Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...почувствовать, вычерпать из прошлого всю бессмысленность и безжалостность
и опрокинуть разом на экскурсантов, чтобы визжали и захлебывались.
И непременно добавить специи: пафоса - это обязательно, романтики
- тоже. Как же без романтики, и что с того, что здесь ее сроду не было?
Как это не было, если должна быть, и, значит, будет!
Тропа полого пошла вниз. Повстречали группу, идущую навстречу, и гид
кивнул коллеге. Еще один поворот - и скальные стены раздвинулись. Анна
демонстративно забежала вперед и теперь, должно быть, с удивлением рассматривала
дно Ущелья - неровное снежное поле, стиснутое скалами, вывалившими
на снег серые языки подтаявших ледников, хаос вынесенных ледниками
каменных глыб. Сейчас она увидит и остальное. Пескавин отвернулся.
Этот ракурс считается великолепным: в поле зрения не менее трехсот неподвижных
фигур - но именно отсюда смотреть на них нельзя. Отсюда мумия
не человек, а деталь ландшафта. Он вдруг понял, что тот первый, кто придумал
устроить в Ущелье музей под открытым небом, был осенен этой идеей
именно здесь. Удобное место: можно принять решение, а потом спуститься
осмотреть мумии и уже видеть в них не людей, а экспонаты будущего музея.
Это не страшно. Некоторые утверждают, что это облагораживает. В таком
случае ломтики - благороднейшие люди.
Он глубоко вдохнул влажный воздух Ущелья, закашлялся и скривился от боли
в боку. Достали все-таки. Взять бы тех гадов, да по организму. Он представил
себе эту сцену: вот тут сидит Рифмач, а вот тут стоят Шуруп с Хабибом
да еще двое-трое ребят, и Рифмач делает вид, что ему скучно, а по
ковру, вопя, катается красноглазый, и он, Пескавин, Теко, бьет, и нога
его входит в мягкое, содрогающееся. Вот так. И еще раз. И повторить. До
тех пор, пока Рифмач не скажет: "Хватит", а если не скажет, то тем хуже
для красноглазого. Да только кто такой Рифмач для ломтиков - козявочка
божья, глазу не заметная, и писк издать не посмеет, где уж там...
Тропа расширилась, захватывая Ущелье. Мумии были рядом.
- Мы у цели,- торжественно провозгласил гид. - Перед вами единственный
во Вселенной заповедник Каменных Мумий. Равнодушный и Осмотрительный
приветствуют вас!
И никто не спросил, кто такие Равнодушный и Осмотрительный.
- О, господи! - вырвалось у кого-то из женщин. - Что же здесь было?
Гид сдержал улыбку. Его избавили от необходимости спровоцировать этот
вопрос. Мало кто не знает о том, что здесь было, но гид обязан рассказать
и тем, кто знает. Например о том, как правительственные советы обеих
колоний одновременно получили приказ открыть боевые действия. Или
взять низкий старт и начать с того, как давным-давно люди заселили планету,
похожую на Землю, и дали ей имя Твердь. Что такое война, они знали
и раньше.
- О, господи!
"Меньше пяти и брать не стоит,- думал Пескавин, не слушая гида, пустившегося
многословно и патетически излагать хронику событий двухсотлетней
давности. - Нет, никак нельзя брать меньше. А лучше сразу кисть или
ступню, но тогда придется взять еще хотя бы один пальчик на мелкие расходы.
Денег-то нет. И не надо. Пальчики вам деньги."
- Исход дела на Тверди мог решить судьбу всей войны,- говорил гид. - Но
что можно было требовать от двух чахлых колоний? Для того, чтобы вести
войну на уничтожение, у них не хватало ни ресурсов, ни решимости. Так
или иначе, обе стороны старались вести лишь ограниченную войну. Она продолжалась
несколько лет и окончилась ничем.
- Ограниченные войны, как правило, не выигрываются,- неожиданно для себя
сказал Пескавин.
