Жанр: Научная фантастика
Подземная непогода
... дадут в деканате. Моя фамилия Дмитриевский, Дмитрий
Васильевич.
Дмитриевского Виктор знал только понаслышке. В институте профессор
появился недавно, его только что назначили деканом. Но по его учебникам
Виктор учился на третьем и на четвертом курсах. А в книгах других авторов
встречались "метод Дмитриевского", "теория Дмитриевского", "таблицы
Дмитриевского".
Приглашение было почетным и страшноватым. Виктор опасался, как бы ему
не учинили добавочный экзамен. Кто знает, вдруг он не угодит и его
отставят, пошлют на Камчатку другого... Поэтому юноша не без робости
позвонил в квартиру Дмитриевского в полукруглом доме у Калужской заставы.
Профессор сам открыл дверь. Узнав Виктора, он нахмурился и сказал
недовольно:
- Вам придется подождать. Вы пришли на двенадцать минут раньше.
Посидите здесь.
Комната, куда вступил Виктор, казалась нежилой, она была похожа на
уголок книгохранилища. Книжные полки располагались вдоль стен и под прямым
углом к ним, образуя узкие коридорчики. Книги стояли на полках, лежали
между ними, на столе и под столом, они заполонили комнату, оттеснили в
дальний угол узкую кровать, тумбочку, небольшой письменный стол. Книги
были здесь хозяевами, человек казался случайным гостем.
Виктор поискал свободный стул, но не нашел: на одном лежали горкой
папки с надписью "На рецензию", на другом стояла электрическая плитка со
сковородкой, на третьем оказались... тяжелые гимнастические гири.
Перехватив удивленный взгляд Виктора, старик сказал ворчливо:
- Да, да, это мои гири. Я занимаюсь гимнастикой каждое утро. Можете
пощупать мускулы. Желаю, чтобы у вас были не хуже, когда вам стукнет
пятьдесят семь.
Он нахлобучил шляпу, обмотал вокруг шеи шелковый белый шарф и вышел на
балкон, хлопнув стеклянной дверью.
Квартира Дмитриевского была на восьмом этаже. Сверху, с балкона,
открывался вид на просторную магистраль, плавный изгиб реки, крутые
глинистые обрывы, парк с нежной весенней листвой, прозрачной, как
юношеский пушок, стадион, похожий на лунный кратер. Левее виднелся
стремительный шпиль университета, еще левее - быстро растущий район, где
многоэтажные корпуса и башенные краны ежегодно продвигались на юго-запад,
тесня пашни и кустарники. Профессор стоял у перил неподвижно. Шляпа его
вырисовывалась на фоне города, вровень со шпилем высотного здания.
"Чудной старик! - подумал Виктор. - Меня заставляет ждать, а сам вышел
на балкон. Наверно, доктор прописал ему свежий воздух".
Ровно в девять часов захрипел будильник. Помедлив минуту, профессор
вернулся в комнату, торопливо записал на листе бумаги несколько строк и
только после этого обратился к Виктору:
- Вам пришлось потерять несколько минут, молодой человек. В вашем
возрасте это не страшно, а мне приходится уже беречь время. Сколько я буду
работать еще в полную силу? Лет пятнадцать, двадцать, двадцать пять самое
большее. А дел много. Вот сегодня лекция, консультация, заседание в
деканате, ученый совет. Глядишь, и не останется времени на главное. И я
очень берегу часы, особенно самые лучшие - утренние. Они посвящены моему
главному труду, - он похлопал по толстой папке, лежащей на столе, -
"Движения земной коры". Это громадная тема. Мы живем так недолго, что
движений коры даже не замечаем. Геологу нужно большое воображение, чтобы
представить себе миллионы лет и миллионы квадратных километров. Вот я
гляжу на каменные массивы зданий и думаю о массивах земной коры - о
плитах, платформах и щитах, представляю себе, как они поднимаются и тонут,
лезут друг на друга. О больших проблемах хорошо думается, когда глядишь на
широкие горизонты. Пожалуй, если бы напротив поставили многоэтажный дом, я
бы не смог работать. Пришлось бы искать новую квартиру.
