Жанр: Научная фантастика
Подземная непогода
...не
готовилась.
- Если можно, отложим, - сказала она и на следующий день. - Вы мне дали
большую работу.
Грибов был не слишком наблюдателен в житейских делах, но это упорное
отнекивание удивило его. До сих пор Тася находила время для любых
поручений. Он стал присматриваться. Ему показалось, что Тася избегает его,
старается не оставаться с ним наедине.
- И вот сейчас, увидев, что Тася отдаляется, Грибов почувствовал, что
она необходима ему, что вся его жизнь потеряет смысл, если он не будет
видеть восхищенных глаз, прямого пробора на головке, склонившейся над
тетрадью, если не сможет рассказать Тасе о новом Грибове, который
сформировался за последний месяц.
И с решительностью начальника, привыкшего распоряжаться, Грибов сказал
Тасе:
- Сегодня я сам пойду на почту. Если есть телеграмма из Москвы, я тут
же напишу ответ. Проводите меня, я плохо помню дорогу.
Они вышли, когда уже темнело. Над пышными сугробами по темно-синему
небу плыл латунный месяц. В лесу потрескивали сучья, скрипел снег под
лыжами. Тишина, безлюдье - самая подходящая обстановка, чтобы объясняться.
Но Тася, видимо, избегала объяснений. Она завладела лыжней и задала
темп. Грибов с трудом поспевал за ней. Гонка продолжалась километров пять,
почти до самой реки, но здесь Грибов упал на косогоре. Тася задержалась,
чтобы помочь ему. Они перекинулись несколькими словами, и разговор сам
собой набрел на больную тему.
- Завтра вам придется помочь Катерине Васильевне, - сказал Грибов. - У
нее сейчас двойная нагрузка: она и химик и геолог.
- А почему она работает за Петра Ивановича? - спросила Тася.
- Вы же знаете Петра Ивановича. Он милейший человек, но ненадежный:
устанет и бросит дело на полпути. Да Катерина Васильевна и сама не хочет
его нагружать. Любит его, вот и бережет.
- Не понимаю я такого чувства, - сказала Тася. - Любовь - это
восхищение. А тут всего понемножку: кусочек привязанности, кусочек
привычки, кусочек жалости...
- Вы, Тася, бессердечная. А если человек болен? Муж у вас заболеет - вы
его разлюбите?
- Если болен - не виноват. Но вы сказали "ненадежный", это совсем
другое.
Грибов опустил голову. Он понял, что Тася говорит не о Спицыне. Это он,
Грибов, оказался ненадежным человеком в критические дни. И хотя потом он
поправился, пошел со всеми в ногу, Тася запомнила: это тот, кто теряет
равнение.
Грибов был задет за живое.
- А что особенного в Катерине Васильевне? - воскликнул он. - У Петра
Ивановича свои недостатки, у нее свои. Женщина как женщина, хороший
работник... На Камчатке таких тысячи.
И Тася поняла, что речь идет о ней.
- Ну и пусть, - сказала она упавшим голосом. - Сердцу не прикажешь. Оно
тянется к самому лучшему...
Они смотрели в разные стороны, и обоим было горько, как будто произошло
что-то непоправимое, порвалось надорванное, то, что еще можно было
связать.
- Гордая вы, Тася... Многого требуете...
Тася, отвернувшись, махнула рукой:
- Почта там! - показала она. - Идите через реку наискось, на те огни,
что на холме. А мне на другой конец деревни... Прощайте.
Она скользнула по скату. Стоя наверху, Грибов следил, как удаляется
плотная фигурка. Она таяла в сумраке, и сердце Грибова щемило, как будто
Тася уходила навсегда. Столько неожиданного открылось в ней за последнее
время! Была робкая ученица, молитвенно влюбленная, краснеющая. И вдруг эта
тихоня режет горькую правду ему в глаза. Вдруг у этой скромницы такие
требования к людям. "Любовь - это восхищение", - сказала она. Да нет,
неверно. Разве любовь исчезает, как только любимый споткнется? Тасю надо
переубедить. Но не смешно ли доказывать девушке, что она не смеет
разлюбить? "Сердцу не прикажешь. Оно тянется к самому лучшему"...
