Жанр: Научная фантастика
Адская война
...в
известном пункте электромагнитных волн определенной длины и амплитуды колебаний.
Получается удушливый, ядовитый газ - окись азота; но в то же время колоссальное
электрическое поле, созданное таким образом в атмосфере, привлекает отовсюду водяные
пары, сгущает их в тучу, которая изливается дождем, захватывающим этот газ и
достигающим земли в виде потоков дымящейся азотной кислоты. Такого душа не
выдержит ничто живое. И вот в этой ванне предполагается выкупать японский отряд.
- Какое...
- Не договаривайте, патрон. Эта война заставила забыть понятие человечности... Да
и раньше-то его плохо помнили... Да... но это еще не все. Чтобы задержать японцев на
одном месте, их заставят плясать.
- Как так?
- Будут пущены подземные токи, которые вызовут землетрясение под их ногами;
когда же они повалятся на землю, тут-то и хлынет дождь... Если удастся уничтожить весь
корпус, то и ладно; если же хоть часть его останется, она двинется дальше и все-таки
попытается взять станцию... Но, патрон, я вижу, аэрокары опять готовятся к отлету; на
этот раз возьмите меня с собой.
Действительно, сейсмограф сообщил, что корпус японцев находится на расстоянии
двадцати пяти километров и Берк отдал распоряжение об отлете. Он разрешил Пижону
поместиться в гондоле "Орла" и мы отправились.
Вскоре мы заметили японскую колонну из тридцати батальонов, двигавшуюся по
степи. Мы приостановились на высоте тысячи метров. Представление не заставило себя
ждать. Над головами японского отряда, на довольно значительной высоте, я заметил
какие-то фантастические огни, какое-то сияние, странный, загадочный, мерцающий свет,
охватывавший обширную площадь. Над этой мерцающей сферой заклубился туман, он
сгущался в тучу - и вдруг из-под земли, из-под ног японской колонны донеслись глухие
раскаты грома, подземные удары. Деревья и кусты зашатались, колонна остановилась,
кони взвились на дыбы; люди тщетно старались сохранить равновесие; они размахивали
руками, шатались, падали, цеплялись друг за друга, валились кучами... Не вот из
сгустившейся над ними тучи хлынул дождь, потоки дымящейся желтоватой жидкости...
Дикий вопль долетел даже на нашу высоту, тысячи людей корчились в муках, они
пытались вскочить, бежать, ползти, но земля гудела и тряслась по-прежнему, не давая
возможности держаться на ногах. Они задыхались - вследствие быстрого соединения
азота с кислородом образовалась как бы пустота, вакуум, пространство с разряженной
атмосферой - метались, извивались в судорогах... Я бросил зрительную трубу и
отвернулся; более ужасного и, надо правду сказать, возмутительного зрелища я еще не
видывал; даже замороженная эскадра не могла с ним равняться.
Впрочем, не вся колонна погибла. Шестнадцать батальонов оказались вне сферы
огненного дождя.
- Генераторы недостаточно сильны, - проворчал Берк. - Маршал предвидел это,
но не успел предупредить... Тысяч десять погибло, остальные идут к станции. Теперь они
уверены, что овладеют ею.
В самом деле, шестнадцать батальонов, избежавшие гибели, шли скорым шагом к
Свинцовой Горе.
- Как же их встретят? - спросил я Пижона.
- Для них приготовлена проволока, которую вы видели. Она заряжена
электричеством: Эриксон нашел способ задерживать его на неизолированных
проводниках. Посмотрим, что из этого выйдет.
Вскоре показались японцы. Они приостановились перед проволокой очевидно,
догадываясь о ловушке. Потом осторожно двинулись вперед, остерегаясь дотрагиваться
до подозрительных сетей. Вскоре проходы между проволоками были наполнены людьми.
