть? Они есть в нем. В нем тетки и
двоюродные сестры, с которыми она почти никогда не виделась; деды и бабки,
которых она знала в детстве, а теперь совершенно забыла; предки, умершие давнымдавно,
и так до начала времен. Целая толпа чужих людей населяла и формировала
это маленькое тело, жила в этом мозгу и управляла его желаниями, диктовала ему
мысли - и еще будет диктовать и еще будет управлять. Фил, маленький Фил - это
имя было абстракцией, условным обозначением, вроде имени "Франция" или "Англия",
именем целого коллектива, вечно меняющегося, состоящего из бесконечного
количества людей, рождавшихся, живших и умиравших внутри его, как рождаются и
умирают жители страны, составляющие одно целое - народ, к которому они
принадлежат. Она посмотрела на ребенка с каким-то ужасом. Какая огромная
ответственность!
- Это корыстная любовь! - не унималась мисс Фулкс. - И ты не должен называть
меня "гадкой".
Элинор тихонько вздохнула, усилием воли вывела себя из задумчивости и, взяв
мальчика на руки, прижала его к груди.
- Ничего, - сказала она, обращаясь наполовину к мисс Фулкс, наполовину к самой
себе. - Ничего. - Она поцеловала сына.
Филип посмотрел на часы.
- Пожалуй, надо бы пойти и привести себя в порядок перед ленчем, - сказал он. Он
был очень пунктуален.
- Но сначала, - сказала Элинор, считавшая, что не человек для ленча, а ленч для
человека, - сначала мы просто-таки обязаны зайти на кухню и поздороваться с
миссис Инмэн. Если мы не пойдем, она нам не простит такой обиды. Вперед. - Все
еще держа на руках маленького Фила, она прошла через столовую. Чем дальше они
шли, тем сильней становился запах жареной утки.
Чувствуя себя неловко от сознания собственной непунктуальности и оттого, что ему
придется, хотя бы и при посредничестве Элинор, разговаривать с туземцами кухни,
Филип неохотно последовал за ней.
За ленчем маленький Фил отпраздновал приезд родителей невыносимым поведением.
- Он слишком разволновался, - повторяла бедная мисс Фулкс, стараясь оправдать
ребенка, а тем самым и себя. Она готова была заплакать. - Вы увидите, миссис
Куорлз, какой он будет, когда привыкнет к вам, - говорила она, обращаясь к
Элинор. - Вы увидите: он бывает таким ангелом. Это от волнения.
Она так полюбила своего воспитанника, что его победы и поражения, его
добродетели и пороки заставляли ее торжествовать или сетовать, испытывать
удовлетворение или стыд, точно это были ее собственные победы и поражения,
добродетели и пороки. Кроме того, здесь была затронута ее профессиональная
гордость. Все эти месяцы ответственность за него лежала на ней одной; она учила
его, как нужно вести себя в обществе, и объясняла, почему треугольник Индии
окрашен на карте в малиновый цвет; она сделала, сформировала его. И теперь,
когда предмет ее нежнейшей любви, продукт ее опытности и терпения кричал за
столом, выплевывал непрожеванную пищу и разливал воду, мисс Фулкс не только
краснела от стыда, точно это она сама кричала, плевалась и проливала воду, но
испытывала то унизительное чувство, которое переживает фокусник, когда его
тщательно подготовленный трюк не удается при публике, или изобретатель, когда
его идеальная летательная машина решительно отказывается подняться с земли.
- Ничего, - утешала ее Элинор, - этого следовало ожидать. - Ей было искренне
жаль бедную девушку. Она посмотрела на своего сына. Он кричит, а она думала, что
к их приезду он станет совсем другим, совсем взрослым и разумным существом.
Сердце у нее упало. Она любила его, но дети невыносимы, просто невыносимы. А он
все еще дитя. - Слушай, Фил, - строго сказала она, - перестань сейчас же. Ешь
без разговоров.
Мальчик заорал еще громче. Он очень хотел бы вести себя хорошо, но он не мог
остановиться и перестать вести себя плохо. Он сам привел себя в то состояние,
когда человеку все становится противным и он против всего бунтует; а теперь это
было сильней его самого. Даже если бы он захотел, он не мог бы вернуться к
прежнему настроению. К тому же он никогда не любил жареной утки; а теперь, после
того как он добрых пять минут думал о жареной утке с отвращением и ужасом, он
просто ненавидел ее. Его действительно тошнило от ее вида, запаха и вкуса.
