Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ми горшками рыхло, как туча, нависал Рыба-Кит
и таращился на них, как на ископаемое. Ростки, мои хрупкие беззащитные
ростки впитывали в себя гибельный воздух чужой атмосферы, а
этот потный идиот с вытаращенными глазами и ухом не вел! Я сжал зубы.
Потом сжал кулаки.
- А, это вы,- приветливо обратился ко мне Рыба-Кит, продолжая совершать
над ростками сложные пассы растопыренными пальцами. - Как спали?
А я, как видите, решил воплотить вчерашнюю идею, подкачать, так сказать,
ваши цветочки своей психоэнергией. А и утомительное же дело,
уверяю я вас...
- Мерз-завец! - зашипел я сквозь стиснутые зубы. - С-скотина!!
- Ну что вы,- ничуть не обиделся он. - Поверьте мне как специалисту:
подпитка ваших цветочков психоэнергией была совершенно необходима - вы
только посмотрите, как они сейчас выглядят. Не то что раньше, а! Небольшое
психофизическое воздействие - и полюбуйтесь, как у них теперь
замечательно прослушивается биопсихополе!..
Он продолжал свою блестящую речь, глядя на меня выпуклыми честными
глазами, и поэтому не видел то, что видел я. Его рука задела один из
ростков. Конусоид рассыпался так легко, как будто был слеплен из песка.
В одно мгновение растение превратилось в черную пыль, изгадившую
горшок, в котором еще побулькивал насосик, подающий к омертвевшим корешкам
уже совсем не нужную питательную смесь. Конусоиды были мертвы,
неведомые вирусы убили их в считанные минуты после того, как с горшков
были сняты защитные колпаки, я это понял сразу, как только увидел
ростки, понял, но не захотел поверить. И вот - поверить пришлось. Нет,
ни один конусоидовод не посмеет упрекнуть меня в том, что растения погибли
по моей вине, напротив, мне будут сочувствовать, сопереживать,
говорить глупые утешительные словечки. Но разве мне нужно чье-то сочувствие?
Или чья-то жалость? Ростки погибли, да. Но Рыба-Кит был еще
жив.
Мало того - он с пафосом закончил свою речь, убедительно доказав, что
прав был он, а не я, и вдруг его взгляд остановился на обращенном в
пыль конусоиде. На его лице появилось растерянное выражение. Мельком
взглянув в мою сторону, он кинулся бежать, и это было самое лучшее,
что он мог сделать.
Когда-то в уже достаточно отдаленной молодости я неплохо бегал на
средние дистанции, да и сейчас еще многим дал бы фору. Рыба-Кит с заячьим
писком несся впереди меня и, оборачиваясь на бегу, пытался
что-то кричать, но я его не слушал. Расстояние между нами сокращалось.
"Убью,- исступленно думал я, делая гигантские прыжки. - Или загоню в
реку." Река была уже близко...
И тут я потерял сознание.
Очнувшись, я обнаружил себя лежащим на траве недалеко от реки и, повращав
глазами, заметил знакомую жабью морду, высовывающуюся из воды
несколько выше по течению, а рядом со мной - Рыбу-Кита с лоснящейся и
ничуть не виноватой физиономией. Один гад другого стоил. Я попытался
пошевелиться, но безрезультатно: из моего правого бедра торчала оперенная
анестезирующая игла. Вельбот защищал право человека на жизнь.
Прикинув на глаз расстояние, я оценил великодушие механизма: он не
препятствовал мне преследовать негодяя в пределах зоны защиты и вмешался
лишь тогда, когда мы опасно приблизились к границе, за которой
одно из гарантированных прав могло быть нарушено. Но мне было все равно,
какими соображениями руководствовался вельбот. Ростки, мои ростки...
Я был уничтожен. Я был втоптан. Да, втоптан. В землю. Ногами. По
самые уши. Нормальный мерзавец удовлетворился бы этим сполна, но фанатику
не терпелось попрыгать сверху, утаптывая меня поплотнее. Поглубже.
