Жанр: Научная фантастика
Подземная непогода
...ала небольшую территорию, ближайшие окрестности
острова.
- Ну и напрасно! - сказал Яковлев сердито. - Вот вы ученый с
кругозором, а в вас сидит кустарь, старатель. Напали на жилу и бережете
для себя. Почему не написали мне: дескать одна, не успеваю. На любой
пароход, который заходит в Петропавловск, я могу посадить человека с вашим
аппаратом. Пароходы от нас идут по всему свету. Через два года вы будете
знать все океаны. Вам же самой интереснее в большом деле работать, не на
узком участочке. Надо выходить на простор.
Елена взглянула на Яковлева подозрительно. Каким образом этот человек
угадал ее студенческие мечты? Да, да, было время - она мечтала о просторе.
А что нашла? Сначала Тартакова с его стильной мебелью, потом
наблюдательный пункт на отдаленном острове. Больших дел не было. Она
затаила горечь, но примирилась. И тут этот наивный человек толкует ей о
просторах. Поверить ему? А к чему? Разочарование будет еще горше.
- Я человек маленький, - сказала она. - Просторы не по моей
специальности...
Яковлев долго обдумывал ответ.
- Ага; понял! - воскликнул он оживленно. - Видал я такого, как вы,
приезжал к нам на Камчатку. Когда он был студентом, учили его рисовать
дворцы, а как кончил - поручили проект трансформаторной будки. Ну вот,
человек пал духом. Ноет, жалуется: "Искусство умерло". Пишет заявление:
"Отпустите меня. Я специалист по большим объектам". Неверно. Нет
специалистов по большим объектам. Большие мы поручаем тому, кто малые
строит лучше всех. Тут дело в человеке, а не в дипломе. Я с вами не
попусту болтаю. Мне Грибов говорил: "Из подводных глубинометристов
Кравченко - лучшая". Ах, вы лучшая? Так милости просим на простор. А пока
были средней, вам еще следовало на прежнем месте доучиваться.
У Елены горели глаза и щеки. Куда девалась испуганная женщина,
мечтавшая о бегстве? Ей хотелось немедленно взяться за новую работу.
- Но нужны специальные пароходы, - сказала она. - Когда качает, нельзя
заниматься съемкой. На "Аяне" и "Алдане" есть подводные камеры?
- Особых пароходов с камерами я вам не обещаю. Надо приспосабливаться к
обычным. Не каждый же день качает.
Елена тут же согласилась:
- Можно и приспособиться. Я вела съемку с пограничного катера и с
подводной лодки.
- Ну вот, видите! А я еще вам о смелости рассказывал.
Но здесь беседу прервал летчик: он прислал записку. Яковлев прочел и
повернулся к Елене:
- Сейчас вам придется проявить смелость.
В записке было написано: "Аян" под нами. Сесть на палубу не смогу -
пляшет. Как будете спускать пассажирку?"
Яковлев открыл люк. Елена увидела судно. Оно казалось игрушечной
лодочкой, прыгающей на волнах. Тяжелые валы играли с "Аяном", то поднимали
на свои могучие хребты, то стряхивали в низины.
Вертолет снижался. Вскоре можно было различить людей на тускло
освещенной палубе.
- Эй, кто там? - крикнул Яковлев. - Капитан Ховрин здесь?
Широкоплечий моряк густым басом крикнул в рупор:
- Я капитан Ховрин! Это вы, Иван Гаврилович?
- Да, я! Прилетел узнать, что вы сделали с глубинометристом.
Капитан развел руками, в громовом голосе его послышались смущенные
нотки:
- Виноват, не уберегли глубинометриста, товарищ Яковлев.
- Да что такое с ним? За борт упал?
- Очень легко могло быть. Человек он сухопутный, непривычный. Вышел из
рубки, тут волна. Захлестнуло его, сшибло и понесло. Об мачту головой
ударился, без памяти сейчас.
- Так вы уложите его как следует. Ведь это может быть сотрясение мозга.
Лед есть у вас?