И снова загудела и затряслась земля, снова прокатились глухие подземные раскаты, люди
шатались, падали, натыкались на проволоку, машинально хватались за нее - и уже не
могли отстать. Токи громадного напряжения пронизывали отряд по всем направлениям, то
и дело разрешаясь чудовищными искрами, солдаты валились толпами и спустя четверть
часа двенадцатитысячная колонна представляла груду трупов.
- Теперь мы можем спуститься, - сказал Берк. - На сегодня операции закончены.
Конечно, завтра японцы будут осторожнее, ввиду полученных уроков, но мы далеко еще
не исчерпали всех наших способов защиты. Утро вечера мудренее.
На другой день мы встали поздно, около десяти часов, и начали было набрасывать
отчет о вчерашних событиях, когда страшная суматоха на станции заставила нас
оторваться от работы.
В чем дело? Что случилось?
Мы слышали крики:
- Убит! Зарезан! - видели толпы солдат, стремившиеся к помещению маршала.
Я и Пижон бросились туда же.
Какое зрелище! Эриксон лежал на постели бездыханный, из его обнаженной груди
торчала рукоятка японского кинжала.
Труп уже окоченел; убийство, очевидно, было совершено несколько часов тому
назад.
- Какой-нибудь японец уцелел от бойни - сказал Берк - и пока мы почивали на
лаврах со свойственной нам беспечностью, пробрался к маршалу под покровом темноты и
совершил ужасное дело. Покойный ничего не боялся, не запирал на ночь дверей своей
спальни, не имел никакой охраны. Нам следовало подумать об этом раньше, мы его не
уберегли...
Когда первый момент смущения и уныния миновал, генерал Страуберри обратился к
офицерам:
- Господа, - сказал он с энергией, - кровь за кровь! Нам остается отомстить за
покойного маршала и продолжать его дело. Господа Ронбиггер и Берк, его ближайшие
помощники, возьмут на себя ведение дальнейших операций. Сегодня мы уничтожим
вторую часть японской армии, которая движется на нас с запада...
Но нам готовился новый удар. Со всех постов станции стекались техники, с
расстроенными, смущенными лицами. Ронбиггер и Берк, вызванные ими, вернулись к
генералу, крайне встревоженные. Поговорив с ними, генерал снова обратился к офицерам,
бледный и ошеломленный:
- Господа, - сказал он, - оказывается, что убийство маршала было прелюдией к
целому ряду покушений. То, о котором мне сейчас сообщили, в высшей степени серьезно.
Оно делает наше положение критическим. На всех постах констатировано отсутствие
тока. Как вам известно, мы получаем электрическую энергию из Скалистых гор, за счет
водопадов и горных потоков. Они находятся к востоку от нас, так что гарантированы от
захвата неприятельской армией. Но японские лазутчики ухитрились проскользнуть в эту
местность, несмотря на тщательную охрану, и перерезать провода. Японский корпус в
двадцать тысяч человек недалеко, а мы лишены возможности что-либо предпринять
против него. Мы не можем даже следить за его приближением, потому что наши аэрокары
снабжены электрическими двигателями.
Наступило жестокое смятение.. Начальники отряда собрались на военный совет,
пригласив к участию инженеров. Мы дожидались решения.
- Да, всякая система имеет свои слабые стороны, - философски заметил Пижон.
- Изобретательность Эриксона уничтожила двадцать тысяч японцев разом, но двое-трое
японцев, не побоявшихся виселицы, обессилили все Эриксоновские изобретения...
Материал для статьи о превосходстве личной храбрости над механическими способами...
Ох, хорошо бы теперь сидеть в редакции.
Отряд кавалеристов был послан в разведку. Вернувшись, они сообщили, что
японский корпус движется форсированным маршем на станцию. В состав его входит,
кроме японцев, отряд китайцев. Через час авангард должен быть здесь.
Генерал Страуберри хотел было оказать сопротивление:
- У нас десять тысяч человек. Будем защищаться. Один против двоих - это еще
сносно...
- Но у нас нет артиллерии - заметил кто-то из офицеров. - Что же мы сделаем
без нее? Нас уничтожат, не допустив до боя. К тому же, наши солдаты - это
электротехники-рабочие, не привычные к бою... Сопротивление немыслимо при таких
условиях.