Разговаривая с Виктором, профессор занялся хозяйством: достал тарелки,
поставил на плитку кофейник, принес сковородку с румяной, аппетитно
пахнущей яичницей. Всезнающий Чуйкин предупреждал Виктора, что профессор
любит угощать посетителей, сам готовит, сверяясь с "Книгой о вкусной и
здоровой пище", гордится своим искусством и бывает доволен, если гости
говорят: "Как вкусно! Вероятно, вам приносят из ресторана?"
- Сейчас я пишу главу о вулканах... - продолжал профессор, накладывая
Виктору полную тарелку. - Кушайте. Я понимаю, что вы уже завтракали, но в
ваши годы я умел завтракать три раза подряд. Кушайте, не заставляйте меня
тратить время на уговоры. Итак, я пишу о вулканах. Это очень важный
раздел. Может быть, вулканы и не столь важны, но они... - профессор
поискал сравнение, - они как сыпь во время болезни. Это внешнее проявление
подспудной жизни земного организма. Мы - как средневековые врачи, которые
пытались распознавать болезни, глядя только на глаза, язык и кожу. Или еще
так я писал... - Он протянул руку, почти не глядя достал с полки книгу и
прочел заложенное место: - "Земной шар можно сравнить с домом, у которого
толстые каменные стены и очень мало окон. Окна - это вулканы. Время от
времени из них вырывается пламя. Мы стоим снаружи в почтительном отдалении
и пытаемся угадать, почему возник пожар". Нравятся вам такие слова?
- Очень нравятся. Хорошо сказано, - ответил Виктор.
Он представил себе шершавую каменную стену, узенькое, как бойница,
окошко и язык пламени, прорвавшийся сквозь решетку. Почему возник пожар?
Попробуй угадай.
- А мне не нравятся, - сказал профессор неожиданно. - Не вижу, чему
радоваться. Расписался в собственном бессилии и доволен. Ученый должен не
угадывать, а знать точно, должен разобраться, что же происходит в вулкане
перед извержением и во время извержения, проникнуть взглядом сквозь
каменную кожу Земли. Вот это и предстоит вам проделать. Просвечивание
вулкана - неотложная задача науки. Вы утверждали, что методику
просвечивания вы знаете?
- Я познакомился с подземным рентгеном на студенческой практике, -
сказал Виктор. - Меня направили в опытную экспедицию, которая опробовала
аппараты. Начальником партии был у нас Сошин.
- Сошина я знаю. Он дельный геолог.
- Очень дельный, - подтвердил Виктор с энтузиазмом.
- Ну, если вы работали у него, за практику я спокоен. Теперь о теории.
Я написал для вас небольшую инструкцию. Вот она, читайте внимательно и
задавайте вопросы...
Так определилась судьба юноши. Подземный рентген мог решить много
задач. На долю Виктора выпала задача изучения вулканов. На карте было
много кружочков. Ему был отведен кружочек с надписью "село Гореловское" на
далеком полуострове, похожем на лист дерева.
Одно огорчало Виктора. Он-то уезжал... а Елена оставалась. А ведь
тогда, на практике, Елена тоже увлеклась подземным просвечиванием и
обещала посвятить ему свою жизнь. Из гор юноша и девушка привезли хорошую
и светлую дружбу. Елена предпочитала стыдливое слово "дружба", но Виктор
называл свое чувство иначе.
Однако в Москве отношения незаметно переменились. В сущности, и дружбы
никакой не осталось. Елена была общительной, у нее оказалось множество
подруг, друзей и новых знакомых. Одним она помогала заниматься, другим
устраивала личные дела, с третьими ходила в театр, с четвертыми - на
каток. И когда бы Виктор ни постучался к Елене, он заставал у нее
трех-четырех человек, уже одетых, уже опаздывающих куда-то, говорящих
наперебой:
- Лена, ты скоро? Лена, мы тебя ждем!