Чтобы уже не распрямиться. И, конечно, со слов Рыбы-Кита выяснилось,
что во всем виноват я сам, поскольку, обладая исключительно мощным
психополем, дарованным мне природой, не пожелал обратить свое дарование
во благо, "и вот к чему привело столь легкомысленное противодействие
усилиям специалиста", но вообще-то с научной точки зрения
этот случай очень интересный, так как открывает новые возможности для
усиления пси-воздействия на объекты путем использования интерференции
двух направленных и противоположных по знаку психополей...
По моей щеке медленно катилась слеза. Лучше бы я умер, чем такое слушать.
Но слушал, ибо еще целый час был не в состоянии пошевелиться, а
Рыба-Кит максимально использовал каждую минуту этого часа. Я не мог на
него смотреть. Я следил за гигантской жабой, терпеливо поджидающей нас
в реке. По сравнению с Рыбой-Китом она была просто совершенством.
Нет, я не умер. Я остался жив. К чему вам знать о том, как я пытался
покончить с собой и почему у меня ничего не вышло? Это неинтересно. И
насчет Рыбы-Кита... скажу только, что вельботу еще трижды пришлось меня
обездвиживать, причем в третий раз лишь попутный ветер помог ему
всадить в меня иглу: мне удалось выманить убийцу моих ростков за пределы
зоны защиты...
И все-таки человек сделан правильно. Не прошло и трех дней, как я
вновь ощутил желание жить. Но видеть Рыбу-Кита я не мог по-прежнему.
Если бы не он, распалял я себя, я бы сейчас находился в обществе людей,
поистине объединенных общей целью, мы говорили бы о конусоидах и
только о конусоидах, а в плодотворных спорах дали бы шанс родиться истине,
я бы демонстрировал своих питомцев и со сдержанной гордостью
выслушивал одобрительные возгласы настоящих специалистов, особенно
приятные для простого любителя, мало того - абсолютно необходимые ему
как стимул к последующим годам мук и вдохновенного творчества, блистательных
побед (редко) и горьких поражений (гораздо чаще),- и мы были
бы благожелательны и полны непритворного уважения друг к другу. Вместо
этого я был вынужден делить круг радиусом восемьсот метров с человеком,
которого не хотел видеть и которого не мог убить.
А спасателей все не было...
Рыба-Кит сделал вид, что между нами не произошло ничего особенного. Он
даже пообещал мне, что если я снова "заведу себе цветочки", то он поможет
мне их вырастить, если, конечно, я не буду мешать ему своим психополем.
Ему было попросту скучно - теперь, когда после гибели ростков
на меня самого свалилась уйма свободного времени, я хорошо это понял.
Здесь и поговорить не с кем. Вельбот? Он не собеседник, а цепной пес
на страже перечня гарантированных законом прав. Кроме того, Рыбе-Киту
требовались не собеседники, а слушатели. Его поведение было гнусно, но
иначе он не мог. Я гнал его прочь - он возвращался и спрашивал, на чем
мы в прошлый раз остановились. Он пробовал левитировать и учил левитировать
меня, хотя сам не оторвался от земли ни на сантиметр. Он читал
мне выдержки из Р.Х.Бауха и заставлял глядеть на иероглифы. Я чувствовал,
что схожу с ума. И в тот самый день, когда уже казалось, что сумасшествие
неминуемо, я нашел то, что мне было нужно.
Это была металлическая стойка от палатки. Она поблескивала в траве на
полпути к реке, должно быть, я выронил ее в спешке, когда пытался бежать
вплавь. Тонкостенная трубка из алюминиевого сплава, очень удобная
не только как подпорка. Конечно, ею нельзя убить, размышлял я, сжимая
в руке свое оружие. Тем лучше. Следовательно, не будет и речи о том,
чтобы нарушить право человека на жизнь.
И как жаль, что я не додумался до этого раньше!..