И вот ушла, растворилась в темноте... Лыжи еще скрипят, если позвать -
услышит. Зимней ночью звуки разносятся далеко: с того берега слышны
голоса, лают собаки как будто рядом. Короткий треск. Выстрел, что ли? Но
кто же будет охотиться ночью? Похоже на раскаты грома или на грохот
ломающихся льдов. А до ледохода далеко, февраль на дворе. И все-таки река
выглядит странновато - вся она дымится, как будто снежное покрывало
промокло и сушится на солнце. Полынья, другая, третья, разводья, целые
пруды... Оттепель? Какая же оттепель сегодня - от мороза трещат сучья,
лыжи скрипят по снегу.
- Тася, вернитесь на берег!
Не отзывается. Из упрямства, конечно. Зря он отпустил ее одну.
- Тася, Тася!
А вдруг она провалилась?
Грибов неловко спустился на лед. Как она прошла здесь? На пути какие-то
трещины, мокрые пятна. Приходится петлять, обходя их; все трещит,
качается, колыхается...
- Тася! - крикнул Грибов в отчаянии.
Откуда-то набежала вода, лыжи стали прилипать к промокшему снегу.
Грибов скинул их. Конечно, это было ошибкой. Треск... хлюпанье... и он
очутился по горло в воде. Ледяные струйки побежали за шиворот, под одежду.
Грибов хватался за лед и проламывал его. Вот оказия! Нельзя же проламывать
лед до самого берега. Температура воды около нуля... Он закоченеет через
несколько минут... Снова ломается лед... Нет, не выбраться!
Грибов отгонял эту мысль.
"Нет, невозможно! Не могу умереть, я еще так молод... У меня вся жизнь
впереди. Начатая диссертация... Тася... А Виктор был моложе и все же
погиб..."
Ноги и руки немели, уже не сгибались пальцы. Грибов отчаянно боролся,
локтями прошибая лед. И вдруг рядом лыжные палки...
- Держитесь, держитесь, Александр Григорьевич!
Это Тася! Она умело выбрала прочную льдину, хорошо поставила лыжи.
Ухватившись за палку, Грибов ползком выбрался из воды. Лежа на мокром
льду, он барахтался, словно тюлень, и никак не мог подняться на ноги.
- Скорее на берег! - волновалась Тася. - Вы промокли насквозь... Сейчас
же разложим костер.
- Спасибо, Тасенька! - бормотал Грибов, чувствуя, что благодарности
здесь неуместны.
- Глупая я! - говорила меж тем Тася. - Оставила вас одного. Дошла до
середины, слышу - вы кличете. А мне невдомек, даже отзываться не хотела.
Но тут вижу - лед тонкий, полыньи и разводья кругом, долго ли до беды.
Повернула назад. Опять крики, какие-то жалостливые. Бегу все шибче, дух
захватывает. Спасибо, во-время поспела... Вот сюда ступайте, здесь не
скользко. Теперь сюда. Вот и берег! Лес рядом, сейчас разложим костер. А
вы прыгайте и руками хлопайте, а то прохватит вас.
Она действовала умело и" проворно. Пока Грибов деревенеющими руками
отломил десяток сучьев, Тася притащила из лесу несколько охапок хворосту и
две сухие елочки. Вскоре под ветками заплясал огонек. Тася подсунула к
нему верхушку елки, и огонь взметнулся сразу. Костер разгорелся во-время.
Грибов уже чувствовал, что мороз обжигает его мокрое лицо.
- Послушайте, Тася, откуда на реке вода?.. Это бывает у вас?
- Не знаю, Александр Григорьевич. Не до того сейчас... Бегайте,
бегайте! Да трите щеки, с морозом шутки плохи. Куртка у вас мокрая. Вот
колья, развесьте ее... И не жалейте сучьев, я еще принесу.