А Виктору хотелось бы сидеть рядышком на диване, держать смуглую тонкую
руку Елены, тихонько говорить... и даже не говорить, а молча думать о тех
зеленых горах, где началась их дружба, и обо всех других горах и равнинах,
где они будут вместе, вдвоем, после окончания института...
Но Елена всегда была занята. Она занималась и в шахматном кружке и в
драматическом, готовила доклады для студенческого научного общества,
училась танцевать на льду, плавала и прыгала в длину с разбега. Для
мечтательного молчания не хватало времени. Виктор попытался выразить
неудовольствие, но Елена возмутилась.
- У тебя странное понятие о дружбе, - сказала она. - По-твоему, дружить
- это значит сидеть в запертой комнате с опущенными шторами. А я хочу
разговаривать с людьми, я люблю людей, ребят и девушек... Нет, Витя, как
хочешь, нельзя дружбой загораживать весь мир. Неправильная это дружба...
Виктор не стал настаивать. Весь мир загородить он не может и не хочет,
а если "мир" заслоняет его, это естественно. Не такой уж он
замечательный... И Виктор устранился, перестал навещать Елену. Но все же в
душе его жила надежда. После института, мечтал он, когда они снова будут
вместе в горах, в пустыне или в тайге, все пойдет по-старому.
Виктор так надеялся на благодатное влияние гор! Решение Елены остаться
в Москве он воспринял как измену и ему и общему делу. Подземное
просвечивание было для юноши самой высокой, самой заманчивой целью. Он не
представлял себе, чтобы настоящий геолог мог с легким сердцем отказаться
от такого счастья. Значит, Елена не была настоящим геологом. Да-да-да! И
зря ее приняли в институт и напрасно ставили ей пятерки. Она - Чуйкин в
юбке, и Виктор скажет ей это в глаза.
Но не так просто было поговорить с Еленой, если она не хотела. Елена
умела окружать себя прочной броней из смеющихся подруг. Не мог же Виктор в
их присутствии затевать принципиальный разговор. Он начнет возмущаться
всерьез, а девушкам будет только забавно.
Но все же разговор состоялся неожиданно для обоих.
Это было вечером на обрыве Ленинских гор, на широкой, всегда пустынной
площади, которую студенты называли "асфальтовым прудом". Виктор спешил из
нового здания университета в старое. Он издали увидел остановившийся
троллейбус, погнался за ним, но не успел. Троллейбус ушел, и Виктор с
разгона чуть не сшиб единственную пассажирку, которая сошла на этой
остановке. Пассажирка взглянула на него, вспыхнула, глаза у нее
забегали... Но Виктора нельзя было не заметить - он стоял в двух шагах.
- Здравствуй, Витя. Куда ты мчишься? - спросила Елена с принужденной
улыбкой.
Виктор махнул рукой по направлению к центру. Можно было бы сказать: "Я
спешу, до свиданья", и уклониться от неприятного разговора. Но Елена с
решимостью отчаяния взяла Виктора под руку:
- Давай поговорим...
Они перешли через "асфальтовый пруд" и остановились на самом краю
обрыва, у гранитной балюстрады. Сколько студентов и студенток стояли здесь
весенними вечерами, любуясь на яркие звезды московских огней и на тусклые
небесные светила над городом!
И сейчас перед ними сияла бесконечная россыпь огней. Предупреждая
ночные самолеты, мерцали красные звездочки на высотных зданиях, фабричных
трубах и мачтах радиостанций. В многоэтажных корпусах на Усачевке и
Фрунзенской набережной светились все окна - шахматные ряды бело-голубых,
зеленых и оранжевых точек. Миллионы москвичей отдыхали, ужинали,
беседовали, быть может, выясняли отношения, как Виктор и Елена.