Но сначала следует проконсультироваться у вельбота, прежде чем к нему
или ко мне подоспеет Рыба-Кит, осененный новой идеей. Вон он идет. А
это значит, что мне предстоит сложный обходной маневр со всевозможными
обманными финтами. Мне нужна одна минута. Если вельбот до сих пор еще
не понял, что к чему, я в немногих словах обрисую ему ситуацию. А потом
невинно (очень невинно, как бы между делом) спрошу, имею ли я в
этих условиях право на самозащиту.
И как только механизм подтвердит мое право, я это право реализую.
Александр Громов. Вычислитель
Оригинал этого файла расположен на официальной странице Александра Громова
? http://rusf.ru/gromov/books/book7.htm
---------------------------------------------------------------
Повесть
Глава 1. ИЗГНАННИКИ
Если бы кому-нибудь взбрело на ум отведать здешней воды, он несомненно
нашел бы, что она горька, имеет внятный тухлый привкус и вдобавок заметно
солоновата — не настолько, чтобы ее совсем нельзя было пить, однако вполне
достаточно, чтобы напрочь отбить такое желание у любого, кто не издыхает от
жажды.
И вид воды тоже не радовал глаз. Вдавив кружку или котелок в упругий
ковер из переплетенных растений, жаждущий мог нацедить порцию бурой от
торфяной взвеси жижицы, часто с маслянистой пленкой на поверхности и всегда
с полчищами суетящихся крошечных организмов, совершенно безвредных, но
вызывающих омерзение даже у не слишком брезгливого человека.
Бредущий по болоту не умер бы от жажды, не имея при себе опреснителя
или фильтра с ионообменником, совсем нет. Более того, потребление
солоноватой воды не грозило его здоровью по меньшей мере в течение
нескольких недель, а что до неприятных ощущений, то это, как водится, дело
сугубо личное и мало кому интересное. Равным образом никого и никогда не
интересовало, грозило ли бы обезвоживание организма тому, кто проведет на
болоте свыше нескольких недель. Не интересовало просто потому, что прожить
на болоте столь долго — уже из разряда невероятных чудес, требующих столь
же невероятного везения, и вода тут совершенно ни при чем.
Легенды были, да. Но не статистика. Ни на Хляби, ни на любой другой
планете, освоенной людьми, статистика не оперирует категориями невероятного.
Большой автобус без окон, со значком департамента юстиции на борту
низко протянул над плоским берегом, погасил скорость возле вышки
энергоизлучателя, убрал антиграв и с коротким скрежетом опустился на
щебнистую почву. Судя по скучной невыразительности подлета и посадки,
управлялся он киберпилотом, давным-давно нащупавшим оптимальную
последовательность маневров на данном маршруте и не склонным
экспериментировать. Чмокнув, лопнула дверная мембрана. Подобно дразнящему
языку выдвинулся и лег на щебень трап.
Те, кто вышел из автобуса, четко делились на две категории: люди с
оружием и невооруженные. Последние были скованы между собой наручниками в
длинную цепочку. Их было десять: семеро мужчин и три женщины, одетых в
тюремную униформу — тяжелые башмаки, черные обтягивающие штаны, мешающие
чересчур быстрой ходьбе, не говоря уже о беге, черные тюремные робы с
большим белым кругом на спине, светящимся и в темноте, однако же не
настолько ярко, чтобы помешать прицеливанию.
Одна из женщин всхлипывала. Мужчины угрюмо молчали. Кружилась и лезла в
глаза мошкара.
По знаку старшего в команде, немолодого плотного служаки со скромными
нашивками лейтенанта и лицом кирпичного цвета, конвойные рассыпались цепью и
взяли оружие на изготовку. Пусть у осужденных нет ни малейшего шанса
избежать наказания, в деле исполнения приговора случается всякое. Кто-то
может вообразить, что умереть, попытавшись убить другого, — легче.
Первым от человечьей гирлянды отцепили ничем не примечательного мужчину
лет тридцати пяти. Подтолкнув в спину — мимо вышки, к болоту, начинавшемуся
шагах в ста, — сообщили сиплой скороговоркой:
— Туда. Пройти двадцать шагов, повернуться, ждать. Марш.