Между тем миссис Бидлэйк пребывала в метафизическом спокойствии. Ее душа
неуклонно плыла, как большой корабль по волнующемуся морю или, вернее, как
воздушный шар, парящий высоко над водами в спокойном и безветренном мире
фантазии. Она говорила с Филипом о буддизме. (У миссис Бидлэйк было особое
пристрастие к буддизму.) При первых воплях она даже не поинтересовалась узнать,
в чем дело, и только возвысила голос, чтобы его можно было расслышать среди
этого шума. Но вопли не прекращались. Миссис Бидлэйк замолкла и закрыла глаза. В
красноватой темноте, наполнявшей ее закрытые глаза, скрестив ноги, сидел
безмятежный и золотой Будда; его окружали жрецы в желтых мантиях, сидевшие в той
же позе, что и он, погруженные в экстаз созерцания.
- Майя, - сказала она со вздохом, точно обращаясь к самой себе, - Майя - вечная
иллюзия. - Она открыла глаза. - Утка, правда, жестковата, - обратилась она к
Элинор и мисс Фулкс, которые безуспешно пытались уговорить ребенка.
Маленький Фил жадно ухватился за этот предлог.
- Она жесткая, - заревел он, отталкивая вилку, на которой мисс Фулкс, чьи руки
дрожали от сильных переживаний, протягивала ему ломтик жареной утки и половину
молодой картофелины.
Миссис Бидлэйк снова на миг закрыла глаза, потом повернулась к Филипу, продолжая
обсуждать "Восемь путей к совершенству".
В этот вечер Филип сделал довольно большую запись в своем дневнике, куда он
заносил без всякого порядка мысли и события, разговоры, виденное и слышанное за
день. Страница была озаглавлена: "Кухня в старом доме".
Изобразить ее довольно легко. Тюдоровские оконницы, отражающиеся в донышках
развешанных на стенах медных кастрюль. Массивная черная плита, отделанная
блестящей сталью, огонь, вырывающийся из-под полузакрытых конфорок. Ящики с
резедой на окнах. Жирный кастрированный кот огненного цвета, дремлющий в корзине
возле шкафа. Кухонный стол, такой истертый временем и постоянным отскребыванием,
что прожилки дерева выступают на нем, точно какой-то гравер изготовил клише
отпечатка гигантского пальца. Балки низкого потолка. Темные буковые стулья.
Тесто, раскатываемое на столе. Запах стряпни. Наклонный столб солнечного света и
толкущиеся в нем пылинки. И наконец, старая миссис Инмэн, кухарка: маленькая,
хрупкая, неукротимая, творец стольких тысяч обедов! Отделать немножко - и
картина готова. Но мне этого мало. Зарисовать кухню во времени, а не только в
пространстве: намеком раскрыть ее значение в космосе человека. Я нишу одну
фразу: "Лето за летом, с тех времен, когда Шекспир был мальчишкой, и до сих пор,
десять поколений кухарок пользовались инфракрасными лучами, чтобы разбить
молекулы протеина в насаженных на вертел утках. ("Мне - смерть, тебе -
бессмертье суждено" и т. д.) Одна фраза - и вот уже я погружен в историю,
искусство и все науки. Вся история вселенной заключена в любой ее части.
Внимательный глаз, заглядывая в любой предмет, видит сквозь него, как через
окошко, весь космос. Запах утки, жарящейся на старой кухне; сделай его
прозрачным - и ты увидишь все, от спиральных туманностей до музыки Моцарта и
стигматов святого Франциска Ассизского.
Задача художника - в том, чтобы выбрать те точки, которые он хочет сделать
прозрачными, выбрать их так, чтобы позади близких и знакомых нам предметов
открылись только те перспективы, которые наиболее существенны для человека. Но
во всех случаях предметы, видимые в конце перспективы, должны быть достаточно
странными, чтобы обыденное казалось фантастическим и таинственным. Вопрос: можно
ли достичь этого, не впадая в педантизм и не развертывая вещь, которую пишешь,
до бесконечности? Над этим нужно подумать как следует.
А пока что - как чудесна кухня! Как дружелюбны ее обитатели! Миссис Инмэн служит
здесь с рождения Элинор. Красивая, прекрасно сохранившаяся старуха. И какое
спокойствие, какой аристократически-повелительный тон! Тот, кто был
неограниченным владыкой над всем, за чем он присматривает, поневоле приобретает
царственный вид, даже если то, за чем он присматривает, всего лишь кухня. А
кроме того, есть еще Добс, горничная. Добс появилась в доме недавно - незадолго
до войны. Персонаж из Рабле. Шести футов ростом и соответственной толщины. В
этом огромном теле живет дух Гаргантюа. Какой полнокровный юмор, какая жажда
жизни, какие анекдоты, какой громогласный хохот! Хохот Добс внушает почти ужас.