Генералу пришлось согласиться со справедливостью этого замечания. Решено было
отступать.
Тело Эриксона, завернутое в звездное знамя, поместили в гондолу. Почти весь запас
электричества в аккумуляторах был истрачен на вчерашние действия. Нашлась небольшая
батарея, которую приспособили к двигателю "Орла". За счет этого запаса он мог долететь
до станции Сан-Луи. Тело сопровождали Ронбиггер и Берк, к которым присоединился Том
Дэвис.
Я и Пижон остались с отрядом. Переход до станции Туксон предстояло сделать
пешком; оттуда - продолжать отступление по железной дороге. Отряд кавалеристов
прикрывал пехоту. Я сел на лошадь. Пижону пришлось взобраться на мула, так как
лошади для него не нашлось.
- Теперь мы с вами точно Дон Кихот и Санчо Панса, патрон, - заметил он унылым
тоном. - Только воевать-то приходится не с овцами и ветряными мельницами... А!
Какова перемена декораций! Нет, вы полюбуйтесь на моего буцефала. Как вам нравится
это четвероногое? Каково это - после всех чудес науки и техники путешествовать таким
библейским способом!..
Мы приближались к Туксону, где поезда были заготовлены в достаточном
количестве на случай какой-либо неудачи. Теперь это оказывалось очень кстати.
Внезапно позади нас послышались крики. Я повернулся. Вдали показался отряд
неприятельской конницы - по-видимому, китайцев - мчавшейся на нас.
Генерал Страуберри остановил свой отряд и скомандовал в атаку. Я не счел нужным
принимать в ней участие, тем более, что Пижон на своем муле не мог сопровождать меня.
Мы остались вдвоем между отрядом кавалеристов и пехотой, теснившейся на дебаркадер.
Правду сказать, мы представляли довольно нелепую группу на этом открытом поле.
Первым сообразил это Пижон.
- Поплетемся-ка и мы на станцию, патрон - сказал он. - По правде говоря, весь
мой геройский дух выветрился, и я бы с наслаждением задал стрекача...
- В самом деле, что нам тут торчать, - ответил я. - Едем...
Но в эту минуту дикие крики раздались вправо от нас. Двое китайских кавалеристов,
отделившиеся от отряда, с которым бились наши, летели на нас во весь опор.
У нас были револьверы, но у наших противников - ружья, и я видел, как они
целились в нас.
Моим первым движением было ускакать, но Пижон? Упрямый мул трусил легкой
рысцой и никакие усилия моего злополучного товарища не могли заставить его двинуться
быстрее.
- На землю, Пижон! - крикнул я. - Укроемся за животными...
Мы соскочили наземь и, поставив рядом мула и коня, укрылись за ними. Китайцы
мчались, стреляя на скаку. Мы отстреливались из револьверов, придерживая животных
под уздцы свободной рукой. Ни китайские, ни наши пули не попадали в цель. Только
когда они были уже близко, их выстрелы сделались удачнее, наша лошадь и мул,
пронизанные пулями, повалились на землю. Мы прилегли за ними; китайцы спешились,
чтоб лучше прицелится, мы выстрелили разом; один из них упал.
- Ага! Это моя пуля! - воскликнул я с гордостью.
- Ну, нет, патрон, - возразил Пижон, целясь в другого китайца - это я его
уложил...
Он выстрелил. Второй китаец грохнулся на землю.
- Браво! - крикнул я. - Ну, первого вы уступите мне.
- С удовольствием, патрон! Пусть читатели "2000 года" думают, что мы вдвоем
расправились с отрядом китайцев...
Увы, до "2000 года" было еще далеко. Мы не могли овладеть лошадьми "отряда",
так как, испуганные выстрелами, быть может - задетые пулями, они умчались прочь.
Поэтому мы пустились на станцию пешком. Но вскоре нас догнали наши всадники,
возвращавшиеся из схватки. Они мчались, как сумасшедшие, иные кричали нам на ходу:
- Торопитесь! Целый полк за нами...
