Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...вая, внутренний телефон и тут же мелко-мелко задребезжало
стекло. Послышался нарастающий гул. Ч-черт! Ксавье метнулся к окну,
уже зная, что сейчас увидит. Опоздали!! Прижав лицо к вибрирующему
стеклу, он смотрел, как падают деревья, как из леса на дорогу выползают
тяжелые машины - одна, две... Много. Пропавшая колонна возвращалась.
В грузовых бункерах "диплодоков" было черным-черно от людей, и
на дороге было черным-черно - к столице неслась бурлящая человеческая
река, люди уже бежали. Оранжевыми кораблями плыли грузовозы. Над головным
выгибался и хлопал на ветру гигантский брезентовый транспарант,
и нетрудно было себе представить, что на нем написано.
Телефон за спиной пищал. Головной "диплодок" с ходу протаранил завал и
прошел сквозь него, будто и не заметил,- веером взлетели обломки. Донесся
тысячеголосый восторженный рев. В доме напротив кто-то распахнул
окно, высунулся посмотреть. Наверно, только что проснулся - морда недоуменная.
Спокойно... Ксавье заставил себя отойти от окна. Полное
спокойствие, никаких конвульсий. Капитулировать тоже надо уметь - с
достоинством. Тем более перед такими же, как мы, перед такими же, как
я, получается - почти что перед собой. К прототипу! Вас всех. Варите
сами свою кашу, кушайте ее на здоровье, только не подавитесь... Он
снял трубку:
- Да!
- Овимби? - Это был Максут. - Ксавье, ты? А где Директор?
- Я Директор,- сказал Ксавье, косясь на окно. - Пока что.
- Слушай! - закричал Шлехтшпиц. - Я нашел спецификацию, ты себе представляешь!
- Нет,- Ксавье мысленно выругался,- не представляю. Какую еще спецификацию?
- Спецификацию к инициализаторам! Я так и чувствовал, что она должна
где-то быть! - Шлехтшпиц захлебывался. - Ни за что не поверишь, где
она была, жаль, что не полная, четыре листа всего... Да! Держись крепче.
Там у номера двести семь - его мы еще не синтезировали - знаешь
какая профессия? Руководитель!
- Руководитель чего? - спросил Ксавье.
- Не знаю! - Максут ликовал. - Всего, наверное. Ру-ко-во-ди-тель! Вероятно,
организатор, так надо понимать. Лидер.
Ксавье почувствовал, что у него темнеет в глазах. Он нащупал стол,
оперся. Решение было рядом, только протяни руку. Есть выход, есть человек,
готовый не кряхтя взять на себя весь груз ответственности - хотя
бы на первых порах, в первые годы, а потом все устроится... Поздно!
Подлец этот Шлехтщпиц, нашел время порадовать! Знать бы это неделю назад,
а лучше месяц... Он прислушался. Судя по звукам, толпа была уже в
городе, растекалась по окраинным улицам, а авангард, прикинул Ксавье,
через три минуты будет здесь. Что я им скажу, когда ворвутся? "А я,
ребята, такой же, как вы"?..
- Ты вот что,- сказал он, помедлив. - Ты этот запал уничтожь, понял?
Это не приказ, это совет и просьба. Плохо нам всем будет, если ты его
не уничтожишь. И помалкивай там...
Когда автомат в его руках затрясся и выродков переломило очередью, ноги
уже несли его к торцевому окну. Хэй, хэй, хэй!.. Снаружи доносились
крики, топот сотен ног рассыпался в частую дробь. Размеренно работали
пулеметы - площадь оживала атакой. Хэй! Он все-таки ждал до последней
минуты, жаль, что не получилось... Очень жаль. Крепкие попались выродки.
Если бы не внешность и не глупые слова - совсем как люди. И все
равно они обречены. На настоящие дела способны только люди, это знает
каждый школьник. Люди непобедимы. Все вместе, плечом к плечу, как патроны
в обойме, под руководством Великого Человека... Только так!