- Мы снесли уже в каюту. У нас фельдшер, он хлопочет.
- Слушайте меня, капитан. Я привез глубинометриста. Берегите его как
зеницу ока, держите обеими руками. Это способный ученый и хорошая девушка
притом. Отвечаете мне за нее должностью и головой. Как вы будете принимать
ее, на брезент?
Весь этот разговор происходил довольно странно. Вертолет висел в
воздухе, а под ним металась палуба судна. Волны относили ее то вправо, то
влево, начало фразы доносилось с одной стороны, конец - с противоположной.
- На самом деле, сесть на палубу нельзя, - сказал Яковлев Елене. -
Суденышко маленькое, мачты так и чертят, можно винтом задеть, тогда
вертолету конец. И нам всем и тем, кто на палубе.
Он выбросил из люка гибкую лестницу. Конец ее приподняло ветром и
заполоскало. Лестница пронеслась над палубой и на секунду оказалась над
волнами.
- Коротка, - заметил Яковлев. - Надо будет прыгать с нее на брезент.
Вот они уже натягивают. Это не страшно, в цирке именно так страхуют.
Только не промахнитесь!
Елена заглянула в люк и отшатнулась.
- Нет, я не смогу! Я шагу не ступлю... Свалюсь в воду обязательно.
- Давайте, я тогда спущусь первый, а вы за мной. Спрыгнем вместе,
вдвоем веселее!
- Нет, нет! Я упаду сразу... У меня голова кружится... - Елена закрыла
глаза.
- Если голова кружится, это худо. - Яковлев в некотором замешательстве
посмотрел в люк, потом на Елену, обвел глазами каюту и вдруг улыбнулся: -
Придумал! Лезьте сюда, в спальный мешок! Сейчас мы вас спустим лучше, чем
на лифте. Обвяжитесь канатом! Нет, вы плохо завязываете, лучше я сам.
Теперь снаружи, теперь еще раз. Еще тут проденем для верности.
- Только не завязывайте голову! Я смотреть хочу... - сказала Елена,
покорившись своей участи.
Через несколько минут она уже качалась в воздухе под вертолетом.
Глядеть вниз было очень страшно. Палуба все так же плясала и металась,
внизу оказывались то постройки, то брезент, то черная жадная вода. Летчику
никак не удавалось удерживать вертолет над судном. И чем ниже, тем сильнее
казались размахи, тем быстрее мелькали предметы.
Но вот сильные руки схватили ее. Канат натянулся. Сверху донесся голос
Яковлева:
- Держите? Отпускаю канат!
Моряки поняли приказ Яковлева буквально. Елену понесли по палубе на
руках, на руках спустили по узкому трапу. И когда в трюме, освободившись
от пут, она встала на собственные ноги, к ней приставили двух матросов,
которые вежливо поддерживали ее.
- А то разобьете голову, а нам отвечать, - сказал капитан.
Впрочем, поддержка была необходима. В трюме качало не так сильно, как
на палубе, но для непривычной Елены слишком сильно. Стены то убегали, то
опрокидывались на нее, пол ходил ходуном. Елена чувствовала себя как на
качелях.
- Товарищи, но сегодня же здесь нельзя работать! - сказала она. - А где
ваша камера?
Капитан кашлянул с сомнением:
- Камера подводная, гражданочка. Ее небезопасно спускать. Качка велика,
может канат лопнуть. Мне товарищ Яковлев приказал вас беречь.
Но Елена после головоломного спуска в спальном мешке чувствовала себя
на все способной. Ведь она была молодцом: не вскрикивала, не упиралась, не
бледнела.
- Я прилетела сюда, чтобы работать, а не беречься! - возразила она
запальчиво. - Готовьте камеру.
Камеру спускали на канате из специального помещения в трюме на глубину,
где не чувствовалась качка. Внутри было тесно и неудобно. Стоять здесь мог
только один человек, упираясь головой в потолок. Шарообразные стальные
стены камеры усиливали звук, малейший толчок отдавался грохочущим ударом.