- Где генерал? - крикнул я.
- Убит.
Мы оглянулись. Вдали виднелась неприятельская конница.
- Возьмите нас с собой, - крикнули мы. - Наши лошади убиты...
Мне показалось, что последняя группа всадников останавливается, чтобы исполнить
нашу просьбу. Но тут случилось нечто странное. Трое или четверо всадников вместе с
лошадьми грохнулись наземь, пораженные каким-то невидимым оружием. Я поднял глаза
к небу. Над нами, метрах в пятидесяти, вился японский аэрокар. Оставшиеся в живых
всадники, бешено шпоря лошадей, унеслись как ветер. Мы стояли беспомощные,
оцепенев от ужаса. В одно мгновение гондола аэрокара очутилась подле нас, сильные
руки схватили меня и Пижона, подняли, перевернули, бросили на дно гондолы - и
аэрокар взвился в высоту перед носом у китайского отряда.
XVI. СОННОЕ ЗЕЛЬЕ
В плену у японцев. В Сан-Франциско. Унизительная процессия. Военный суд.
Смертный приговор. План г. Дюбуа. Сонное зелье. Неудавшееся бегство.
Я лишь смутно сознавал, что происходит. Я чувствовал только, что лежу на дне
гондолы, в самой неудобной позе.
- Теперь конец! - мелькнуло у меня в голове. - Участникам эриксоновской
бойни нечего рассчитывать на добрый прием...
Я вспомнил о флакончиках с ядом, которые мы имели при себе на всякий случай, и
взглянул на Пижона. Он был бледен, как полотно, и выглядел совсем растерянным. Надо
полагать, впрочем, что и у меня фигура была не слишком геройская.
- Что делать? - сказал я. - Не принять ли нам яд?
- Кажется, это было бы самое разумное... Да как его примешь? Ведь мы связаны...
В самом деле, я тут только заметил, что мое тело обвито веревкой и я почти не могу
пошевелить руками.
- Скверное положение, патрон! И какое отношение к представителям печати -
связать, точно каких-нибудь жуликов! Не придумаете ли чего-нибудь? Может, вам придет
в голову какая-нибудь идея...
Но какие уж тут идеи: самой крохотной мыслишки в голове не шевелилось! Я мог
только кряхтеть, стараясь улечься поудобнее.
Прошло часа два, когда мы почувствовали легкий толчок гондолы о землю.
Японский офицер сказал нам что-то на своем языке. По жестам, сопровождавшим его
слова, можно было догадаться, что он требует, чтобы мы встали. Это было не совсем
легко исполнить со связанными руками, но так как ноги у нас оставались свободными, то
мы кое-как поднялись и вышли из гондолы при помощи японских солдат. Кругом
виднелись палатки, офицеры, солдаты - мы, очевидно, находились в японском лагере.
Нас окружил взвод солдат с ружьями.
- Никак, они собираются нас расстрелять? - сказал мне Пижон.
- Нет еще, не теперь, - ответил по-французски какой-то важный офицер. Как мы
узнали впоследствии это был сам генерал Лоритомо, командовавший Калифорнийской
японской армией. Он предложил нам несколько вопросов:
- Вы французы?
- Да, генерал, - ответил Пижон.
- Вы были на Свинцовой Горе вместе с маршалом электрических сил?
- Да, генерал.
- Хорошо. Завтра вас отправят в Гаруко. Заметив наше недоумение, он прибавил:
- Гаруко - это японское название Сан-Франциско, из которого мы выгнали янки.
Нас отвели в какую-то постройку, где развязали, обыскали, отобрали бумажники,
часы, чековые книжки - на двести пятьдесят тысяч франков - и флакончики с ядом.