Грибов начал стаскивать меховую куртку, уже покрытую звенящими
льдинками, но раздумал и натянул ее снова.
- Тася, мне нужно на станцию.
- Как можно, Александр Григорьевич! У вас будет воспаление легких!
Совсем не думаете о себе!..
- А вы думайте не только обо мне! - сердито ответил Грибов. - Вы еще не
поняли, откуда эта оттепель? Это все фокусы нашего вулкана. Видно, лава
свернула на северный склон, дошла до реки, а теперь плавит лед и кипятит
воду. Может начаться наводнение. Надо предупредить все прибрежные поселки.
Тася тоже заволновалась:
- Но как же быть, Александр Григорьевич? Через реку теперь не
переберешься.
- Я и говорю - надо бежать на станцию. Там вертолет, для него река не
препятствие. Я сам полечу с Ковалевым... Осмотрим реку, все выясним и
через час будем в районе.
Тася решительно загородила дорогу Грибову, даже руки растопырила:
- Не обижайтесь, я вас не пущу! Как вы дойдете? Вы и лыжи потеряли. Я
добегу гораздо быстрее. Что передать Степану Федоровичу?
Грибов не мог не согласиться:
- Передавайте, чтобы летел сюда. Отсюда пойдем над рекой, а там - в
зависимости от обстановки...
- Хорошо. Я вам пришлю сухую одежду. А вы не отходите от костра,
грейтесь. Сейчас я вам сучьев наломаю про запас.
- Не теряйте времени, Тася! У меня самого руки есть.
Вскоре проворная фигурка скрылась среди сугробов. Глядя ей вслед,
Грибов вздохнул:
"Плохи твои дела, товарищ начальник! Вытащили тебя из воды, как
щенка... Воображаю, как она смеется над тобой!"
Грибов оказался прав: воду согревал вулкан. Словно илистая река, лава
засорила прежнее русло на восточном склоне и пробила новый путь на север.
Здесь склоны были круче, лава потекла быстрее и вошла в лес. Под напором
горячей каменной реки с треском рушились вековые лиственницы. Они падали,
не сопротивляясь, как деревенский плетень, смятый танком. Кусты и ветки
вспыхивали, словно спички. Огонь шел верхом, опаляя хвою, обгорелые сучья
кувыркались в воздухе, над лесом клубился дым. Даже низкие тучи стали
ржавыми. А под пламенем у самой земли было совершенно черно то ли по
контрасту, то ли потому, что солнечные лучи не пробивались сквозь дым и
огонь.
Через лес лава прошла к ущелью, где река прорезала древние базальты. В
пути поток охладевал, покрывался плотной коркой и к реке подползал
сплошной серой массой, напоминающей грязь. На краю ущелья, нависая над
рекой, эта масса трескалась, корка разламывалась, обнажая красное
светящееся нутро. Отдельные глыбы с грохотом валились в воду. Вода вокруг
них бурлила и кипела, узкое ущелье было окутано теплым паром. Именно
отсюда потоки теплой воды потекли вниз по реке, создавая в низовьях
половодье среди зимы.
Еще более серьезная опасность нависла над верховьями. Поток лавы мог
запрудить реку, превратить всю долину выше ущелья в ненужное водохранилище
и погубить рыболовство. В летнее время в верховья сплошными косяками идет
дорогая красная рыба: кета, горбуша, кижуч, чавыча. Как известно, рыбы эти
мечут икру только там, где они сами родились. Неожиданно возникшая плотина
отрезала бы их от родных ручьев.
Грибов послал тревожные телеграммы в районный центр и в Петропавловск.
В области забеспокоились. На станцию начали приезжать рыбники, гидрологи,
инженеры. Прибыл и один из секретарей обкома - Иван Гаврилович Яковлев. Он
приехал на собачьей упряжке, без провожатых, сам распряг собак, накормил
их вяленой рыбой и только после этого вошел в дом. Низкорослый, скуластый,
круглоголовый, с узкими, как будто хитро прищуренными глазами, он был
похож на местного охотника. И Спицына, увидев его, спросила:
- Как охота, друг? Что добыл? Соболя есть?