Гид сбился и недовольно посмотрел на него. Пескавин прикусил язык. Раскис,
подумал он с досадой. Только этого не хватало. С чего это я? Не
терпелось показать, какой умный? Терпелось ведь. А засветился, еще как
засветился, весь свечусь, как фонарь, как прыщ красочный на гладком месте,
сам свечусь и окрестности освещаю, вон как оглядываются, морды. И
что тебе теперь, жертва словесного недержания, возвращаться паинькой в
автобус вместе с дедами? Идиот! А может, и ничего? Обойдется, подумал он
и вдруг вспомнил, что все это уже не имеет абсолютно никакого значения,
что обратного хода нет и пальчики надо добыть хотя бы на виду у всех,
что с пальчиками или без пальчиков только чудо поможет прорваться через
ломтиков в грузовой корабль, а ведь это еще не все, при желании могут
достать и в корабле, и после старта даже... Он отыскал в толпе рыжую
куртку. Анна во все глаза смотрела на мумии, только раз она мельком
взглянула в его сторону, и в ее взгляде почему-то не было ни насмешки,
ни презрения, как он ожидал увидеть, а было в нем что-то малодоступное
пониманию, и теперь стало похоже, что она в Ущелье действительно первый
раз. Ну-ну.
- У нас в экспозиции около тысячи мумий,- гид обвел рукой Ущелье. - И,
вероятно, под снегом не меньше. Вообще считается, что к моменту атаки
здесь находилось от трех до пяти тысяч беженцев. Женщины, инвалиды, дети;
похоже, все они шли к дальнему перевалу. Трудно сказать, удалось ли
кому-нибудь из них его перейти.
Первая мумия стояла к ним спиной, чуть отклонившись назад, будто задумавшись,
широко расставив ноги, до колен ушедшие в снег. Руки были заложены
за спину, подбородок высоко поднят, остекленевший взгляд без всякого
выражения направлен вперед и вверх.
- Это Равнодушный,- гид по-приятельски похлопал мумию по плечу. - Обратите
внимание: он смотрит туда, где, по нашим расчетам, должна была зависнуть
боевая платформа. Может быть, он даже успел увидеть, как ее сбили.
Но было поздно: растр летаргатора уже успел нащупать Ущелье.
Экскурсанты обступили мумию. Вислоносый юнец потрогал пальцем окаменевшую
одежду.
- Нам повезло, что луч только скользнул,- продолжал гид, скашивая глаза
на вислоносого. Тот с хмыком убрал палец и запустил его в нос. - При
большей дозе облучения мумии в скором времени рассыпались бы в пыль -
именно поэтому их не находят на местах боев. В проблемном институте при
заповеднике,- гид указал рукой на прилепившееся к скале вычурное зданьице,-
не исключают и возможного воздействия своеобразных местных условий.
Трудно утверждать наверняка. Во всяком случае, эксперименты на животных
с резонансными летаргаторами тех времен не дали даже близких результатов.
Потому что...
Пескавин скучал. Сейчас этот трепач по должности еще разок-другой напомнит
об уникальности, потом поведет группу к расщелине, где, укрывшись за
валуном, скорчился Осмотрительный. Вот у того взгляд впечатляет: страх,
мольба и надежда одновременно, и если посмотреть с трех разных точек,
можно увидеть все три выражения в отдельности. Трехликий Шива. И между
прочим, на руке, вцепившейся в камень, не хватает двух пальчиков. Дальше
будут знаменитые Близнецы, затем Командор, Недоумевающая, еще дальше
группа детских фигур, потом Дервиш на одной ноге, поддерживаемый подпорками.
Обязательная часть экскурсии. Каждый должен проникнуться величием
трагедии. А не было здесь никакого величия. Трагедия была, а величия не
было, не случилось. Он отвернулся и процедил себе под ноги длинный плевок.
Кто-то взял его за руку. Пескавин обернулся и увидел Анну.
- Теко,- зашептала она. - Теко, я тебя прошу... Нет, не то, так ты не
станешь... Я не думала, что они такие, думала: мумии - и все. Они же как
живые, понимаешь? Я, наверно, не смогу сама. Ты ведь мне поможешь, Теко?
- Она судорожно теребила его рукав. Он молчал. - Теко, ведь я же не смогу.