Бесполезный десинтор мешал, и Гуннар отпихнул его ногой. Длинная очередь
ударила по окнам здания, занятого выродками. Если они не смогут
поставить защитное поле, на этот раз им не удержаться...
Хэй, хэй, хэй!
Следующий сук оказался крепким, и Ксавье осторожно, чтобы не сорваться,
переместил на него свое тело. Рваная рубашка цеплялась за ветви,
на коре остались кровавые пятна. Теперь можно было перевести дух. Гиено-лев
ушел, но спускаться на землю вот так, сразу, было бы неосмотрительно.
"А все-таки я его ранил",- удовлетворенно подумал Ксавье, и
тут же, словно в ответ, из чащи донесся протяжный рев. Ага, вот он
где... Ничего, уйдет. Хорошо, что гиено-львы не лазают по деревьям и
не имеют привычки караулить, а то сидеть бы тут и сидеть...
Ему повезло, он это прекрасно понимал. Повезло, несмотря на то, что
зверь утащил в себе последний нож, а зажигалку еще предстояло искать
где-то там, внизу, среди ободранных корней и хаоса развороченной земли
вперемешку с прелыми листьями - гиено-лев, упустив добычу, перепахал
лапами все, что только мог. Жаль, что зажигалку так и не удалось пустить
в дело, хоть раз посмотреть вблизи, как горит эта зверюга, но тут
ничего не поделаешь - уж очень неожиданным был прыжок. Чепуха, главное
- жив.
Морщась, Ксавье снял с себя рубашку - серьезных ран, как он и предполагал,
не оказалось, зато царапин было множество, а на левом предплечье,
задетом не то клыком, не то лапой, кожа была содрана на ширину
ладони и висела лоскутом. Он оторвал рукав от рубашки, перевязал себя
как мог. Обнаженная рука была грязна, и рукав тоже был грязен, но
Ксавье не обратил на это никакого внимания: по-видимому, местные микроорганизмы
за шестнадцать лет так и не смогли приспособиться к человеку.
Пока что.
Он терпеливо ждал. Снова донесся рев, но уже значительно дальше, почти
на пороге слышимости. Зверь уходил. Выждав еще час, Ксавье осторожно
соскользнул на землю. Все было тихо. Мускулы слушались, тело было напряжено,
и Ксавье не сомневался, что успеет взлететь на дерево раньше,
чем какая бы то ни было тварь, возможно скрывающаяся в кустах, дотронется
до его кожи. Хорошее все-таки досталось тело - сильное и ловкое.
Долговечное. Он усмехнулся: "Продолжительность вашей жизни будет увеличена
в соответствии..." Похоже на то. Даже морщин за все эти годы
почти не прибавилось, приятно, что жизнь удлиняется за счет молодости,
а не старости. Ужасно не хочется быть стариком, разве старику в лесу
выжить? Когда припрет? И Стефания тоже практически не стареет. Сколько
нам с ней сейчас - по сорок три? Иными словами, по тринадцать? Цветущий,
черт возьми, возраст. Когда дети вступят в жизнь, родители будут
еще ого-го!
Он отыскал зажигалку, сунул в карман. Теперь оставалось решить, что
дальше. Возвращаться к людям? Гм... Разумеется, возвращаться, тут и
выбора нет. Без ножа в лесу лучше не ночевать, существуют менее болезненные
способы самоубийства. Хотя, конечно, с древесным чертом можно
справиться и так, если он не свалится на голову неожиданно, а от
свиньи-летяги можно попробовать увернуться - с ее инерцией она не станет
повторять заход, только взвизгнет режущим визгом, пробивая дыру в
зеленой стене, и еще долго после нее будут сыпаться листья... Лучше,
пожалуй, обойтись без этого. Он вдруг почувствовал, что рад тому, что
приходится возвращаться, правду говорил когда-то Хьюг: больше месяца
никто не выдерживает. И - по новой... Конечно, по новой, тут уж никуда
не денешься.