В начале спуска камера задела за киль; послышался такой грохот, как будто
стенка лопнула. Потом размахи стали меньше, звуки глуше, наконец наступил
полный покой и тишина... И эта тишина показалась Елене страшнее всего. Она
вспомнила, как тонки стальные стенки, как велика толща темной воды над
головой. А что, если канат оборвался? Ведь капитан предупреждал, что качка
слишком сильна. Может быть, она уже опускается на дно? Глубина здесь около
семи километров. Примерно на пятом километре камера будет раздавлена.
Первая же капля, вырвавшаяся из первой трещинки под давлением в пятьсот
атмосфер, прострелит ее, как пуля. И она совсем одна! Хоть бы один человек
был рядом! Хоть бы голос услышать, хоть бы руку пожать, тогда не так
страшно. Пусть был бы здесь аспирант... Нет, он мягкий... ему самому нужна
поддержка. Лучше такой, как Виктор, вечно озабоченный, как бы не
сплоховать, как бы вести себя образцово. А еще лучше - Яковлев, человек,
который точнее всех знает, кому и когда выходить на простор, когда быть
осторожным и когда отважным.
Но здесь телефонная трубка захрипела, послышался бас Ховрина.
- Пятьдесят метров. Не хватит ли? - спросил он.
- Нет, покачивает еще, спускайте до отказа.
- У нас канат на сто метров. Но до отказа нельзя - лопнет.
- Спускайте на восемьдесят.
- Яковлев справлялся о вас по радио. Он уже на пути в Петропавловск.
Желает успеха. Велел передать, что он еще хочет продолжить разговор...
Елена почувствовала прилив сил. Приятно, что Яковлев не забывает о ней.
Да, да, впереди еще много хорошего. И разговор о просторах будет
продолжен...
Ховрин замолк, но голоса доносились из трубки. Кто-то отсчитывал:
"шестьдесят... шестьдесят пять... семьдесят..." Потом послышался тоненький
писк радиотелеграфных сигналов, бесконечные вопросы:
- Камчатка, вы слышите меня? Дайте штаб. Штаб? Говорит "Аян". Кто в
штабе? Вызывайте Москву.
Связывались долго, но под конец в трубке зазвучал бесконечно далекий,
чуть слышный голос Грибова.
- Москва слушает! - сказал он. - Грибов у провода. Вы говорите, "Аян"
приступает к съемке? Очень хорошо. Пусть берет весь район к югу от
Таналашки. "Алдан" будет работать западнее.
- Приступаю к съемке, - отозвалась Елена; она уже настроила аппарат. -
Записывайте: квадрат двадцать шесть, наклон луча вертикальный. Первое
отражение шесть девятьсот. Это глубина океана. Второе отражение... Вы
слышите? Повторяю: квадрат двадцать шесть, два - шесть... Не поняли?
Дмитрий, Валентина, Анна, Шапка, Ефим, Сергей, Тимофей, мягкий знак...
Нет, она была не одинока! Просто она вышла на передний край. Но за
спиной стояли люди. Радисты внимательно ловили каждую цифру, старательно
выстукивали про Сергея, Тимофея и мягкий знак. В Москве телеграфистки
читали вслух имена. Тотчас же техники, хмуря брови, начинали считать на
линейках. Они считали одновременно, чтобы проверять друг друга, потом
называли результат. Чертежница ставила точку на карте, и все предсказатели
придвигались ближе, чтобы разобрать цифры.
"Опять зеленый..." - говорил кто-нибудь из них.
Это означало, что зону нужно красить не черным, не красным цветом
опасности, а только зеленым - некоторый излишек напряжения, почти
безопасный.
Сама Елена не видела этой карты, но ведь она была не рядовым
глубинометристом и могла сама представлять по цифрам примерные итоги. Она
понимала, что самое страшное прошло, под землей установилось временное
равновесие. Но, не доверяя себе, она переспрашивала:
- Что же у нас получается?
А получалось хорошо. Выступ номер шесть исчез, он был раздавлен.