Ты видел его? Вот я подойду к нему и начну делать ЭТО... Ведь ему же
будет больно, я понимаю, что все это чушь, но что мне с собой, дурой,
делать, ведь они же, правда, как живые, только серые, а так они как живые...
- Они и есть живые,- сказал Пескавин. - Я не занимаюсь гробокопательством.
Они спят. Говорят даже, будто они иногда двигаются, но это вряд ли.
И они чувствуют, когда им ломают пальцы, но чувствуют не то, что чувствуем
мы, и не так, как чувствуем мы. Я знаю.
- Это правда? - Анна нервно вздрагивала.
- Может быть. Для меня они живые, мне так проще. Не могу себе представить,
что ломаю пальцы у мертвецов. Не умею я этого.
- Вот оно что,- Анна отступила на шаг и прищурилась. - Теперь я понимаю,
почему тебя зовут Теко. Ну что, идем, ящер?
"Как просто все решилось,- подумал Пескавин. - Так, как я хотел, теперь
шансы удвоились и я знаю, что выберусь. Но радости от этого я не ощущаю.
Устал я, вот что. Ущелье давит."
- Не суетись,- пробурчал он. - Скоро нас выпустят на вольный выгул, и
тогда времени будет хоть отбавляй.
- - -
Впереди в тумане опять замаячило что-то темное, и Пескавин, поняв, что
это мумия, обошел ее кругом, с трудом выдирая ноги из глубокого снега, и
неожиданно вышел на протоптанную тропинку. Он и не заметил, откуда наполз
туман, ему показалось, что воздух вдруг сгустился и помутнел сразу
во всем Ущелье, и туман был не белый, как молоко, а сизый и слоистый,
как отстоявшийся табачный дым. "Ущелье Туманов,- подумал Пескавин. - Оно
так и называлось, теперь я вспомнил. Тогда тоже был туман, и в тумане
брели к перевалу измученные люди, их не было видно, но их было очень
много, и все они были обыкновенными беженцами пятого года войны, тихими,
привыкшими, равнодушными к своим и чужим страданиям. А потом туман рассеялся,
и люди, поднявшие кверху серые лица, чтобы увидеть солнце, увидели
зависший над Ущельем черный прямоугольник боевой платформы..."
Он остановился, определяя направление. Они шли уже долго, экскурсанты
остались позади, вокруг не было никого, и скоро должен был показаться
второй пост охраны, но его мешал разглядеть туман. Еще немного, решил
Пескавин. Пусть я их увижу. Не тайком - именно так и попадаются,- а нагло,
почти на глазах, так будет надежнее. А туман-то, кажется, редеет...
Он опять потерял тропинку и, продавив толстый наст, завяз по колено в
снегу и беззлобно выругался. Анна догнала и встала рядом, наст под ней
не проваливался, не трещал даже, и Пескавин еще раз с удовольствием оглядел
ее фигуру.
- Хорошая у тебя куртка,- сказал он весело. - Слепой заметит. Хочешь,
чтобы нас засекли, так тебя понимать?
- У меня свои правила,- огрызнулась Анна.
Наивная настырность. Даже не спросила, при чем здесь куртка. Или она в
самом деле не знает, что Ущелье просвечивается насквозь в любое время
суток? Тогда молчать. Девчонке незачем дергаться, зная, по какой тонкой
проволоке предстоит пройти. Пескавин осклабился:
- Не суетись. Если засекут, постарайся мне подыграть. Можешь даже визжать,
если нравится,- все равно звук в тумане глохнет.
- Ты что затеял? - насторожилась Анна.
- Развлечение для охраны. Мы оба ненормальные, из тех ненормальных, что
мечтают уединиться в самом экзотическом месте, иначе им пресно. Теперь
дошло?
- Дошло. А охрана?
- Пусть лучше любуются на нас, чем обыскивают.
- Кретин! - сказала Анна. - Давай двигай.