Яковлев перезнакомился со всеми сотрудниками, поговорил с каждым в
отдельности, осмотрел станцию, побывал в ангаре, перелистал журналы,
разобрал восковую модель вулкана, попросил продемонстрировать
просвечивающий аппарат, сам попробовал пустить его в ход и сказал при этом
Грибову:
- Есть просьба к тебе: весной, когда с вулканом будет меньше хлопот,
приезжай с аппаратом к нам в Петропавловск. Нам нужна своя энергетическая
база. Попробуй поискать поближе к городу нефть или хорошее угольное
месторождение. А то безобразие: возим уголь морем за тысячи километров.
Потом он потребовал, чтобы Грибов проводил его в ущелье, где лава
падала в реку, и дорогой сказал:
- Повезло тебе, начальник. Замечательный народ у тебя, золотые люди,
один к одному. Помощница твоя, Катерина Васильевна, горы сворачивает.
Навали на нее вулкан, на своих плечах унесет. Муж ее интереснейший
человек. Я бы таких людей обязал в непременном порядке после пятидесяти
лет описывать свою жизнь. Поучительного в ней много. А то ведь забывается,
пропадает... И с пилотом тебе повезло. Такая капризная машина у него, а
работает, как метро. Ты же с ним не знаешь забот: приходишь, садишься - и
через полчаса на месте. Премируй обязательно. И лаборантку, мою землячку,
тоже. Уйдет она учиться - семь человек на ее место придется брать. Вообще,
не понимаю, где у тебя глаза. Думаешь, вернешься в Москву, найдешь девушек
лучше? Как бы не так! Образованнее найдешь, а лучше - нет. Такие цветы не
растут на асфальте.
Грибов покраснел и поспешил переменить тему:
- Все у вас замечательные, Иван Гаврилович. А народ-то разный. Спицына
действительно ценный работник, а муж ее гораздо слабее. Ему помогать
приходится.
Яковлев помолчал, потом продолжал более сдержанно:
- Я понимаю, ты идешь рядом со мной и думаешь: "Экий дядя восторженный,
всех он хвалит". А на самом деле здесь не восторженность, а метод. Кто мы
с тобой по должности? Руководители. У тебя вот на станции четверо, ты
можешь изучать их не торопясь, во всех подробностях. А у меня часто бывает
так: приходит посетитель, требует совета, помощи, указаний... А что он за
человек? Тут не до подробностей. Значит, ищешь главное. А самое-самое
главное - это способность приносить пользу Родине, народу, на самом деле
замечательная способность. Конечно, один горит ярко, а другой коптит, как
говорится в учебнике, "коптящим пламенем без доступа воздуха". Но это уж
моя обязанность вывести на чистый воздух, мозги продуть, если потребуется,
чтобы человек загорелся, засверкал, осветил все вокруг. А когда ты понял,
на что человек пригоден, чем он хорош, тогда ставь второй вопрос: чем он
плох. Но это вопрос второй, с него начинать нельзя. Сначала нужно сдвинуть
сани, потом уже тормозить. А если с самого начала тормозить, никуда не
уедешь. Такое правило на Камчатке. Как в других местах, не знаю.
- А если поедешь не в ту сторону?
- Для того и поставили тебя, начальник, чтобы не спутал направление.
Но, я вижу, тебе об этом думать не пришлось. Ты получил людей
готовенькими, хорошее в них не растил, плохое не гасил. Тогда советую
присмотреться. Плохое тоже во всяком есть, может и подвести.
- А что плохого во мне?
Яковлев погрозил пальцем:
- Я же говорил - начинаю с хорошего. Хорошее вижу: в своей области
мастер, дело любишь, знаешь. А ругать в первый день не буду. Присмотрюсь -
скажу. Подумаю о тебе, я к людям любопытный.
На краю ущелья он долго смотрел, как трескается полузастывшая лава и
валятся в реку темно-красные пласты, вздымая каскады брызг и клубы сырого
пара.