Мужчина потер запястье. Оглянулся через плечо.
— Кордонный невод снят?
— Специально для тебя оставили, — ухмыльнулись сзади. — Пошел,
умник. Других задерживаешь.
Мужчина сделал шаг. На втором шаге он по-футбольному пнул носком
ботинка кучку мелкого щебня — веером брызнули камешки. В трех шагах впереди
они наткнулись на что-то невидимое, взвизгнули и повисли серым облачком. На
землю посыпался песок.
— А я думал, что на Хляби смертной казни не существует, — кротко
произнес мужчина. — Я ошибался?
— На вышке! — гаркнул служака, задрав к небу кирпичное лицо. Наверху
показалось другое лицо, не кирпичное, заспанное. — Спишь? Гауптвахты
захотел? Почему не снял кордон?
— Виноват, — отчаянно пискнули сверху. — Э... на болоте замечено
движение, господин лейтенант.
— Врешь, как всегда. — Кирпичный служака презрительно сплюнул под
ноги. — А хоть бы и так — что мне твое движение? Живо снимай кордон. Жду
три секунды, о четвертой пожалеешь.
— Готово, господин лейтенант.
— Отставить словоблудие! Как положено рапортовать?
— Кордонный невод снят, господин лейтенант.
Несколько мгновений служака зло сопел, в то время как отделенный от
гирлянды мужчина смотрел на него с ироническим сочувствием. Затем осужденный
получил тычок промеж лопаток и разом проскочил место, где еще висела пыль от
камешков. Из того, что он остался цел, а не был расчленен на тысячу-другую
кусочков, можно было заключить, что теперь кордон и вправду временно
отключен.
Только для пропуска приговоренных.
— Двадцать шагов вперед. Повернуться, ждать.
Мужчина послушно выполнил требуемое.
Следующей отцепили полную низенькую женщину средних лет. Получив ту же
команду, Кубышечка завертела головой на короткой шеенке, как бы что-то
высматривая, и, видно, не высмотрела, поскольку, округлив и без того круглые
от природы глаза, вопросила кирпичнолицего:
— А... где космодром?
Лейтенант сделал ленивое движение, отчего голова женщины мигом
втянулась в плечи.
— Марш.
— Меня ведь... к изгнанию, — плаксиво проговорила Кубышечка, пятясь
от кирпичнолицего мелкими шажками. — К изгнанию только... — Она
всхлипнула, готовая разрыдаться. — Я ведь не здешняя, я туристка, меня
вообще по ошибке... Я думала... космодром...
Еще одно ленивое, но со значением движение лейтенанта — и она пошла,
семеня коротенькими тумбами ног, часто оглядываясь через плечо с ужасом и
надеждой.
С остальными проблем не возникло. С каждым раскованным укорачивалась
человеческая цепочка. Каждый получал и безропотно исполнял однообразную
команду: пройти двадцать шагов за кордон, повернуться, ждать. Последний,
крупный мужчина со стрижкой ежиком, демонстративно сплюнул лейтенанту на
ботинок и, против ожидания, не получил в ответ ни порции брани, ни тычка
стволом лучемета под ребра. Кирпичнолицый лейтенант, сам чем-то похожий на
этого осужденного, лишь благодушно ухмыльнулся:
— Полегчало, Юст? Ну иди, иди, не задерживай людей.
Теперь цепочка выстроилась вновь — в двадцати шагах за незримым
барьером, в ста шагах от нечеткой береговой линии. Двое солдат с некоторым
усилием выволокли из автобуса большой металлический ящик и, занеся его за
барьер, поспешно отступили назад. Глядя вверх, лейтенант буркнул: "Давай",
— и лишь через несколько секунд, когда голос солдата с вышки доложил о
восстановлении кордонного невода, лениво наклонился, стер пучком жесткой
травы плевок с носка ботинка и небрежным движением швырнул пучок перед
собой. Чуть дохнувший ветерок подхватил и понес травяную крошку.