Таналашкинская плита съехала и легла на широкое, прочное ложе. Надо было
еще выяснить, как лежит ее восточный край, самый дальний. Очаг исчез.
Теперь здесь была не очень опасная зона повышенного напряжения - зеленое
пятно.
Так продолжалось это замечательное совещание, где председатель
находился в Москве, а основной докладчик - в Тихом океане, на глубине
восьмидесяти метров. Совещание обсуждало цифры, а докладчик диктовал их
одну за другой. Елена была возбуждена, забыла об опасности и усталости.
Съемка требовала точности и внимания. Нужно было не терять времени и
вместе с тем не спешить, правильно установить аппарат, подогнать уровни,
точно вести измерение.
В Москве солнце уже клонилось к закату, а в Тихом океане горизонт стал
сероватым и темное небо отделилось от черной воды, когда капитан Ховрин
сказал Елене:
- Надо вам подниматься, товарищ. Канат перетирается. Одна нитка
порвана. Боюсь, как бы не было беды.
А судно как раз подходило к восточному краю острова, где еще могли быть
красные и черные пятна.
- Примите меры, - ответила Елена. - Я не кончила съемку.
- Я запрошу штаб, они разрешат подъем, - настаивал капитан.
- А я не разрешаю запрашивать штаб! Укрепляйте канат как хотите. Съемка
должна быть закончена.
И она продолжала диктовать:
- Три-семь. Тимофей, Роман, Иван...
В семь часов вечера по московскому времени Грибов положил свою линейку
в футляр и сказал Карповичу:
- Распорядитесь передать радиограмму: "Опасности нет. Будут еще
небольшие толчки. О сроках сообщим особо. Землетрясение исчерпало себя,
можно не тревожиться. Передайте мою благодарность всем сотрудникам".
Ничего не добавив больше, он ушел домой один, ушел неторопливым шагом
человека, сделавшего свое дело. Он, полководец подземной войны, выиграл
битву, разгадал замыслы врага, и враг был отбит. Приятно, когда удается
сделать как следует порученную тебе работу.
А над океаном в это время взошло солнце. Поднявшись на палубу, Елена
зажмурилась от света. Напряжение работы спало, ее пошатывало от усталости.
Моряки окружили ее со всех сторон, и каждый хотел пожать ей руку.
- Спасибо! Вы просто молодец! - сказал капитан. - Я так испугался,
когда лопнула эта проклятая нитка!
- Вы герой! - воскликнул увлекающийся помощник капитана.
И тут Елена не выдержала. Она расплакалась. Хотела удержаться, но слезы
так и катились. Она выплакивала все страхи этой тревожной ночи, все
сомнения своей тревожной жизни, плакала об ошибках и о том, что только
сейчас ее признали настоящим человеком.
Штаб получил радиограмму Грибова и передал ее по всей Камчатке.
Навьюченные мешками лошади и автомашины потянулись обратно в города,
загрохотали краны, нагружая пароходы, рыбаки отвалили от причалов,
санитары понесли больных из палаток в больницу. Ковалев взялся за рычаги
включил ток, Мовчан собрал бригаду и сказал: "Держитесь, хлопцы, Степан
уже нажимает".
Гроза прошла. Камчатка потеряла четыре дня, пережидая опасность, и
теперь спешила наверстать упущенное. Жизнь вошла в свою колею.
3
Письмо со штемпелем Вулканстроя:
"Здравствуйте, Александр Григорьевич!
Пишет вам Тася Вербина. Вы, наверно, совсем забыли меня, письма
присылаете все реже, и я узнаю о Вашей жизни только из газет. Когда беру
центральную газету, первым долгом смотрю, нет ли на последней странице
сводки: "По сведениям Бюро подземной погоды, новые толчки в Армении не
предвидятся", или же: "По сведениям Бюро подземной погоды, в период от
второго по шестое сентября ожидается землетрясение в районе Северного
Памира силою до пяти баллов". И я уже знаю, что в эти дни Вы сидите над
картой Памира, считаете, проверяете, думаете. Недавно в "Огоньке" я читала
очерк о Вашем бюро и вырезала фотоснимки. Там вы стоите у стола и смотрите
на чертеж через плечо какой-то девушки. Что это за девушка? Вы не писали
про нее ни разу. Хорошо ли она чертит? Лучше меня? Верно, после работы вы
занимаетесь с ней математикой? А потом Вы провожаете ее? Как полагается в
Москве?