Сизый туман, слоясь, тек им навстречу и редел, а вокруг стояли мумии - с
подпорками и без подпорок,- сидели и лежали мумии, и здесь давно не расчищали,
и лежачие тянули из своих сугробов руки с растопыренными пальцами,
а туман неторопливо обтекал эти руки, словно желая укутать их и тут
же раздумывая. Снова начался подъем, и стало жарко. За спиной всхлипнула
Анна - похоже, не от усталости.
"Что они искали за тем перевалом? Жизнь? Они разучились жить, научившись
спасаться. Это уже жизнь, если тебя не ищут, чтобы убить, это уже праздник.
Что-то ведь мерцало им по ту сторону. Они шли и шли, качаясь, как
привидения, они устали физически и устали бояться своего страха. Они уже
тогда были мумиями, среди них еще попадались Осмотрительные, но куда
больше было Равнодушных - этих не скрючил ужас при виде платформы, вряд
ли они даже удивились ее появлению, а если удивились, то только тому,
что они еще живы, в то время как луч летаргатора уже гуляет по
Ущелью..."
Пескавин остановился.
- Опять на ногу наступила,- сердито сказал он. - Иди тогда ты вперед,
раз уж так не терпится. Хотя нет, мы уже пришли. Вон то пятно слева видишь?
Анна еще раз всхлипнула и часто задышала.
- Мумия?
- Будка. Это и есть второй пост. Там один охранник, и он нас видит, если
не пьян. Ага, вот он вышел, мордоворот. Видишь?
- Да. То есть, нет, не вижу.
- Неважно. Где-то поблизости бродят еще двое, их мы проглядели. Но здесь
им делать нечего, это служебный проступок - собираться втроем в будке,-
он хохотнул. - Так что работать буду здесь.
- А как же...- Анна смотрела во все глаза то на Пескавина, то на темное
пятно будки, рядом с которым в редеющем тумане проявлялась, как на фотобумаге,
смутная фигура охранника.
- Пяток пальчиков тебе, надеюсь, хватит? - спросил Пескавин. Анна кивнула.
Он порылся в карманах, достал несколько бумажек и мелочь. Отстегнул
от запястья браслет.
- На. Добавишь своих, пойдешь вон к той морде и попросишь продать пальчик.
Сувенир на память. Заговоришь ему зубы, не мне тебя учить, как это
делается. Канючь, скули, что хочешь делай, хоть отдайся ему на снегу, но
десять минут мне обеспечь. Ясно?
Она кивнула:
- Так что, мне идти?
- Постой,- сказал Пескавин. - В автобус я не вернусь. Будешь ждать меня
на космодроме возле касс, а будет шухер - жди на смотровой площадке. Я
тебя найду. Поняла?
Анна нерешительно перемялась с ноги на ногу, и Пескавин понял, о чем она
сейчас спросит. На душе стало пакостно.
- Теко,- сказала она. - А ты меня не обманешь?
- Успокойся,- он заставил себя бодро улыбнуться и проглотил комок. - Иди
и делай дело.
Она прошла немного и обернулась. Он успокаивающе кивнул, и тогда она
пошла решительно, все быстрее тая в тумане. Сейчас охранник заметит ее,
и заметит не инфракрасной оптикой - а глазами, и глаза у него вылупятся,
а пасть осклабится. Прощай, девочка, с тоской подумал Пескавин. Ничего
не поделаешь, так уж получается. Если выберусь и если ломтики не ждут на
космодроме, тогда - может быть, но это уже два "если". Хватило бы и одного.
Прощай, девочка.