— Так, — негромко произнес тот, кого расковали первым. — Отрезано.
Вряд ли лейтенант его слышал. А если и имел тонкий слух, то обратил на
слова осужденного еще меньше внимания, чем на едва слышное гудение
кордонного невода.
Оставалось покончить с последней рутинной процедурой.
— Канн Эрвин, — на одном выдохе проорал он в жестяной рупор, — Отлок
Мария, Хольмер Джоб, Касада Хайме, Вейденрих Матиас, Дашиева Лейла,
Обермайер Ян, Бузенко Валентин, Шульц Анна-Кристина, ван Борг Юст! — Он
перевел дух и продолжал: — Именем народа и правительства Хляби за
совершенные вами преступления вы приговорены судом к высшей мере наказания,
существующей на нашей планете: изгнанию. Приговор вступает в силу в данную
минуту.
Кубышечка охнула. Остальные молчали. У одного из осужденных по лицу
пробежала короткая судорога. Лейтенант энергично прочистил горло, сплюнул и
заговорил вновь:
— Ящик — ваш. Хотя, по мне, нет смысла на вас тратиться, но по закону
изгнанники должны быть обеспечены необходимым минимумом пищи и снаряжения. У
вас десять часов на то, чтобы убраться с материка. Тот, кто останется на
берегу свыше этого времени, будет сожжен. За полчаса до срока дадим сирену.
Счастливые острова строго на восток, порядка трехсот километров через
Саргассово болото. Удачи я вам не желаю. — Он повернулся и зашагал к
автобусу.
— Подождите! — с привизгом закричала Кубышечка. — Почему здесь?
Изгнание — это же с планеты! Я... я требую доставить меня на космодром!
Лейтенант не обратил на нее никакого внимания. Конвойные солдаты,
переставшие держать приговоренных под прицелом после включения кордона,
заухмылялись.
— На Хляби власти удовлетворяются изгнанием опасных преступников из
социума, — пояснил первый раскованный, — это дешевле и эффективнее.
— Но я должна улететь отсюда!
— Попытайся, — мужчина пожал плечами, — если умеешь летать. Кстати,
— обратился он ко всем, — нам надо познакомиться. Фамилии и прегрешения
перед законом предлагаю опускать. Я Эрвин. Ты, — он скосил глаз в сторону
Кубышечки, — Мария. Кто еще хочет назвать себя?
— Завянь, мальчик, — с величавой ленцой проговорил тот, кого
расковали последним. — Я — Юст. Кто-нибудь тут меня не знает?
— Юст ван Борг, более известный как Полярный Волк. — Эрвин кивнул, и
легкий шорох прошел среди приговоренных. — Как же, слыхали. Но я думал,
тебя убили, когда брали Пантеру Хабиба.
— Заткни пасть, я сказал. Будешь говорить, когда я разрешу. Твое имя,
шкет? — Палец с палладиевым кольцом, украшенным геммой с изображением
оскаленной волчьей морды анфас, указал на вертлявого парнишку лет
семнадцати.
— Хайме, — с готовностью ответил тот. — Э... Хайме Касада из
братства Савла. Счастлив встретиться, Волк!
— Зато я не очень счастлив, — покривил губы Юст, глядя на парнишку
насмешливо. — Прежде в братстве Савла таких сопляков не водилось. За что
схлопотал вышку?
— За мокрое дело, Волк... Случайное.
— Ну и сдохнешь теперь. Ты? — Палец с кольцом ткнулся в грудь
молодого мужчины, низенького и пухлого. Тот вздохнул.
— Валентин Бузенко. Обвинен в шпионаже в пользу Земли... и Лиги. Ложно
обвинен.
— И Земли, и Лиги? Важная фигура... — Полярный Волк комически
искривил углы рта. — Тоже сдохнешь.
Как бы в ответ на его слова болото всхлипнуло. Шагах в двухстах от
берега вырос бурый горб, по всколыхнувшейся поверхности болота побежали
прочь от него кольцевые неспешные волны. Истошно завизжала Кубышечка.