До захода солнца он отмахал километров двадцать, последние три - по
хорошему шоссе, похоже, проложенному через лес совсем недавно - Ксваье
не помнил этого шоссе. Дорожный настил был свежим, было видно, что по
нему еще никто не ездил, и в воздухе пахло связующей смолой. Наступление
человека на планету продолжалось. Что ж, так и должно быть, подумал
Ксавье. Здесь земляне не ошиблись, здесь они решили грамотно, дав
нам желание работать и подарив Устав Покорителей, здесь через двести
лет к вящей радости переселенцев будет полный успех и процветание. Вот
только тоски нашей они не учли. Хьюга они не учли и его последователей,
светлая им память. Отшельников, наверное, тоже не учли, хотя это
спорный вопрос: Максут говорит, что любой-де грамотный социопсихолог в
состоянии предсказать фазу отшельничества и даже ее конкретные сроки -
в зависимости от обстоятельств каждого конкретного индивида. Врет, наверное.
Солнце уже садилось, когда он вышел из леса - шоссе, как он и предполагал,
вело в город. Городок за последние годы сильно вымахал вширь,
оброс административными зданиями и уже с полным правом именовался столицей.
Лес отодвинулся от него километра на два, и с высоты холма городок
был как на ладони. Ксавье остановился, глубоко вдохнул знакомый
воздух. Желтая вечерняя заря висела над крышами, дробилась в дрожании
горячих струй, поднимающихся от нагретых за день стен, а вон там,
что-то плохо видно, должен быть "родильный дом", только там сейчас уже
никого нет, склад запалов пуст и здание собираются снести, а парк расширить
и устроить в нем рекреационную зону - аттракционы, бассейны и
все такое... Ксавье даже сглотнул. Да, искупаться сейчас было бы в самый
раз. Поплавать по-человечески. Э, ладно, на первый раз хватит и
душа, но сначала я войду в дом, подумал он,- войду тихо, без стука и
буду виновато смотреть, как у Стефании задрожат губы, как глаза Оскара
раскроются до последнего предела и как он бросится ко мне, захлебываясь
радостным визгом, повиснет на шее, а маленькая Агнесса, конечно,
захнычет в своей кроватке, потому что ей не будет видно, но я подойду
ближе и она сразу успокоится и невозможно серьезно скажет: "Па-па". А
потом еще раз: "Па-па..." И тогда мне станет стыдно за то, что я ушел,
и за свою записку, оставленную на столе, и ужасно захочется зареветь,
как маленькому, но при Оскаре я, конечно, реветь не стану. Стефания
все поймет, она у меня умница, зато Мария осудит безоговорочно и молча,
а может быть, и вслух назовет мать тряпкой, о которую всякому подлецу
не лень вытереть ноги. Подлец - это я. И еще эгоист, об этом уже
было сказано со всей детской прямотой. Марии уже двенадцатый, и значит,
впереди у нее самый жестокий возраст, когда еще можно заставить,
но увещевать уже бессмысленно, а скоро и заставить не удастся...
"А может, не возвращаться?" - подумал Ксавье. Шоссе полого шло вниз,
делая плавный поворот перед плантациями и коттеджами аграриев, и здесь
он пошел быстрее. На крыльце крайнего коттеджа вразвалочку стоял
кто-то полузнакомый - увидев Ксавье, он ухмыльнулся, отворил дверь и
что-то крикнул внутрь. Ксавье скосил глаза - так и есть: наружу высыпало
все семейство. Обсуждали вслух, качая головами, показывали пальцами.
Он мельком осмотрел себя: ну и видок... Наука для юношества.
Будь как все, не будь, как этот дядя, а то и над тобой будут смеяться...
Остальные коттеджи выглядели пустыми, и Ксавье облегченно вздохнул.
После известных событий, вошедших в историю под названием бунта
Необученных, большинство населения покинуло пригороды, Шлехтшпиц уверял,
что - временно. Но сейчас это было как нельзя кстати.
Миновав аграриев, он с разбега перепрыгнул кювет, сел на теплую землю
и стал ждать. Идти в город до темноты было нельзя, теперь он это ясно
понимал. И после темноты - подождать, пока угомонится юное поколение.