Теперь напишу Вам о стройке. Работы близятся к концу. На экране
аппарата уже умещаются концы всех скважин. Все они сходятся к большой
пещере, осталось каких-нибудь полтораста метров. До самого конца бурить не
будут, подойдут поближе и взорвут все сразу шестого ноября, а седьмого
состоится торжественное открытие станции. На праздник ждем Вас
обязательно. Ведь станция выстроена по Вашему предложению. Это все помнят,
и Михаил Прокофьевич Кашин недавно говорил о Вас на летучке.
Степан Федорович кланяется Вам. Сейчас он машинист и бригадир всех
рабочих лавопровода. Я была у них недавно в забое. Ужасная жара,
температура грунта градусов семьсот пятьдесят. Через окошечко видно, что
камень светится красивым таким темно-вишневым светом. Работают все в
несгораемых костюмах, похожи на водолазов. Кругом вода, пар. Жар сгоняют
водой и забой поливают, чтобы камни трескались, тогда легче их выламывать.
Я бываю у них не так часто. В Пекле (так у нас называют лавопровод)
свой подземный разведчик, даже не техник, а геолог - Вадим Георгиевич
Тартаков. Может, Вы его знаете? Он из Москвы, был доцентом в университете.
Я боялась его сначала, потому что он очень ученый, говорит, что
Вулканстрой - для него большое падение. Он прозвал меня Эвридикой и
объяснил, что в древности была такая девушка, она попала в подземный мир,
а ее друг спустился туда, чтобы выручить ее. Но на самом деле это я
спускаюсь в Пекло выручать Вадима Георгиевича, потому что он никак не
привыкнет разбирать снимки на глаз. Я советовала ему упражняться, но он
махнул рукой и сказал, что снимки тлен; как только кончится стройка, он
уедет в Москву и никогда не возьмет аппарат в руки.
Он часто вспоминает Москву, но совсем не так, как Вы или Виктор Шатров.
По Вашим рассказам, Москва представлялась мне сплошным институтом, где в
кабинетах сидят ученые люди и задумывают новые машины, книги, проекты,
законы, чтобы всем лучше жилось. А Вадим Георгиевич пересчитывает
рестораны, где подают мороженое в горячих сливках, и комиссионные
магазины, и залы для танцев, объясняет, где можно достать ковры, где
редкие книги, где старинный фарфор. У него получается, что в Москве никто
не занимается делом, а все рыщут по магазинам и думают, как бы обставить
свою квартиру.
Мне очень хочется знать, какая же Москва всамделишная. Скоро у нас
кончается стройка и все разъедутся. Меня зовут и на Курильские острова, и
в Петропавловск, и здесь тоже можно остаться, потому что за Горелой сопкой
надо следить, проверять, что там творится внутри. Но останусь ли я или
уеду куда-нибудь, это зависит от одного человека.
Приезжайте обязательно, Александр Григорьевич. Если приедете
заблаговременно, не в самую последнюю минуту, я постараюсь взять отпуск,
чтобы встретить Вас. Возьмите с собой шубу потеплее, в этом году у нас
ранняя зима.
Остаюсь помнящая Вас всегда - Таисия Вербина.
Вулканоград, 11 октября".
Второго ноября к вечеру Ковалев дал задний ход и отвел комбайн от
пышущего жаром светящегося забоя. Работа была кончена. Последние метры
туннеля следовало пробить уже после того, как наверх будут выпущены газы и
давление в центральной камере упадет.