А когда мы зашли в кладовую, я заметил на полке шкафа зеленую склянку с
пилюлями. Но какими пилюлями! Такими, какие дают лошадям, вводя их в горло с
помощью резиновой кишки. Какое гомерическое несварение желудка должно быть у
того, кто их принимает!
Кухня хороша; но и гостиная не хуже. Возвращаясь с прогулки, мы застали там
викария с женой, которые за чашкой чая разговаривали об Искусстве. Да, об
искусстве. Потому что это был их первый визит после посещения Академии.
Это ежегодный обряд. Каждый год на следующий день после торжественного открытия
они садятся в поезд восемь пятьдесят две и воздают искусству тот долг, который
воздает ему даже религия. Официальная религия официальному искусству. Они
обходят все уголки выставочного помещения, испещряя каталог замечаниями,
юмористическими там, где допустим юмор: мистер Трюби (похожий на Ноя из
игрушечного ковчега) принадлежит к тому разряду веселых священнослужителей,
которые при всяком удобном случае отпускают шутки, стараясь показать, что черное
облачение и пасторский воротничок не мешают им быть "добрыми малыми", "славными
парнями" и т. п.
Хорошенькая и пухленькая миссис Трюби менее громогласна, чем ее супруг; она -
как раз то, что состоятельные обыватели, читающие "Панч", называли бы "доброй и
веселой душой": она способна невинно развлекаться и все время отпускает шутливые
замечания. Я смотрел и слушал как зачарованный, пока Элинор заставляла их
говорить о приходе и об Академии. У меня было такое чувство, точно я Фабр,
наблюдающий жизнь жесткокрылых. Изредка чья-нибудь реплика достигала
противоположной стороны духовной пропасти, отделяющей мать Элинор от внешнего
мира, выводила ее из задумчивости и вызывала с ее стороны какую-нибудь
неожиданную реакцию. Невозмутимо, тоном оракула, с серьезностью, которая
казалась почти устрашающей рядом с шутливыми замечаниями четы Трюби, она
подавала голос из другого мира. А за окнами - зеленый цветущий сад. У старого
Стокса, садовника, длинная борода, и он похож на Старца Время. Бледно-голубое
небо. Щебечут птицы. Как здесь хорошо! Нужно было объехать весь земной шар,
чтобы понять, как здесь хорошо. Почему бы не остаться? Не пустить корни? Но
корни - это цепи. Я боюсь потерять свободу. Быть свободным, не связанным ничем,
никакой собственностью, делать, что хочешь, ехать, куда взбредет на ум, - это
хорошо. Но и здесь хорошо. Может быть, даже лучше! Чтобы получить свободу,
приходится что-нибудь приносить в жертву: дом, миссис Инмэн, Добс,
жизнерадостных Трюби из прихода, тюльпаны в саду и все то, что значат эти вещи и
люди. Приносишь в жертву что-то ради того, чтобы получить нечто большее: знание,
понимание, большую интенсивность жизни. Большее ли? Иногда я в этом сомневаюсь.
Лорд Эдвард и его брат совершали прогулку по Гаттенденскому парку. Лорд Эдвард
шел пешком, пятый маркиз ехал в колясочке для инвалидов, которую вез большой
серый осел. Маркиз был калекой. "Что, к счастью, не мешает движению мыслей", -
любил он говорить. И мысль его двигалась всю его жизнь то туда, то сюда по самым
запутанным дорожкам. Серый осел медленно брел по парку. Впереди братьев и позади
простиралась знаменитая гаттенденская аллея. Впереди, на расстоянии одной мили,
стояла копия колонны Траяна из портлендского камня, увенчанная бронзовой статуей
первого маркиза; на пьедестале была надпись крупными буквами, в которой
перечислялись заслуги, дававшие ему право на неувядаемую славу. Он был, кроме
всего прочего, вице-королем Ирландии и отцом научного земледелия. В другом конце
аллеи, тоже на расстоянии одной мили, возвышались фантастические башни и башенки
Гаттенденского замка, построенного для второго маркиза Джеймсом Уайеттом в
псевдоготическом стиле Строберри-Хилла и имевшего более средневековый вид, чем
любая подлинная средневековая постройка. Маркиз жил в Гаттендене постоянно.
Нельзя сказать, чтобы замок и окружающие ландшафты особенно нравились ему. Он
едва замечал их. Когда он не читал, он думал о прочитанном: мир явлений, как он
любил вслед за Платоном называть видимую и осязаемую реальность, не инт
...Закладка в соц.сетях