Ветераны еще так-сяк, многие поймут и воспримут сочувственно: каждый
же бежал, каждый пытался жить отшельником, мужчины почаще, женщины -
пореже. Молодежь не простит. "Мари, это не твой папа такой ободранный?
Он что, отклонутик?" Гадкое словечко, кто только выдумал? Дети... цветики...
Заведут из окон, из-за углов пищащий концерт: "Отклонутик
идет! Отклонутик!" Оскара начнут травить - старательно, как только дети
и умеют. Мария окончательно перестанет разговаривать.
Когда же это началось? - подумал он. Вроде бы и недавно, еще до охоты
на калек, правда, но заведомо позднее бунта Необученных. Как же это мы
упустили? Не додумали, не разглядели, а когда увидели, то было уже
поздно. В какую голову могло прийти, что все то, с чем едва-едва смогли
свыкнуться родители, покажется необъяснимо-привлекательным их детям?
В противовес, должно быть. И никто ничего не противопоставил, да
и что мы могли противопоставить, склеенные одноименные заряды - ни
вместе, ни врозь. Что мы могли? У нас не было идеологии, у них уже
есть. Идеология похожести: "А я такой же, как все!" Кто-то, конечно,
не такой, гены берут свое,- ему же хуже, не такому. "А знаешь, папа, у
Марго, оказывается, шрам на руке, синий-пресиний, а она скрывала, так
мы ее теперь каждый день дразним..." Это когда-то, лет в девять. Ныне
- бледное существо, затравленное, в глазах вечный испуг, в голове
свистящий ветер несет обрывки... И - Мария. У нее все на месте, все в
порядке, вот только отец с придурью, но и отца она скрутит в свое время,
никуда он, голубчик, не денется...
Он поднял голову, плюнул в сторону города. Туда, куда ему предстояло
идти. Их уже сейчас больше, чем нас, подумал он с ужасом. Их станет
еще больше, а когда они вырастут, и потом, когда вырастут их дети... А
через пять поколений - что будет тогда, когда идеология станет религией?
Будут ли они сбрасывать со скалы непохожих от рождения - по-спартански
- или дадут непохожему вырасти, в цивилизованном духе, чтобы
дрожащая жертва попыталась оправдаться? И будут старательно, с усердием,
замерять пропорции тела, фиксировать отклонения в поведении или
словах, а какой-нибудь ученик ученика Максута Шлехтшпица представит
специальные тесты, более строгие, чем раньше, и это сочтут шагом вперед...
А потом прилетят земляне... Господи, да мы же их не примем! Он вдруг
понял это окончательно. Да, так оно и будет. Мы не отдадим им эту планету,
да что там планета - мы не отдадим им свой способ жизни, они
улетят ни с чем, ужасаясь и недоумевая, если только мы позволим им
улететь, они улетят ни с чем...
Человек, сидящий на обочине, засмеялся. Он подозревал, что над этим
уже хохотали, складывались, держась за живот, тысячи других, таких же,
как он, людей, и еще будут смеяться тысячи таких, как он. И от этого
он захохотал еще громче.
КОНЕЦ
Александр Громов
Москва
Героям космических боевиков
П О С В Я Щ А Е Т С Я
ВСЯК СВЕРЧОК
Рассказ
Шаг. Еще шаг. И звенят цепи.
Опять? Ну да, опять. Как будто нельзя было подождать еще немного. Ничего,
сейчас я приду в себя и выясню, где я и что со мной можно сделать.
А цепи все звенят.