Прорвавшись на вершине, горб осел, зато из разрыва взметнулся в серое небо
длинный лиловый язык или, может быть, щупальце — покачался туда-сюда, затем
одним быстрым движением обшарил пространство шагов на пятьдесят вокруг себя
и с сочным хлюпаньем уполз обратно. Болото успокоилось. Видно было, как
понемногу затягивается дыра в растительном ковре.
— Язычник, — пояснил Эрвин.
— Что? Кто? — Истратив на визг запас воздуха, Кубышечка поперхнулась,
со всхлипом вдохнула и закашлялась, давясь мошкарой.
— Язычник. Так зовут эту тварь. Языкастая потому что. Что-то близко от
берега. Пари держу, там яма.
— Много их тут? — нервно спросил мужчина лет пятидесяти с внешностью
клерка, утирая рукавом залысый череп.
— Хватает. Этот еще маленький.
— Как же мы дойдем до этих... как он назвал? До Счастливых островов?
— Никак, — мрачно отозвался чернявый живчик помоложе. — Передохнем
по пути. Да и нет никаких Счастливых островов, сказки это.
— Кажется, я велел всем назваться, — негромко обронил Юст.
— Не ты, а он. — Рыжеволосая девушка указала на Эрвина. — Только не
велел, а предложил. — Демонстративно повернувшись к Эрвину, она назвала
себя: — Анна-Кристина.
— Я буду звать тебя Кристи, — сказал Эрвин.
— Это имеет значение?
— Так короче. На болоте все имеет значение, в особенности лишние
четверть секунды.
— Закрой хайло, ты, ублюдок! — Не сводя с Эрвина пристального
взгляда, Юст подался вперед. — Будешь делать то, что я скажу, иначе... --
Движение желваков должно было показать строптивцу, как с ним может быть
"иначе". — Уразумел или помочь?
— Помочь. — Эрвин ухмыльнулся.
Угрожающе оскалившись, Юст двинулся к нему. Волк волком. Шевельнулся и
Хайме — с явным намерением зайти со спины. Кое-кто отшагнул назад, не желая
вмешиваться.
— Между прочим, — вразумляюще сказал Эрвин, — разборки среди
осужденных квалифицируются как попытка помешать исполнению приговора суда.
Во всяком случае, до тех пор, пока мы маячим в пределах прямой видимости.
Солдаты обязаны вмешаться. Хочешь получить в задницу снотворную капсулу,
Юст? Можешь поспать, впереди у тебя еще почти десять часов...
— А потом тебя поджарят, — плотоядно улыбнулась Кристина, мотнув
рыжей прядью. — Будет жареная волчатина. А из этого гаденыша, — указала
она на Хайме, — жареная крысятина.
Юст Полярный Волк подвигал желваками, ни ничего не сказал и отступил на
шаг. Конвойные солдаты удобно расположились на граните, с ленивым
любопытством наблюдая за приговоренными. Некоторые поднялись на
наблюдательную площадку вышки.
— Сейчас для них начнется самое интересное, — вполголоса буркнул
Эрвин.
— А что? — спросила Кристина.
— Будем делить снаряжение.
Круто повернувшись, Эрвин направился к металлическому ящику. Было ясно
видно, что свою долю он не уступит никому, даже Юсту, и лишь во избежание
свары хочет оказаться у ящика первым.
Избежать свары все-таки не удалось. До поножовщины не дошло, и то
ладно. Хотя среди того, чем департамент юстиции пожелал снабдить осужденных,
ножи как раз имелись — десять дешевых изделий охотничьего образца в ножнах
со шнурками для ношения на шее. Кроме того, ящик скрывал в себе десять
легких рюкзачков, трехдневный запас пищевых брикетов в расчете на десятерых,
стометровый моток прочной веревки, два топорика на пластмассовых рукоятях,
десять пластмассовых же мисок, десять "вечных" зажигалок, два фонарика и
компас.