- Ты, наверно, презираешь меня, Витя, - начала Елена. - Думаешь: зря
приняли ее в институт, учили, хвалили, а она - Чуйкин в юбке, пристроилась
в управлении, и прощай геология!..
Так она сказала, слово в слово. Даже Чуйкина в юбке помянула, словно
прочла все мысли Виктора. И столько горечи было в ее голосе, что Виктор
поспешил отречься:
- Нет, нет, Лена, я не думал так, честное слово! Геологи требуются
повсюду - и в поле, и в шахтах, и в научных институтах. Тебя оставили в
Москве, значит, ты нужнее здесь, а меня послали на Камчатку, и я рад. Меня
всегда тянуло к полевой геологии. Впрочем, поле или город - это не так
важно, главное работать как следует.
- Счастливые вы, мужчины! - вздохнула Елена. - Ни с чем вы не связаны.
Нам, девушкам, все труднее. Смотришь на меня с осуждением? Хочешь сказать:
"Дали им равноправие, а они не ценят"...
- Что ты городишь, Лена? Все мы знаем, есть женщины-герои. Вспомни
подпольщиц, партизанок, жен декабристов. А женщины-геологи? Жена
Амалицкого ехала с ним в челноке, жена Черского собирала образцы для
умирающего мужа, Набоко спускалась в кратер вулкана.
Елена наклонила голову:
- Не знаю, что это за женщины. Я не такая, я слабая... Да, я слабая, ты
переоценивал меня. Я люблю хорошие вещи, уют, красивую мебель. Мне нужна
Москва, театры, магазины... И портнихи нужны, и веселье, и интересные
люди... Нужны сейчас, а не через пятнадцать лет, когда у меня будут
заслуги и морщины. Молодая женщина не может жить без людей, одиночество
для нас хуже могилы. Ты не имеешь права требовать, чтобы я хоронила свою
молодость на Камчатке, в брезентовой палатке и спальном мешке...
Она еще долго говорила, постепенно повышая голос до истерического
крика, и когда остановилась, Виктор не знал, что возразить. С Еленой ему
трудно было спорить. Ведь он всегда так прислушивался к ней, хотел понять
ее, мечтал сделать счастливой. Может быть, правда у красивых девушек
какие-то особые требования к жизни, особые права на уют?
- Не знаю, - сказал он наконец, - я думал, что женщины прежде всего
люди и, как всем людям, им нужна интересная работа. Мне было странно
слышать про портних, про театры и мебель. Это на Тартакова похоже, не на
тебя...
Тартаков вел в институте лабораторные занятия по геофизической
разведке. Это был молодой доцент, знающий и на хорошем счету, но студенты
недолюбливали его, Он объяснял свой предмет сухо, теми же фразами, что в
учебнике, отвечал на вопросы неохотно и насмешливо, а спрашивал
придирчиво, мелочно, с раздражением, не скрывая своего презрения к
невежеству учеников. Впрочем, за пределами кафедры это был милейший
человек: он охотно танцевал с первокурсницами на студенческих праздниках и
даже выступал в драматическом кружке в ролях любовников или резонеров.
Студенты, побывавшие на квартире у Тартакова, говорили, что это настоящий
музей: на стенах ковры, картины, расписные тарелки, в горках - хрусталь,
фарфор. Виктор, воспитанник суровой школы Сошина, осуждал любителя
жизненных благ Тартакова, называл его горе-геологом, кабинетным воином. И
когда Елена заговорила об уюте и мебели, Виктор невольно вспомнил
Тартакова.
Елена отвернулась, пряча глаза.
- Я выхожу замуж за Тартакова, - проговорила она еле слышно, - и вот
меня оставили в Москве...
Виктор был оглушен... Он даже пошатнулся и должен был схватиться за
перила.
- Что же, желаю счастья! - вымолвил он наконец.