- Каково! - воскликнул он под конец. - Богатырская природа! Так и
хочется, засучив рукава, схватиться с ней: кто кого? Экая сила! Прет и
прет... Это же целая река, приток нашей. Интересно, сколько здесь лавы?
- Кратер выбрасывает миллион кубометров в сутки, - ответил Грибов. -
Сюда доходит примерно десятая часть. Гидролог был у нас вчера, он говорит,
что через неделю река будет запружена. Вероятно, после этого лава повернет
на восток, пойдет по руслу.
- Подумай, сто тысяч кубометров в сутки! Мы строим сейчас три плотины,
но такой производительности нет нигде. За неделю запрудить такую реку! Как
же все-таки спасти ее, товарищ начальник?
- Вчера мы советовались с инженером, - сказал Грибов. - Мы полагаем,
выход есть. Конечно, никакими стенами лаву не остановишь. Но если взорвать
несколько бугров, лава свернет на старый путь, к востоку.
- Но там, на востоке, другая излучина той же реки.
- Двадцать пять километров лава не пройдет.
- Почему?
- Извержение идет на убыль, - сказал Грибов подумав. - Пожалуй, можно
подсчитать, сколько еще лавы вытечет из кратера. Я попытаюсь сделать это.
- Тогда условимся, - решил Яковлев, - завтрашний день тебе на расчеты.
А за это время я доберусь до шоссе, пересяду на машину. К вечеру буду в
Петропавловске. Послезавтра утром ты прилетишь туда с расчетами. Значит,
послезавтра, в одиннадцать утра...
Грибов рассуждал так: если сравнивать вулкан с котлом, то кратер - кран
этого котла. Но жидкость вытекает только до той поры, пока уровень ее выше
крана. Подземное давление выдавило лаву из-под вулкана и подняло ее на
высоту четырех километров. Этот столб, открытый Грибовым при самой первой
съемке, служит манометром подземного давления. По наблюдениям последнего
месяца известно, что уровень все время падает. Значит, понижается и
давление. Можно подсчитать, когда уровень лавы дойдет до бокового канала и
сколько кубометров успеет вытечь до этого часа.
Предстояли довольно трудные измерения. Нужно было просмотреть все
прежние снимки и записи, проверить общий ход извержения, измерить
количество вытекающей лавы, вычислить объем пустот, заполненных лавой,
определить, вытекает ли она только сверху или подземное давление добавляет
снизу новые порции.
Работы оказалось по горло. Вечер Грибов провел над рабочими дневниками,
на следующий день затемно вылетел на вулкан, чтобы с рассветом начать
съемку. На Горелой сопке он работал до сумерек, вернулся к ужину и сказал
Катерине Васильевне:
- Приготовьте мне черного кофе побольше. Буду считать всю ночь. А ты,
Степа, не проспи. В пять утра летим на вулкан, сделаем проверочную съемку
и оттуда - курс на Петропавловск.
Он ушел в лабораторию, нужно было спешить с расчетами.
Минут через двадцать в дверь тихонько постучали. Вошла Тася, поставила
на стол кофейник и тарелку с горячими пышками.
- Может, вам прилечь на часок? - сказала она заботливо. - Вы и прошлую
ночь не спали. На свежую голову лучше считать.
- Ничего не поделаешь, Тасенька. Сроки!..
- Ужасно гонят они с этими сроками.
Грибов положил на стол линейку и посмотрел на Тасю с улыбкой:
- Очень хорошо, что гонят, просто великолепно! Это и есть настоящая
работа. Я вспоминаю, как было прежде: я высказывался, со мной спорили, я
доказывал, мне возражали, все оставались при своих мнениях и расходились.
Мой начальник говорил: "Ничего, лет через десять все увидят нашу правоту".