- - -
Туман почти исчез, зато пошел снег, крупный, хлопьями, липкий и мутный,
тающий на лице и заползающий за воротник. Пескавин отряхнулся. Он был
один. Сначала, оглядываясь, он еще видел темное пятно, о котором знал,
что это та же будка, и выверял по ней направление, потом будки не стало
видно и уж тем более нельзя было рассмотреть, чем там заняты Анна и охранник,
зато это можно было себе представить. Он представил и смачно
плюнул. Ведь сучка же, сентиментальная "не сомневайся" и больше ничего,
пальчики, видите ли, сама ломать не может, так почему я должен казаться
себе таким подлецом? Когда это со мною в последний раз было? Забыл. Место,
что ли, такое? - Он осмотрелся. - Место и вправду незнакомое, не шел
я здесь, и вообще здесь никто не шел, ни одной мумии на этом уклоне, а
почему? Может, здесь под снегом каменная осыпь, помню, как мы обходили
какие-то камни, и еще помню, что был водопад, но водопад не здесь, а
дальше, почти у самого перевала, он теперь иссяк. Где-то там должен стоять
я, подумал он тоскливо. Значит, мы почти дошли. Я и мама. Мне было
шесть лет, и мама обещала мне подарок ко дню рождения, но в тот день
привезли папу и мама сидела какая-то чужая, непохожая на маму, а я смотрел
исподлобья и с недоверием, потому что знал точно, что папа воюет,
управляет боевой машиной, стреляющей по ракетам, что падают по ночам, а
раз управляет, то никак не может быть в этом глупом железном ящике. Соседки
утешали маму и говорили, что маме еще повезло, другим посылают
просто землю, подобранную на полях сражений, но я их не слушал, потому
что уже знал твердо: папы там быть не может, с чего бы папе лезть в этот
ящик? - и я восторженно запрыгал, крича: "Сколько у нас гостей, как здорово!"
- а мама вдруг ударила меня по затылку, закричала, забилась об
этот ящик, и я тоже заревел, сначала от подзатыльника, а потом от страха
за маму. И все равно я знал, что папа жив, ведь в ту ночь не упало ни
одной ракеты, и я показал язык соседкам, смотревшим на меня кто гневно,
а кто с жалостью. Вот вам! Вот папа научит и меня
стрелять по ракетам, и тогда уж точно ни одна не свалится на ваши глупые
головы... А через неделю всем пришлось уходить, потому что на город все
же упали три ракеты и вокруг говорили, что это не обычные ракеты и что
теперь в городе жить нельзя, а надо уходить. И мы шли вместе со всеми,
мама катила тележку с вещами, а я радостно скакал впереди, пока не устал,
и тогда мама посадила меня на тележку поверх вещей, но уже в Ущелье
у тележки отскочило колесо, и ее пришлось бросить. И еще я тогда очень
устал и хныкал, но мама не давала мне отдохнуть и говорила, что надо
спешить, а вокруг все действительно спешили, многие обгоняли нас с мамой,
и лица у людей были серые...
Впереди зачернели пятна, и Пескавин понял, что вышел правильно. Здесь
было скопление мумий, в погожие дни экскурсантов доводили до этого места.
Здесь нетрудно было встать так, чтобы мумии загородили от любой оптики
для туманов,- а потом к перевалу, к перевалу!
Вот она!
Он остановился как вкопанный. Вот, значит, как. Старая знакомая, склонившаяся
над ребенком. Ко входу не потащили, оставили туристам на дессерт.
Он обошел мумию кругом. След от резака, забитый снегом, выглядел
белым шрамом. Как ей хочется распластаться, защитить, закрыть собой ребенка
в проснувшейся вдруг острой надежде, что это удастся. Немолодая
уже, изможденная женщина. Может, бабушка? Нет, наверное, все-таки мать.
Поздний ребенок, долгожданный, единственный. Здоровый обормот, мог бы
идти и сам, а не виснуть на шее матери. Сколько этому лентяю - лет
шесть? А если...
По спине пробежал озноб. Нет, чепуха, не может быть. Пескавин деревянно
шагнул вперед. Не может быть, подумал он вслух. Это не я. Пальцы, пальчики
проверить... Если все целы - тогда это не я, это кто-то другой и
держит его другая женщина. А если нет?.. Он вспомнил зудящий визг резака
и, холодея, смахнул с мумии снег.
На детских ручонках, обвивших материнскую шею, было по пяти пальцев.
Пескавин шумно выдохнул воздух и нервно рассмеялся. Значит, мимо... Он
весело выругался. Пентюх, барышня! Мерещится ему, поверил! Ха! Экскурсанты
вот тоже верят, но по-умному, и чем дороже им вышла поездка, тем
охотнее они верят. Надо смотреть - смотрят, за тем и едут, надо ужасаться
- ужасаются, картинно и с удовольствием, закатывая глаза и соря междометиями.