Субъект, который распоряжался обыском, какой-то старый японский сморчок,
скрюченный и болтливый, очевидно, догадался об их содержимом, так как злобно
засмеялся и принялся что-то объяснять нам. Судя по жестикуляции, он давал нам понять,
что до самоубийства нас не допустят, а проделают над нами... чуть ли не "харакири",
вообще что-то, что нам вовсе не понравится. Наконец, эта старая обезьяна угомонилась,
указала нам на две циновки в углу и ушла, оставив нас под надзором двух часовых.
На другой день нас усадили в вагон железнодорожного поезда и отправили в СанФранциско
или "Гаруко".
Мы ехали более суток. Поезд тащился, как черепаха, то и дело останавливаясь на
станциях, чтоб пропустить поезда, направлявшиеся на театр военных действий. Погода
была дождливая, что еще более усиливало нашу тоску. Мы мало разговаривали, больше
молчали, погруженные в невеселые размышления.
Наконец, наш поезд прибыл-таки в Сан-Франциско. Нас высадили из вагона и тотчас
развели в разные стороны под охраной солдат.
Кругом кишела толпа любопытных, которую солдатам приходилось отгонять от нас
чуть не прикладами. Вообще появление наше вызвало сенсацию. Я догадался, что нашему
взятию в плен хотят придать важное значение; вероятно, желтое население СанФранциско
было оповещено о том, что захвачены двое сотрудников и помощников
знаменитого Эриксона, истребителя японцев и проч., и проч.
Но я никогда бы не догадался, о том, что мне предстояло.
Сначала меня отвели в какую-то постройку, где солдат указал мне ванну, давая
понять жестами, что я должен раздеться и вымыться. Ну, это было недурно, и я не
заставил себя просить. После суточного путешествия в вагоне я чувствовал себя разбитым
и неимоверно грязным, так что с наслаждением принял ванну.
Когда я вылез и вытерся, как умел, бумажным полотенцем, тот же солдат указал мне
на японскую одежду, в которую я, очевидно, должен был нарядиться вместо европейского
костюма. Японцы, принявшие в армии европейский мундир, сохранили в домашнем
обиходе национальную одежду из патриотического чувства.
Не без труда напялил я на себя непривычное для меня облачение: бумажную рубаху,
широкий пояс, кимоно - род просторного халата цвета вареного гороха, туфли на
подставках. Не найдя в карманах нового костюма носового платка, я знаками дал понять
солдату, что не прочь бы запастись этим небесполезным с точки зрения культурного
человека предметом, и получил аккуратно сложенный в восьмушку лист тонкой бумаги.
Шляпу мне оставили мою, европейскую.
Судя по усмешкам солдат, я выглядел в этом костюме порядочным чучелом - по
крайней мере на японский взгляд. Но приходилось мириться с обстоятельствами.
Тотчас после этого меня вывели на улицу, где находился отряд всадников под
начальством трех офицеров. Это был приготовленный для меня конвой. Но в каком
странном экипаже я должен был путешествовать под его охраной! Представьте себе
большой ящик на толстой жерди, концы которой лежали на плечах у двух пар дюжих
носильщиков. Так вот что они выдумали, желтые черти! Будут носить меня по городу и
показывать толпе, как редкого зверя - меня, европейца, парижанина, корреспондента
самой распространенной во Франции газеты!..
Но что прикажете делать? Требования окружавших меня солдат, указывавших мне
на эти носилки, были ясны и сопровождались недвусмысленными подталкиваниями.
Сопротивляться было бесполезно. Я влез в ящик, и процессия тронулась. Пижон
подвергся той же участи: я заметил другой паланкин на некотором расстоянии позади
моего.
Толпа бежала за паланкином, ребятишки теснились поближе к нему, смеялись,
корчили мне гримасы, кричали что-то - вероятно ругательства или насмешки, которых я,
разумеется не мог понять. Женщины кидали иногда в окошко мелкие монетки - в
насмешку, а, может быть, и просто из сострадания к узнику. Я подобрал несколько штук и
машинально сунул их в карман - сам не знаю, зачем.
Я не ошибся: нас, действительно, носили по городским улицам напоказ народу.