Никто не торопил меня. Честно говоря, мы были очень слабы и потому никому
не нужны. Но теперь наша наука окрепла, прикоснулась к земле, показала
свою силу... И все изменилось. Раньше я делал расчеты, чтобы отстоять свое
мнение, а теперь моих расчетов ждут живые люди - жители прибрежных
деревень, рыбники, подрывники, которые будут спасать реку. Они волнуются,
торопятся, торопят меня, стоят над душой. Нет, это чудесное чувство, когда
у тебя стоят над душой, Тася!
Тася слушала с удивлением. Всегда она думала о Грибове как о чистом
мыслителе, мудром и равнодушном, а он, оказывается, вот какой - работяга,
торопящийся к сроку. Кто ищет, тот не сразу находит дорогу, может
ошибаться. Но, ошибаясь и исправляя, он делает дело для живых людей, для
"стоящих над душой". Тася впитывала каждое слово. Но Грибов замолк,
задумался. Девушка в нерешительности стояла у двери.
- Когда вернетесь и будете посвободнее, я попрошу вас помочь мне с
тригонометрией. Хорошо?
- Конечно, пожалуйста.
Грибов уже погрузился в расчеты. Он ничего не заметил. Тася вздохнула и
вышла.
Горелая сопка родилась пять тысяч лет назад, после большого
землетрясения, изменившего подземные пути лавы. Лава нашла новый выход
через глухую таежную падь. Однажды утром земная кора лопнула здесь,
опаленная роща с треском и стоном взлетела на воздух, из-под земли
выплеснулось огненное озеро. Небольшая речка, протекавшая в пади, и пруд,
в который она впадала, превратились в горячее облако, и ветер унес его к
океану. У речки было стойбище охотников, добывавших острогами кету; от них
не осталось даже костей.
По преданию, египетские фараоны строили свои пирамиды всю жизнь. Чем
дольше жил фараон, тем выше становилась пирамида. Так и вулкан терпеливо
воздвигал сам себя. Каждые семь-восемь лет он взламывал земную кору и
выбрасывал столько тонн пепла и лавы, что можно было бы выстроить тысячу
пирамид. Конечно, по сравнению с Горелой сопкой фараон был жалким
ничтожеством. Они были ровесниками, но вулкан прожил в сто раз дольше,
вырастил пирамиду в сто тысяч раз больше пирамиды Хеопса. Голова вулкана
поднялась почти на пять километров, вечные снега увенчали ее седой шапкой,
облака ползали ниже, задевая за плечи. Кто был равен вулкану? На всю
Камчатку он смотрел свысока.
Люди трепетали перед ним. Только отдельные смельчаки из местных жителей
взбирались до половины горы. О вулкане сочиняли страшные сказки, будто в
кратере живут грозные великаны, которые по ночам руками ловят китов, а
потом жарят их на костре, отчего из жерла валит дым.
Потом на Камчатке появились русские. Они взошли и до половины горы и до
вершины, побывали в кратере, заглянули в жерло. Все чаще и чаще навещали
они грозный вулкан. Вились вокруг горы на своей жужжащей стрекозе, ползали
по ее бокам, выслушивали, выстукивали, старались угадать волю вулкана. Но
когда вулкан выразил волю, люди бежали без оглядки. А тот, который
замешкался, поплатился за это жизнью. До сих пор люди никогда не перечили
вулкану, в первый раз они выступили против него двадцать четвертого
февраля.
В этот день вулкан сердился и ворчал с самого утра. Выбросы газа
следовали один за другим, лава шла быстрее, словно вулкан торопился
доделать запруду. Все новые и новые пласты валились в кипящую реку. Во
второй половине дня тучи разошлись, и в бледно-голубом небе показались
серебристые птицы. Стремительные, с отогнутыми крыльями и приподнятым
хвостом, они неслись к вулкану, словно стрелы, пущенные с далекого берега.
Птицы шли тройками, на расстоянии друг от друга. Это были гиганты среди
птиц, но по сравнению с вулканом они казались мошкарой. Вот первая тройка
поравнялась с горой, и вдруг одна из птиц камнем ринулась вниз, прямо в
кратер, словно бабочка, летящая на огонь. Вот-вот врежется в лаву, опалит
крылья... Нет, во-время повернула, взмыла вверх с рокотом, и в тот же
момент возле кратера раздался взрыв, со свистом взлетели куски лавы,
частым градом застучали по скалам, в воздухе повис черный туман. Издалека
поглядеть - как будто темный цветок распустился на склоне.