А Мовчан еще работал. Мовчан отстал на целых три дня. Это были самые
позорные дни в его жизни. Подумать только: стройка ждет, пока он кончит!
Мовчан не ел, не спал, издергался сам и измучил рабочих. Но ведь скважину
нельзя было провести так же быстро, как на чертеже.
Между тем Вулканоград готовился к празднику. На домах вывешивались
флаги, портреты, украшенные хвоей и яркими лентами. Красные полотнища
рдели на фоне одноцветного, как фотография, зимнего пейзажа. Монтеры
ввинчивали цветные лампочки. Седьмого ноября их должен был зажечь вулкан.
В кабинете Кашина появился новый хозяин - директор будущего
Энергокомбината. Он уже принимает гостя из Министерства электростанций.
Разложив на столе цветные диаграммы, директор водит по столбикам
авторучкой и говорит с возмущением:
- Смотрите на цифры. Где у меня резерв? На горе двенадцать турбин, по
сто тысяч киловатт каждая. Я снабжаю Петропавловск, районы, рыбный
комбинат, леспромхозы с лесокосилками, завод "Электроцинк",
Камчаталюминий. Сто тысяч киловатт даю на освоение следующего вулкана, а
теперь еще - передача в Магадан. А нужды города? А на эксплуатацию вулкана
по законным нормам? Где вы нашли остатки? Считайте сами! - И в голосе его
раздраженное недоумение: рвут энергию, грабят, ничего не оставили!
У директора свои хозяйственные заботы, у Кашина - свои строительные.
После седьмого ноября их будет совсем немного, но сегодня Кашин не отходит
от видеофона. То и дело слышится:
- Покажите, что у вас там в правом углу... А в левом?.. Отодвиньтесь,
не заслоняйте... А кто вывезет этот мусор? На праздник оставляете?
Возьмите машины, и чтоб через час все было убрано!
Он крутит ручку видеофона, на экране мелькают корпуса, дома, мачты,
дороги... Все нарядное, свежевыкрашенное. Где были кучи глины - выросли
здания. Вот жилой городок, вот лаволитейный завод...
Приземистая темно-синяя машина стоит у ворот завода, очевидно, давно,
ее запорошило снегом. Шофер замерз, он то включает мотор, то выключает и
бегает вокруг, притопывая и размахивая руками. Пассажиров нет и нет. Уже
третий час, как ушли, бродят по комбинату и заговаривают со всеми
встречными. Но вот и они наконец. Один коренастый, круглоголовый, в шапке,
сдвинутой на затылок, другой тощий, сутуловатый, в шляпе и с палочкой.
- Так вы довольны нашим предсказанием, товарищ Яковлев? - спрашивает
тот, что в шляпе.
- Предсказанием мы довольны, Дмитрий Васильевич, - отвечает Яковлев, -
а землетрясением не очень, Жертв у нас, правда, не было, но кое-кого
ушибло... Мне самому в лоб камень попал, небо с овчинку показалось. И
разрушения были: засыпанные дороги, трещины в домах, смытые склады. Недели
две возились, пока восстановили. Все-таки обидно: работаешь, работаешь, и
вдруг приходит какая-то стихия и начинает распоряжаться! А когда вспоминаю
я обозы, детишек, уходящих из города, зло берет, честное слово. Кто здесь
хозяева - мы или какая-то подземная непогода? Вот с вулканом стало ясно:
мы распоряжаемся. А насчет землетрясений пока недодумано - это ваш грех,
товарищи ученые.
- Да, это верно, - соглашается Дмитриевский.
- Если вы не устали, профессор, - продолжает Яковлев, предупредительно
открывая дверцу машины, - если не очень устали, поедем в оранжереи.
- Конечно, я устал, - говорит профессор Дмитриевский, усаживаясь и
ставя палку между колен. - Но оранжереи осмотреть хочу. В моем возрасте не
стоит откладывать: можно упустить совсем. Тем более, что я ощущаю
некоторую моральную ответственность... за оранжереи и все прочее. В свое
время я поддержал проект Грибова и Кашина, исходя, так сказать, из
общефилософских соображений о поступательном ходе науки, человеческой
мысли вообще. И меня мучают угрызения совести, не поступил ли я
легкомысленно, вовлекая вас в такое трудное предприятие.