- Я хочу, чтобы мы остались друзьями, Витя, - сказала Елена. - Я очень
уважаю тебя. Ты правильный человек. Но не осуждай меня. И, пожалуйста,
пиши... хотя бы раз в месяц.
Виктор хотел крикнуть - нет, ни в коем случае не станет он писать жене
Тартакова! Но слова застряли в горле. К чему обижать Елену? Пусть будет
счастлива как умеет...
А может быть, напрасно Виктор ничего не сказал. Может быть, потому
Елена и затеяла этот разговор, что ей нужны были гневные протесты,
возмущенные, бичующие слова, чтобы опровергнуть доводы Тартакова. Может
быть, следовало напомнить о практике в Тянь-Шане, когда Елена была так
счастлива в брезентовой палатке, жила полной жизнью без театров и красивой
мебели. И лучше было бы, если бы Виктор высмеял самобичевание Елены, если
бы крикнул: "Да, я презираю, я осуждаю тебя!" Но Виктор смолчал. Он привык
быть требовательным к себе и себя одного обвинять в неудачах. И сейчас он
укорял себя - не Елена изменила, а он, дурак, не сумел удержать ее.
Больше они не встречались. Через неделю Виктор защитил дипломную
работу, а еще через неделю получил документы и, отказавшись от отпуска,
уехал в Ташкент, к Сошину.
Прошло всего два года с тех пор, как Сошин впервые испытывал аппараты в
горах, но техника подземного просвечивания продвинулась далеко вперед.
Пробные опыты породили целую отрасль науки, метод вырос в систему,
возникла теория новой разведки. Так на стройке постепенно вырастает дом, а
после трудно поверить, что великолепное здание родилось из штабелей
невзрачного кирпича.
Все лето Виктор-учился в Ташкенте: днем работал в лабораториях или в
поле с аппаратом, по вечерам конспектировал отчеты. Он не пожалел о
потраченном отпуске. Слишком мало было времени, слишком многое нужно было
изучать.
Извержение на Камчатке ожидалось в ближайшие месяцы, но никто не мог
знать точной даты. Боясь упустить извержение, прямо из Ташкента, не
заезжая домой, Виктор отправился на Камчатку. В дороге начался отдых.
Десять суток в поезде и еще пять на пароходе Виктор мог дремать, смотреть
в окно, перебирать записи, думать, даже сочинять стихи. За это время в
дневнике появилось несколько стихотворений. Одни из них были написаны
ямбом или хореем, другие - вольным размером, в подражание Маяковскому. Но
во всех говорилось об одной и той же девушке. Ее смуглое лицо скользило
над колючими таежными сопками, отражалось в зеркальной глади Байкала,
вместе с грохочущим поездом ныряло в прибайкальские туннели, реяло в
облаках, плыло за пароходом.
Стояла глубокая осень, и Охотское море было одето туманом. Но Виктор не
уходил с палубы, дышал холодной сыростью, смотрел, как выплывают из
молочной мглы серо-зеленые валы. Хотя его жестоко мучила морская болезнь,
он не хотел отлеживаться в каюте, твердил себе, что настоящий геолог
должен стойко переносить лишения и не терять работоспособности. Работы у
Виктора пока еще не было, но он мог тренировать свою стойкость.
Когда пароход вошел в Авачинскую бухту, на сопках повсюду лежал снег.
Авача красовалась в голубовато-белых обновках.
Кто бы подумал, что под этим белоснежным покрывалом скрывается вулкан,
словно волк в бабушкином чепце!
Железных дорог на Камчатке все еще не было, здесь путешествовали или на
самолете, или на собаках. Виктору пришлось воспользоваться лохматой тягой.