Как только первая птица свечкой взлетела вверх, на вулкан обрушилась
вторая, за ней третья... Первая тройка пристроилась в тыл последней и,
облетев вокруг сопки, вторично вышла на цель. Получился как бы хоровод.
Два могучих врага сошлись лицом к лицу. С грохотом лопались черные
скалы. Поле сражения затянуло дымом и пеплом. По снегу поползло,
расплываясь, темное пятно. Это оседала пыль, поднятая взрывами. Некоторые
бомбы угодили в застывающую лаву, пробили корку, и на темном фоне
появились красные точки, словно капли крови. Гремели самолеты, гремел
вулкан, как шрапнель летели осколки камней, горячие и остывшие.
Пожалуй, самолеты были все-таки слабее. Голос вулкана покрывал рев
моторов, кратер вздымал фонтаны камней раз в пять выше. Бомбы могли
поднять в воздух тысячи кубометров базальта - вулкан выливал миллион
кубометров каждые сутки. Но зато самолетами управляли разумные люди, а
вулкан был слеп и неразумен, как всякая стихия.
Людей поражает неуемная сила бури. Вот она прошла над лесом, на ее пути
- вывороченные с корнем осины, сломанные пополам сосны. Покалечены сотни
деревьев, повалены десятки... Десятки деревьев! Но два лесоруба с
электрической пилой за восемь часов повалят столько же. Чему же здесь
дивиться - могучей силе ветра или ничтожной его работе, бестолковой трате
энергии? Людям бы этакую силу, они бы горы сравняли с землей.
Попадая в поток, бомбы вырывали воронки, вулкан без труда заполнял их
лавой. Когда бомбы разрушали края потока, на темном фоне появлялись
светлые заливчики, только и всего. Но вот удачное попадание - правый вал
разворочен, в нем пробиты неширокие ворота. Лава заползает туда огненным
языком. Чтобы закрыть пробоину, нужно не больше сотни кубометров лавы. Это
совсем немного, за десять секунд вулкан выливает столько. Но эти кубометры
нужно уложить в три слоя, один на другой. Простая задача, но вулкану она
не по плечу. Покорная законам физики, лава течет только вниз. Слой не
громоздится на слой. Десять, сто, тысяча кубометров стекает на восточный
склон... На снегу появляется темная дорожка, вьется дымок над опаленными
кустами, пламени не видно при дневном свете. Новые удары сыплются с неба,
меткие бомбы расширяют проход... и вот уже весь поток заворачивает
направо. Напрасно беснуется вулкан, напрасно грохочет кратер, выдавливая
все новые порции лавы. Лава течет на восток. Река спасена!
Все это было сделано без Грибова.
В Петропавловске, на заседании у Яковлева, он повторил свое предложение
- отвести лаву, взрывая борта потока. Поступила только одна поправка. Ее
внес инженер Кашин, немолодой, плотный, с выправкой офицера. Это он
посоветовал, чтобы лаву отводили не подрывники, а самолеты с воздуха. Так
получалось безопаснее и быстрее. Ведь в безлюдную местность к вулкану
людей пришлось бы сбрасывать на парашютах вместе со взрывчатыми
веществами, запасами пищи, палатками.
Затем на совещание пригласили командира авиачасти - статного седоусого
полковника с орденами во всю грудь. Полковник внимательно выслушал
пояснения, просмотрел карту, фотографии, коротко сказал; "Есть. Можно
сделать", и тут же по телефону продиктовал приказ: "Объявить боевую
тревогу в пятнадцать ноль-ноль, вылетать поэшелонно, курс на квадрат
двадцать девять, цель..."
Грибов почувствовал, что он уже сыграл свою роль. Его предложение
передано в твердые и опытные руки. Все будет сделано безу
...Поділитися у соцмережах