На лице профессора ни тени улыбки. Но Яковлев понимает, что старик
по-своему шутит. Сегодня, накануне полной победы, нельзя всерьез говорить
о сомнениях.
- Пусть угрызения не мучают вас, - весело говорит Яковлев. - Наша
ответственность еще больше. Вы поддержали проект, а мы его приняли. Не из
уважения к профессору Дмитриевскому, а потому, что электростанция нужна
была нам позарез, какая угодно - на воде, на угле, на вулкане... Нужды
Камчатки вызвали это строительство. Но имейте в виду, что нужды растут!
Поэтому вы, со своей стороны, подбадривайте науку. Пусть она движется
поступательно и с ускорением.
Оранжереи тянутся на много километров. Сейчас это пустые застекленные
сараи. На крышах - снег, внутри - голая, заиндевевшая земля. И странно,
почти дерзко выглядят вывески над дверями: "Бахча", "Ранние овощи",
"Вишневый сад", "Яблоки и груши" и даже "Камчатские цитрусы".
Только в одном здании зелено. Сюда уже поступает тепло от горячего
источника. В этой опытной оранжерее - густая зелень: рассада для ранних
овощей, саженцы, ожидающие, когда прогреется почва в других строениях,
даже пальмы в кадках. Здесь всегда много посетителей - ведь это
единственный зимний сад и вообще пока единственный сад в Вулканограде.
Сюда в свободное время охотно заглядывают строители погреться, подышать
ароматом зелени, вспомнить о минувшем лете, помечтать о грядущей весне
Вулканограда.
Но эти два посетителя - человек в очках и черноволосая девушка с прямым
пробором, - кажется, совсем забыли, где находятся. Вот уже час они стоят
возле кадки с лимонным деревом. За это время можно было сто раз прочитать
все, что написано на дощечке по-русски и по-латыни.
- Так много нужно рассказать вам, Александр Григорьевич, - говорит
девушка. - Я совсем изменилась, стала другим человеком. Раньше я, была
девчонкой... Что я понимала? Ровно ничего. Здесь, на стройке, я увидела
столько нового, столько интересных людей...
- Вы мне писали только про "одного" человека, - говорит Грибов с
ударением.
- Какого человека?
- От которого зависит ваш отъезд.
Тася улыбается:
- Ну, он-то здесь ни при чем!
- Кто же он?
У Таси замирает сердце. Наступает очень важная, возможно самая важная
минута в ее жизни. В душе у девушки смятение. Ей хочется крикнуть: "Только
не сейчас. Я спешу на работу, нельзя говорить об этом на ходу. Отложим на
седьмое..."
- Я хочу знать, кто он, Тася... Не увиливайте!
- Вы...
- Тася, один человек давно решил. Ты едешь с ним в Москву завтра...
нет, не завтра, но сразу после торжества... Восьмого утром.
- Пустите меня, уже поздно, мне нужно на работу. Мы поговорим еще...
Потом...
- Конечно, поговорим. Нарочно поедем в поезде. Две недели в пути. Никто
не будет мешать, наговоримся досыта.
- Я бегу, до свиданья!
- До свиданья, Тасенька!
- Вы с ума сошли! На нас смотрят!
Нет, никто не видит поцелуя. И та пара, что стоит у соседней пальмы,
загораживая Тасе путь к выходу, тоже занята своим разговором.
- С тобой из моего дома ушло счастье, - говорит Тартаков. - Я потерял
покой, я бродил под окнами твоей матери, я ждал у трамвайной остановки,
писал, ты не отвечала на письма... Потом я узнал, что ты на Камчатке.
Бросил все и поехал за тобой. Но Камчатка велика. Только сегодня мы
встретились в первый раз.
- Я была на Котиковых островах. Живу там третий год по
...Поділитися у соцмережах