Собаки везли аппаратуру, а сам он вместе с проводником шел за санями на
лыжах. С непривычки Виктор мерз, уставал, мучился с собаками, но с
восторгом встречал каждое приключение. Для того его и учили в институте,
чтобы по нетронутому снегу мчаться за собачьей упряжкой, наращивать
сосульки на меховом воротнике, ночевать на снегу у догоревшего костра,
обмораживать щеки и оттирать их. Никаких удобств. Как говорил Сошин:
"Удобства - палка о двух концах. Запасливый - раб и сторож вещей, умелый -
владыка своего времени". Виктор устал, продрог, каждый мускул у него болел
от напряжения, но он радовался лишениям. Наконец-то он приближался к
настоящей геологии!
На последнем переходе собаки вывалили его из саней и умчались вперед.
Проводник кинулся догонять их, и Виктор остался один. При падении одна
лыжа сломалась. Кое-как, ковыляя, Виктор шел по тайге целую ночь.
Проводник так и не вернулся. В темноте было жутковато. Виктор нервно
прислушивался к ночным шорохам. Издалека доносился вой, волчий или собачий
- Виктор еще не умел различать. На полянах, где снег был тверже, лыжня
терялась. Тогда Виктор искал среди ветвей ныряющий ковш Большой Медведицы
и против нее, в хвосте Малой Медведицы, неяркую Полярную звезду. И он был
очень горд, когда поутру вышел на опушку и увидел за рекой большую
деревню, а на ближнем берегу - бревенчатое строение, похожее на сельский
клуб или на школу. Виктор узнал вулканологическую станцию (он видел ее на
фотографиях) и поспешил к дому, который должен был стать его собственным
домом по крайней мере на год.
Работники станции ждали Виктора уже третий день. Они даже встречали его
на дороге, но Виктор пришел с другой стороны. В честь новоприбывшего
готовился праздничный обед. Пока женщины хлопотали на кухне, мужчины
повели Виктора в камчатскую баню. В ста шагах от станции из-под земли
выбивался горячий источник. Он был окутан густым паром и окаймлен зеленью.
В это морозное утро среди бесконечных снегов трава выглядела просто
нелепо. Казалось, художник по ошибке капнул зеленой краской на зимний
пейзаж. Температура воды доходила, до семидесяти пяти градусов, поэтому
зимовщики мылись в специально вырытой яме, где смешивалась горячая
подземная вода и ледяная - из близлежащей реки.
Потом был устроен целый пир. Виктор попробовал местные деликатесы:
медвежий окорок, жареную чавычу, варенье из жимолости, чай с сахарной
травой. Чавыча была нестерпимо солона, трава показалась Виктору приторной
и противной, но он мужественно ел и хвалил, чтобы не показаться изнеженным
горожанином.
Поглощая камчатские яства, Виктор с любопытством рассматривал своих
будущих сослуживцев. Он чувствовал себя как невеста, впервые попавшая в
дом жениха. Вот незнакомые люди; они будут делить с тобой горе и радость,
станут твоими родными. Кто из них будет тебе другом-помощником, кто -
ревнивым недоброжелателем? Как примут тебя, признают ли равным? Виктор
ловил каждый взгляд, прислушивался к непонятным замечаниям, намекам на
дела, в которые он пока не вошел.
Еще в Москве Виктор слышал о начальнике станции - кандидате наук
Грибове. Дмитриевский отзывался о нем с похвалой: способный ученый, смелый
полемист. Теория Грибова о связи между солнечными пятнами и извержениями
спорна, но заслуживает внимания.
Оказалось, что начальнику станции не больше тридцати лет. Он чуть ли не
самый молодой на зимовке. Грибов был почти красив: с высоким бледным лбом
и тонким профилем. Разговаривал он мало, больше слушал, щурясь и поджимая
губы, лишь изредка вставлял замечания, поправляя ошибки товарищей резко и
не всегда тактично. Грибов не понравился Виктору. "Второе издание
Тартакова, - подумал юноша. - Впрочем, этот едва ли увлекается расписными
тарелками".
Мало говорил и второй зимовщик, который назвал себя Ковалевым, хмурый
мужчина лет тридцати семи, с лицом, изборожденным шрамами. Зато самый
старший по возрасту, младший геолог Петр Иванович Спицын, не закрывал рта.