Я еще плохо видел, но по долгому, сопровождавшему нудный стук шагов
эху понял, что дорога ведет через горы. Кажется, уже наступил рассвет;
в такое время нынешнее белое светило, сегодня заметно более крупное,
чем вчера, только набирает размах, готовясь к взлету над хребтом, а
два его карликовых спутника, желтый и оранжевый, стараются вовсю,
раскрашивая вершины радостными красками,- но когда наступит полдень и
тройное солнце выползет в зенит - тогда все будет иначе: карлики исчезнут
в короне главной звезды, снежные пики вспыхнут нестерпимым
блеском и безжизненные склоны зальет ровный мертвенный свет. Вот тогда
начнется самое трудное: сколь ни жмурься, а к вечеру резь в глазах
станет невыносимой и воспаленные веки будут царапать глазные яблоки
как крупный наждак. Нет, утро куда лучше. Глаза пока не болят, темп
движения невысокий, и когда прекратится озноб, оставленный на память
убийственным холодом ледяной ночи, я на короткое время пожалею, что не
родился поэтом, чтобы описать великолепную игру красок на гребнях гор,
тонкие струи водопадов, срывающихся с далеких скальных уступов, настолько
совершенные, что к ним просто нечего добавить и поэт будет мучиться,
подбирая слова и подозревая, что слов таких нет. Ну, нет так
нет, и значит, можно написать куда короче, к примеру так:
...Дорога петляла среди гор в нескончаемом подъеме. Колонна осужденных
понуро двигалась вперед. Время от времени позади сухо щелкал выстрел:
конвойные добивали отставших...
Вот и все. Более чем достаточно. И я подозреваю, что именно так и будет
написано. Дело в том, что Он...
Трах! Не дали довести мысль до конца. Это где-то сзади. Ну вот, что я
вам говорил.
Я оглянулся. Позади густо вставала пыль, поднятая сотнями ног, но
сквозь пылевую завесу было видно, как двое охранников тащат тело убитого
к краю обрыва. Люди в колонне, втягивая головы в плечи, невольно
ускорили шаг. Но надолго их не хватит, через некоторое время усталость
возьмет свое, кто-то отстанет и тогда снова прозвучит выстрел. В хвосте
колонны, как всегда бывает, идут самые слабые и измученные и, может
быть, самые счастливые из всех осужденных, потому что они не увидят
рудников, им не дойти даже до перевала, они это знают и, наверное,
сознают, что лучше уж сразу,- но идут, идут...
Тело убитого было сброшено вниз. Оно будет долго лететь, переворачиваясь
в воздухе, ударяясь о выступы скалы, и в конце концов достигнет
дна. И пока колонна не дойдет до рудников, многим придется испытать ту
же участь. Но только не мне. Потому что это было бы слишком просто...
...Цепь, сковывающая руки, больно врезалась в кожу. Чтобы отвлечься,
Орк считал шаги. Через каждые пятьсот он разминал затекшие пальцы на
руках, предчувствуя, что руки еще понадобятся, и осторожно скашивал
глаза в сторону идущего справа охранника. Следовало выждать удобного
момента...
Итак, начало положено. А Ури Орк - это я. На сей раз я родился в колонне
осужденных на бессрочную каторгу, а значит, максимум на полгода,
больше никому не выдержать. Не самая приятная стартовая позиция, но
прежде бывало и похуже. И я скован цепью, иными словами - буйный и
склонен к побегу. И охранник, тот самый, идущий справа, при первой
возможности подстрелит меня с особенным удовольствием, да только успеет
ли? И то, что он, держа карабин под мышкой, преспокойно шагает на
полпути между мной и обрывом, говорит очень о многом. Например, о том,
что он болван, каким по авторскому замыслу и полагается быть охраннику,
и еще о том, что мне действительно предстоит попытка побега с этапа,
откуда не убегал еще никто, да еще самым прямолинейным и недвусмысленным
путем - в пропасть.
Будь моя воля, я подождал бы более реального шанса. Это Он думает, что
я не боюсь высоты. Автору позволено многое. Впрочем, пока все верно:
высоты я действительно не боюсь. Но из этого факта Он, кажется, намерен
вывести заключение о том, что я не боюсь и падать с любой высоты.
А это совсем другое дело.