Всюду свои игры. А потом они разъедутся, пополнив свою память
приятной жутью зрелища, и станут размышлять, куда бы поехать еще,- трухлявые
пни, вошедшие во вкус, рассчитывающие в обеспеченной старости
всласть отыграться за жизнь, без толку вымотанную на добровольной каторге
Системы Общественного Блага. Добропорядочные граждане.
Он еще раз обогнул мумию и зашел спереди. Похожа, очень похожа. И это,
стало быть, я на ней так повис? Он отступил на шаг и сморщил нос. Н-да.
Нужно быть неврастеником, чтобы увидеть маму в случайной мумии - или
нужно раз в жизни попасть под удар летаргатора. Одно и то же. Экая трагедия,
подумать только! Страсти по Текодонту. Во-первых, и не похож вовсе,
абсолютно ничего общего, не таким я был в шесть лет... - он запнулся,
осознав, что совершенно не помнит, каким был в шесть лет, и помотал
головой. Ну, ладно. Зато все пальчики на месте... гм... один, если
всмотреться, какой-то подозрительный, но главное, что он налицо, тут -
или-или. Это во-вторых. Говорят, правда, что мумии способны к регенерации
- вроде бы по миллиметру в полгода,- и такие, как Детка, свято в это
верят, равно как и в то, что мумии могут двигаться и общаться между собой.
Ну, Детка - это особый клинический случай, дурак он, родился дураком,
им же, как видно, и помрет, коли, как рассказывал Пупырь, прячет
где-то пяток пальцев от разных мумий, терпеливо ожидая, когда они срастутся
в единую кисть - спрос-де нынче на пальцы уже не тот, рынок насыщен.
Что взять с кретина, его и ломтики не трогают, убогого. Пескавин
хмыкнул. Зато в-третьих - и это уж наверняка - не может здесь быть наших
мумий, скорее всего их давно уже не существует, раз до них добрались задолго
до официального объявления об открытии Ущелья. И здесь нет разницы,
кто добрался: небритый дядя с рюкзаком и карабином за плечами, хмурый
предшественник нынешних ломтиков,- или сразу сотрудник спецслужбы,
бойкий и усердный, рыщущий по заданию начальства. Любопытное было времечко,
пока не поднялся шум. "Что?" - "Где? На Тверди, в этой дыре?! Да
не может быть!" - "А чем там заняты спецслужбы?" - "Ну как же... Надо же
понимать..." - "Обеспечить охрану! Преградить путь мародерам!!" Это был
уже лозунг. Под него входы в Ущелье обнесли проволокой, был создан патруль
и некую группу заезжих зевак, опрометчиво обошедшую контрольный
пост, скопом гоняли по всему Ущелью, не слушая их воплей и
постреливая - долго не могли попасть. Случай разбух до шумного скандала,
и тогда - под вопли и лепет, под рык и брызганье слюной в неведомых
кабинетах - родился известный нарост по имени Заповедник, и общественное
мнение поуспокоилось.
Он нагнулся, набрал горсть сырого снега и протер им лицо. Кожа вспыхнула,
и сразу закололо в сотне точек. Пескавин вытер руки о куртку. Чего
это я стою, подумал он с недоумением. Работать же надо, работать! Время
идет, Анна, должно быть, еще держит охранника, но вечно это продолжаться
не может, рано или поздно он ее раскусит. Пора. Кто у нас будет первым?
Пескавин огляделся. Вы? Или, может быть, вы? Да-да, я вам говорю, который
с подпоркой... А вы не хотите уступить очередь даме с ребенком? Не
хотите? Нет, и не надейтесь, за вами я приду в следующий раз, а вы пока
стойте смирненько, вы очень хорошо стоите, как раз в той стороне должен
быть ближайший локатор, если я ничего не напутал, и дай мне бог ничего
не напутать... - он бормотал, уже сознавая, что боится, что руки и ноги
у него ватные, и все эти избыточные словеса, эти "во-первых", "во-вторых"
и так далее - всего лишь барьерчик, хлипкий самодельный плетень,
имеющий целью отвлечь, и не более. Забормотать страх. Он чувствовал, что
уже не может отойти от мумии. Неужели все-таки она? Конечно, не она,
настолько не она, что не она совершенно, я же так хорошо себе объяснил...