Один захваченный нож Эрвин тут же сунул Кристине, другим взрезал штаны
по швам на внутренней стороне бедер. Когда он покончил с этим делом, к ящику
было уже не протолкаться: каждый спешил урвать как можно больше. Семь
человек сопели, ругались, визжали, пытались отшвырнуть друг друга. Восьмой,
громадный костлявый старик с пышной седой гривой, стоял в сторонке, глядя на
копошащуюся человеческую кучу со снисходительным сочувствием.
— А ты, дед, что же? — спросил его Эрвин.
— Сильные отнимут у слабых, — отозвался тот густым звучным голосом.
— Затем сильнейшие отнимут у сильных. Так хочет Господь, так тому и быть
вовеки.
Эрвин улыбнулся углом рта.
— Где-то я это уже слышал. Не в церкви ли Господа Вездесущего?
Миссионер с Осанны, надо полагать? За проповеди и загремел, паства заложила?
Что ж не продолжаешь? Насчет того, что впоследствии хитрейшие отнимут у
сильнейших, и это также угодно Богу?
— Господь Вездесущий пребывает повсюду, — был ответ. — Нет в мире ни
былинки, ни частицы вне Господа нашего, ни толики малой. Ни мысли, ни
поступка, ни шевеления бесцельного, ни дрожи на холоде, ни пота в жару. Бог
в каждом человеке во веки веков, аминь.
— И поэтому любой поступок человека угоден Богу, следовательно,
оправдан? — с иронией спросил Эрвин.
Глаза старца гневно вспыхнули.
— Богомерзкая ересь сочится из уст твоих! Любой поступок человека и
есть поступок Бога!
— В том числе приговор суда?
— Господь посылает мне испытание, — с неколебимой твердостью
ответствовал старик. — Он же пошлет мне спасение ради несения света истины
заблудшим душам, погрязшим в неверии и ереси!
— Ты Ян Обермайер по кличке Скелет, — сказал Эрвин. — Я слышал о
тебе. Зря ты заявился на Хлябь, у нас твоя секта под запретом. Или не знал?
— Господь знает, куда посылать своих чад. — Старик величаво
отвернулся и стал смотреть на болото.
Тем временем схватка за снаряжение подошла к закономерному концу. Над
металлическим ящиком, ухмыляясь, возвышался Юст Полярный Волк, и топорик в
его руке грозил всякому, кто дерзнет приблизиться. Ближе других к Волку и
тоже демонстрируя неудачникам глумливую ухмылку замер в хищной позе Хайме
Касада. Совершать без приказа пахана лишние движения он не дерзал,
ограничившись перебрасыванием ножа из руки в руку — небрежно и не глядя.
Продолжала всхлипывать Кубышечка.
— Зря, Юст, — сказал Эрвин. — Тебе такой вес по болоту не снести, да
и ему, — лезвием ножа он указал на Хайме, — тоже.
Юст будто не слышал его. И демонстративно не замечал.
— Вы! — выдохнул он, обращаясь к остальным, и начал цедить медленные
слова — словно тянучку жевал: — В первый раз вижу столько слабаков.
Саргассово болото сожрет вас в один прием и не заметит. Поэтому тот, кто
хочет живым добраться до Счастливых островов, будет слушать меня. Я знаю,
как вести себя на болоте, а вы нет. Поняли? Беспрекословно выполнять все,
что я скажу. Тогда, может быть, вы останетесь живы. Кто не хочет, пусть
убирается. Есть такие?
— Я желаю убраться, — сказал Эрвин. — И она. — Он указал на
Кристину и на этот раз заслужил беглый взгляд Полярного Волка.
— Разве я против? Убирайтесь.
— Сперва мы получим свою долю.
— Ну так иди и возьми! — ухмыльнулся Юст.
Эрвин успел сделать лишь один шаг, прежде чем на него кинулся уловивший
движение брови Юста Хайме. Легко уклонившись от ножа, Эрвин ударил мальчишку
по шее и не дал ему разбить голову о гранит. Со стороны это выглядело так,
буд
...Поділитися у соцмережах