Мало того, не ограничились японской частью города. Вскоре я увидел грязные,
зловонные, тесные улицы "Китайского города", - Chinatown - это было уж верхом
унижения! Что сказали бы читатели "2000 года", увидев сотрудника "нашей уважаемой"
и проч. в таком унизительном положении?.. Нет, надо будет как-нибудь обойти эту сцену
в корреспонденции...
Ах, черт возьми, лезут же в голову такие глупости! Корреспонденция... нет уж,
конец теперь корреспонденциям.. Если уже желтые черти не постыдились, несмотря на
свою культуру, подвергнуть нас такому варварскому обращению, то, пожалуй, отсюда
прямехонько снесут на лобное место! Да, хорошо еще, если просто голову отрубят, без
особых затей...
Однако, нет. Эти опасения пока не оправдались. После продолжительной прогулки
по улицам Сан-Франциско паланкин остановился. Дверца отворилась, я вылез из ящика и
спустя минуту очутился в тюрьме. Меня ввели в длинный коридор, по обеим сторонам
которого тянулись камеры для заключенных, частью со сплошными стенами, иные же
только огороженные с трех сторон брусьями. В одну из последних посадили меня. Это
была клетка метра в четыре длиной и такой же ширины и высоты, устланная циновками.
Вместо всякой мебели в ней стояли две лоханки: одна с водой, другая пустая - для
разных нужд. Коридор освещался электрической лампочкой.
Оставшись один, я опустился на циновки и погрузился в печальные думы.
Надеяться больше не на что, остается только умереть. Куда ни шло... только бы без
истязаний, без пыток, без разрезания на десять тысяч кусков, без ампутирования членов,
сустав за суставом, без вырывания ногтей, или век, или ноздрей, или языка.
В моем воображении развернулась вереница уточненных азиатских пыток... Но ведь
они сохранились только в Китае - Япония давно усвоила европейские нравы. Но кто
знает, не вернется ли она к старине под влиянием войны? Мне вспомнились недавние
картины: замороженная эскадра, дождь азотной кислоты, массовая электрокуция. До
какого остервенения способны довести людей эти новые способы механического
истребления на расстоянии! А раньше: лондонская бойня, налеты аэрокаров, разрывные и
зажигательные снаряды; летящие с облаков на беззащитное население. Десятки лет
назревала эта мысль о великом побоище, народы истощались на чудовищные вооружения,
умы изобретателей напрягались, измышляя истребительные орудия и приспособления.
Ведь эта бойня стала какой-то верховною целью усилий народов. И вот она наступила -
ив отравленной кровавыми испарениями атмосфере человек показал себя тем, что он есть
- плохо дрессированной обезьяной! Дрессировка исчезает мало-помалу и жестокость
орангутанга выступает наружу... Да, да, ведь уже дошло до того, что в последних
сражениях перестали брать пленных и щадить раненых! И не от нас ли восприняли
желтые эту мысль о бойне, эту подготовку к бойне? Мы не старались отделаться от
звериных инстинктов; мы только сдерживали их в мирное время, но лелеяли и берегли для
будущей грандиозной бойни. И вот они пробуждаются в нас - пробуждаются и в них,
желтых, наших учениках и воспитанниках, возрождая и восстанавливая то, что казалось
отжившим...
Появление тюремщика прервало нить моих размышлений. Это был карлик со
сморщенным, как печеное яблоко, лицом. Он принес мне сушеной рыбы и рису.
Я провел в этой клетке четыре ночи и три дня, не видя никого, кроме этого урода. Он
являлся три раза в сутки прибрать камеру, всегда с тем же угощением из рыбы и риса.
Решительно моя счастливая звезда изменила мне. И что скажут читатели "2000
года"? Разве затем меня командировала редакция, чтобы я залез в эту нелепую клетушку?
Входило это в обязанности корреспондента? А Пижон? Куда они его закупорили?
Наконец, на четвертое утро, 30 ноября, ко мне вошел японский офицер и сказал поанглийски:
- Потрудитесь следовать за мной в военный совет. Он будет судить вас.