Так или иначе, мое рождение состоялось, и снова в роли главного героя,
другой роли я не знаю. Это ко многому обязывает, и поэтому теперь хорошей
жизни не жди. К финишу я, скорее всего, приду полумертвым, но в
конце концов верх будет за мной. Это неизбежно. Меня не убьют, не искалечат
непоправимо, не выбьют мозги, сделав идиотом. Ничего этого не
случится, зато о погонях, драках, прекрасных дивах и хитрых головоломках
можно сказать с уверенностью: что-то будет. Если особенно не повезет,
то все сразу.
Какое же это рождение по счету: двадцатое или двадцать первое? Надо
же, сбился. Ну ладно, пусть двадцать первое. Выводок рассказов с общим
героем - мною. Да, еще был роман и, кажется, имел успех, но о романе
вспоминать не хочется, на то есть свои причины. Нет, Герой - это замечательно.
Главный - тоже неплохо звучит. Но Главный Герой у моего Автора
- это мускулистый мальчик для битья. И бьют больно.
...В полдень жара дошла до высшей точки. За спиной все чаще гремели
выстрелы - конвойные, одетые в охлаждающие костюмы, не знали пощады.
Идущий, вернее, плетущийся рядом с Орком молодой осужденный вдруг остановился
с широко раскрытыми невидящими глазами, пошатнулся и упал
под ноги идущим. Изо рта его хлынула темная кровь. Один из охранников,
не сбавляя шага, вскинул карабин, прищурился на упавшего и пустил пулю
в уже мертвое тело. Орк шел, трудно дыша сквозь стиснутые зубы, и поднятая
колонной пыль скрипела на зубах...
Здесь Он прав, я действительно трудно дышу и мне тяжело, потому что
корявая фраза о жаре, дошедшей "до высшей точки" хотя и метафорична,
но тем не менее не допускает двоякого толкования. Очевидно, имеются в
виду пределы человеческой теплостойкости. Впрочем, это неважно. Если
Он заявит, что жара превзошла эти пределы, ничего особенно не изменится.
Затем я на время отключаюсь, потому что Автор решил больше не темнить
и кратко рассказать обо мне - этакий небрежный реверанс в сторону
олухов, не читавших предыдущих рассказов,- а заодно и прояснить ситуацию.
Короче говоря, я - Ури Орк, в редких случаях - Уриэл Оркад, положительный
Герой-всегда-остающийся-в-живых, неизвестно - блондин или брюнет,
выше среднего роста, мужеска пола и неопределенного зрело-молодого
возраста. Цвет глаз серый, оттенка нержавейки, подбородок квадратный.
Часто - очень квадратный. Иногда подбородок есть то единственное,
из чего состоит мое лицо. Вынужденно спортивен. Любим женщинами за характер
и твердые бицепсы (о трицепсах Автор забыл, поэтому трицепсов у
меня нет). Мастерски владею любым оружием, и хотя часто успеваю выстрелить
только вторым, но попадаю в цель, как правило, первым. Главное
занятие и смысл жизни - борьба с мировым Злом, поскольку убежден, что
Добро безгранично, а Зло имеет предел, до которого я пока что не добрался.
Кроме того, охотно занимаюсь перевозкой грузов на собственном
звездолете. Беру наличными и вперед.
Как оказалось, на этот раз я взялся транспортировать обогащенную руду
с Дилии XXIII и после очередного внепространственного прыжка был занесен
во враждебное пространство, охранявшееся весьма строго. Убедившись
на месте, что картина сигма-поля совсем не та, я осознал свой промах
и, не решившись на немедленный повторный скачок, после которого меня с
большой вероятностью могло бы занести в неизведанную область Галактики,
продолжил полет, надеясь вырваться на форсаже плазменных двигателей.
Разумеется, я понимал, что попираю все местные законы, если таковые
существуют, но как хотите, а есть во мне некая изначальная злонамеренность,
Герой-всегда-остающийся-в-живых просто обязан быть немного
злонамеренным, иначе пресно. Как и следовало ожидать, я попался, оказав
сопротивление при аресте. Груз был конфискован в пользу здешней
Империи, звездолет, получивший серьезные повреждения, продан на слом,
а я был приговорен к смертной казни, милостью Верховного Распорядителя
замененной пожизненной каторгой на радиоактивных рудниках отдаленной
планеты, имеющей странное название - Бражник.