Он охотно рассказывал о прежних своих экспедициях, о вулканологической
станции, ее истории, достижениях, задачах и планах. Сам он жил здесь уже
четвертый год безвыездно и считал подножие вулкана тихим и укромным
уголком.
- Утихомирился на старости лет, захотелось покоя, - сказал он.
За столом сидела и его жена, Катерина Васильевна, высокая женщина с
громким голосом. Она разговаривала властно, держалась уверенно. Только она
одна возражала Грибову. Но хозяйничала не Катерина Васильевна, а
лаборантка Тася, молоденькая девушка, очень миловидная, круглолицая,
широкоскулая, с удлиненными монгольскими глазами и нежным румянцем,
проступавшим под смуглой кожей.
Накрытый стол, белая скатерть, окорок, вино. В печке потрескивают
дрова, уютно скрипят половицы под ногами, от еды и жаркой топки горит
лицо. Как это не похоже на брезентовую палатку, напугавшую Елену! Какие же
тут лишения, какие опасности?
- А где вулкан? - вспомнил Виктор.
Но Горелую сопку нельзя было увидеть. Вулкан спрятался от гостя,
закрылся плотной пеленой тумана.
- Завтра, если вам не терпится, можно будет слетать, - сказал начальник
станции Грибов.
- Слетать? Разве у вас есть самолет?
- Да, вертолет. И летчик свой. Вот он. Кланяйся, Степан. Ты еще не
представился своему завтрашнему пассажиру?
- Куда спешить? Успеет еще налетаться, - небрежно отозвался Ковалев.
- Нет, пожалуйста, завтра же! - взмолился Виктор.
Грибов поддержал его.
- Степа, нового товарища необходимо познакомить с вулканом, - сказал он
строго и настойчиво.
- Пожалуйста, можно хоть сейчас.
- Завтра, если будет летная погода...
- Для Ковалева не бывает нелетных погод, - отрезал летчик.
На следующий день Виктор отправился на вершину вулкана. Летели они
вдвоем с Ковалевым, так как вертолет поднимал только одного пассажира.
Виктор волновался, спрашивал, не надо ли взять с собой аварийный запас
пищи, сигнальные ракеты, палатку на всякий случай, а Ковалев хладнокровно
уславливался насчет обеда. "Мы будем без пятнадцати три. Ждите нас", -
сказал он, как будто отправлялся не на вулкан, а в гости или в кино. Да и
то сказать, ведь он летел к кратеру уже восемнадцатый раз.
Как только вертолет взлетел, открылся замечательный вид на горы.
Повсюду - на север и на юг - тянулись хребты, вздыбленная, измятая,
расколотая земля, молодые вулканы с дымком, древние - с озерами в
кратерах, с вершинами, сорванными взрывом, изъеденными талой водой. А над
всем возвышался ровный, чуть закругленный конус Горелой сопки. Возле
самого кратера плавал легкий дымок, а ниже, зацепившись за скалы, висели
плотные облака. Ветер сдул снега с крутых склонов, смел их в размытые
водой ущелья, и весь конус украсился белыми жилками. Между ними вились
красновато-лиловые подтеки застывшей лавы.
Внизу тянулся темно-синий, утопающий в сугробах лес. Виктор разглядел
на опушке подвижную черточку - собачью упряжку - и мысленно представил
себе, как он прокладывал бы путь с холма на холм через эту чащу, как
карабкался бы на этот склон, переставляя лыжи елочкой, а через этот
каменный обвал перебирался бы с лыжами на плечах. Вертолет избавил его от
долгого пути.
Уже через полчаса они были над Горелой сопкой. На пологих склонах
вулкана лежал ледник. Запорошенный вулканическим пеплом лед казался
грязным, и только в трещинах он сиял зеленым или голубым цветом
удивительной чистоты. Ледники перемежались бугристыми
...Поділитися у соцмережах