- Меня одного?
- Нет, ваш соучастник уже на циновке. Соучастник! Бедный Пижон! Что значит:
"на циновке?" Скамья подсудимых, что ли?..
- Хорошо, я следую за вами, сударь, - сказал я офицеру.
Пройдя через два двора, мы вошли в залу, половина которой была занята довольно
высокой эстрадой. На эстраде помещался военный совет: несколько офицеров в
европейских мундирах. Перед эстрадой на полу была разостлана циновка, а на ней сидел
Пижон, по-азиатски поджавши ноги. Офицер пригласил меня занять место рядом с ним. Я
сел.
Процесс тянулся довольно долго, с соблюдением известных правил, для показа,
конечно, так как приговор был предрешен. Сначала секретарь прочел обвинительный акт
- я думаю, по крайней мере, что это был обвинительный акт; но так как читал он пояпонски,
то я, разумеется, ничего не понял из его лопотанья, в котором без конца
повторялись слоги ши, шо, шу... Затем начался допрос при посредстве переводчика. Мы
привлекались к ответственности, как участники "измены" - так характеризовался
японцами разрыв союза со стороны Англии и Франции - и "кровавых преступлений"
Эриксона, которые, по мнению наших судей, не могли считаться военными действиями.
Отвергая ту и Другую характеристику, мы с Пижоном настаивали на нашей
нейтральности, как представителей печати, а не активных участников войны, утверждая,
что двое китайских кавалеристов убиты нами (нашим судьям оказался известным этот
наш подвиг) в состоянии необходимой обороны... Разумеется, наши объяснения ни к чему
не привели, и после непродолжительного совещания суд вынес приговор - смертная
казнь через повешение, которая должна была совершиться над нами завтра.
Мы не ждали другого; тем не менее, признаюсь, мороз пробежал у меня по коже...
В эту минуту у дверей послышался шум, громкий говор, и через несколько
мгновений вошел - кто бы мог ожидать этого! - мой старый приятель. Вами.
При виде его у меня зашевелилась надежда. Мне казалось, что моя счастливая звезда
снова засияла. Я вспомнил о нашей экспедиции на "Южном" и позднейших
приключениях, о вместе пережитых страданиях - неужели это прошло бесследно? Не
может быть! Наверное, он захочет и сумеет сказать что-нибудь в нашу пользу...
Он подал секретарю какую-то записку, которую тот передал
председательствующему. Затем начался долгий, оживленный разговор, в котором я не
понял ни звука. Вами говорил что-то, быстро и с жаром. Потом судьи стали совещаться и,
наконец председательствующий торжественно объявил новое решение, которое
переводчик не замедлил сообщить нам. Оказалось, что наша казнь на некоторое время
отсрочивается, хотя приговор сохраняется в полной силе. И только, больше ничего;
почему, зачем, какую роль тут играет Вами, который ни разу не взглянул на нас - все это
осталось нам неизвестным. Я хотел протестовать, но суд кончился, нас окружили солдаты,
и я опомниться не успел, как очутился в своей клетке.
Наступила ночь. Я тщетно старался уснуть. Вдруг я услышал какую-то возню в
камере со сплошными стенами, находившейся против моей, по ту сторону коридора.
Слышались чьи-то вздохи, какое-то бормотанье. Очевидно, во время заседания военного
суда в тюрьму был посажен новый узник.
Кряхтенье и бормотанье продолжались, и вдруг одна из досок в стене камеры
выдвинулась, и в образовавшееся отверстие просунулась голова старика китайца.
С минуту от смотрел на меня, потом сказал на ломаном английском языке:
- Как поживаешь?
Несмотря на свое изумление, я ответил. Завязался разговор. Старик кое-как
объяснялся по-английски, безжалостно коверкая грамматику и произношение, но я был
слишком рад собеседнику, чтобы придираться к грамматике.
Из его несвязных фраз я понял, ч
...Закладка в соц.сетях