Следовало признать, что влип я основательно. Империя, в чьи владения я
вломился без приглашения, давно торчала костью в горле всего прогрессивно
настроенного человечества и пыталась распространить свои феодальные
порядки на всю обитаемую Вселенную. Назревала война. Империя
накапливала силы, и все большие массы рабов и проштрафившихся вассалов
сгонялись на Бражник, находившийся на краю владений Империи и являвшийся
ее главной сырьевой базой.
Как не замедлило выясниться, Бражник не имел постоянного солнца и располагался
в тесном звездном скоплении. Эта обобществленная планетка
кочевала от звезды к звезде, двигаясь по сложной незамкнутой траектории,
что обусловливало резкие изменения климата и отсутствие сколько-нибудь
специализированных форм жизни. Зато гигантские тектонические
разломы, явившиеся следствием чудовищных приливных сил, сделали планету
богатейшей кладовой разнообразнейших руд редких элементов. Какую-то
из этих руд мне и предстояло ломать в неведомой радиоактивной шахте
всю оставшуюся жизнь, то есть (или я уже говорил об этом?) - недолго.
Когда нынешнее белое светило, поиграв Бражником и раскрутив его, как
метатель молота раскручивает дурацкий свой снаряд, запустит планету в
неизвестном направлении, начнется многомесячная ледяная ночь и большая
часть каторжников попросту вымрет от холода. Если до того времени не
сдохнет от радиации. Потому-то так торопят охранники, привала не дают
- жми, пока солнышко светит. Кто там опять отстал? Трах!
...Это был убийственный марш. После полудня, когда одолели перевал,
число людей в колонне уменьшилось на треть. Несмотря на то, что самая
трудная часть пути осталась позади и начался монотонный спуск, заключенные
едва волочили ноги. Орк чувствовал, что сильно устал, но не
позволял себе расслабиться. Мысль о том, что с рудников бежать невозможно,
держала его в напряжении. Оставалось либо смириться, либо
предпринять отчаянную попытку побега раньше, чем колонна достигнет
рудников. Следовало лишь дождаться удобного случая...
Я начинаю звенеть своей цепью, вызванивая гарпийским кодом: "Побег,
побег, побег..."- в расчете на то, что среди моих соседей по колонне
найдутся люди с Гарпии IX. Мне может не повезти, и один раз я едва не
срываюсь на вульгарный тюремный код, тюремный код знают многие, но наверняка
он известен и охранникам. И я продолжаю названивать по-гарпийски.
Наконец один откликается. Он идет впереди меня, и, когда оборачивается,
будто бы невзначай, я вижу его лицо, квадратную и мясистую ряшку
типичного гарпийца с трехнедельной щетиной до поросячьих глаз. На нем
нет цепей. Он едва заметно кивает и выщелкивает пальцами ответ: "Сам
ты кретин!" Он не верит. Пальцы у него короткие, но щелкают что надо,
даже слишком громко, потому что ближайший охранник обращает на него
внимание, берет карабин наизготовку и нехорошо усмехается. Будет стрелять
или нет?
Ну вот, теперь он смотрит на меня, смотрит с прищуром, и мушка его карабина
ползет в мою сторону. Почему в мою? Зачем это нужно Автору? Вот
гад, сейчас ведь выстрелит. Пока не поздно - усыпить его бдительность!
Вот та-ак. Ноги заплетаются, голова безвольно поникла. Вот я спотыкаюсь,
чуть не падаю и всем своим видом выражаю животный страх и томление
души. Охранник доволен. Он презрительно сплевывает и отворачивается.
Тем временем мои ноги, отчаянно заплетаясь, начинают дрейф в его
сторону. Через минуту я уже нахожусь на правом фланге колонны, теперь
один хороший прыжок, и... Неужели ласточкой с обрыва?
...Обломок скалы качнулся под ногой охранника и, едва тот успел отскочить,
рухнул
...Закладка в соц.сетях