А вот мы сейчас проверим, и долой умозрительные построения. Вот
мы сейчас подойдем... - по его телу бежали мурашки - ...да-да, именно
подойдем и заглянем ей в лицо. Только-то. Тогда мир снова станет прост и
понятен, и окажется, что я зря теряю время и должен бы быть уже на подходе
к перевалу. Это начало. А потом - бросок к космодрому, ломтики и,
если повезет, пыльный и тесный танк грузовоза, наспех переоборудованный
в пассажирский салон. Уйти будет трудно, но это не самое худшее. Гораздо
труднее будет забыть встречу с мумией, похожей на маму. И еще труднее
ломать пальцы у мумии после того, как посмотрел ей в лицо. Очень трудно.
И хотелось бы этого не делать.
Но Пескавин уже знал, что сделает это.
- - -
Он бежал в вязком снегу, не разбирая дороги, проваливаясь и снова выскакивая
на наст; один раз он упал и в краткий миг, перед тем как подняться
и побежать дальше, почувствовал, как в груди бешено колотится сердце.
Его бил озноб. Все размылось, снег лепил в глаза тяжелыми липкими хлопьями,
и Пескавин, хватая ртом сырой воздух, размазывал их по лицу. Иногда
навстречу попадались мумии, и тогда он резко сворачивал в сторону, но
мумии были и здесь, выныривали из метели, и от них невозможно было убежать,
их было очень много, на одну из них Пескавин даже налетел, выбив
подпорку, отпрыгнул, оттолкнулся от нее руками и побежал не оборачиваясь,
не видя и не желая видеть, как мумия будет медленно, словно в нерешительности,
крениться, и как она будет падать, уткнется в снег, и снег
под ней чавкнет. Бежать! Он хрипло дышал - воздух, врываясь в легкие,
резал, как тупой нож. Боишься, Текодонт? Ты же мечтал об этой встрече,
всю жизнь мечтал, хоть и не следовало, так куда же ты теперь бежишь? Ты
не верил, что это возможно, как не верил в то, что мумии все-таки регенерируют,
ты запрещал себе об этом думать. Но ведь ты хотел этого, ящер,
признайся! Хотел?
"Хотел,- ответил он себе. - Но не теперь."
Можно было остаться. Можно было выдумать целую теорию о том, что способно
сделать время с лицом мумии, и никто не помешает всю жизнь исповедовать
эту теорию как защиту, убеждать себя и в конце концов убедить. Пескавин
глухо замычал на бегу и затряс головой. Он вдруг вспомнил давнее
странное ощущение, когда понял, что не может пошевелиться, и свой детский
страх, и как сознание медленно гасло, будто тонуло в чем-то черном.
А потом - провал на двести лет, какие-то серые тени и пробуждение в обороннои
исследовательском центре, люди в мундирах и без, поздравляющие
сияющего счастливчика, которому, как говорили вокруг, удалось регенерировать
человека из окаменевшего пальца. И еще плач ребенка, который понял,
что остался без мамы. Белые потолки, белые стены, очень много стен.
Дальше был побег из закрытой клиники, интернат, снова побег, колония для
несовершеннолетних на Ржавой Хляби, команда Рифмача, дела и делишки,
постижение на практике законов прайда и маска хищника, которая сначала
была маской, а потом стала лицом. В новом мире не падали ракеты и не
умирали города, и этот мир казался лучше прежнего. Он был прост для освоения.
Один из первых уроков показал, что глупость и необдуманность
действий в новом мире наказуемы так же, как в старом. Маленький прыткий
ящер учился не повторять ошибок.
Перед глазами плыло. Больше не могу, подумал Пескавин. Кривясь от рези в
боку, он остановился и тяжело сел на снег. Все. Побегали - хватит. Теперь
думать. Он с трудом отогнал стоящее перед глазами лицо мумии
...Поділитися у соцмережах
