Жанр: Научная фантастика
Адская война
...нал палачей, я стискивал кулаки в бессильной ярости.
Потом наложили хворосту под решетку.
- Теперь ее сожгут, - мелькнуло у меня в голове.
- Как Жанну д'Арк, - пролаял один из палачей, заканчивая мою мысль. Конечно
мне померещилось... Эти злые обезьяны не говорили по-французски.
Я был в бреду. Нелепые обрывки мыслей кружились у меня в голове. Мне
вспомнились стихи из "Орлеанской Девы" Шиллера, я повторял мысленно великолепную
страницу Мишле, посвященную описанию сожжения Жанны, вспоминал грубые,
недостойные сцены шекспировского "Генриха VI"... Я тщетно гнал от себя это
наваждение, литературные воспоминания назойливо теснились в моем расстроенном
мозгу. У меня пронеслась даже уродливая, безобразная мысль: надо бы снять фотографию
этой сцены для "2000 года"... Я положительно сходил с ума.
Хворост, обильно политый керосином, разгорелся; языки пламени, клубы черного
дыма взвивались сквозь решетку. Но девушка уже не чувствовала муки: кинжал Ванг Чао
сделал свое дело, хотя несколько поздно. Тело ее бессильно повисло на веревках, голова
упала на левое плечо - она была мертва, палачи жгли труп.
Пижон рыдал, как безумный; слезы застилали мне глаза.
Между тем взошло солнце, и площадь снова огласилась воплями истязаемых.
Нас - меня и Пижона - потащили в Александровский сад, наполненный плахами;
здесь тоже казнили и пытали.
Одних жгли фитилями: сначала лицо, потом грудь, живот; других коптили в дыму;
какой-то рослый молодец в четырехугольной клетке мучился на острых кольях,
подпиравших его подбородок; он тщетно вытягивался на цыпочках, корчась от боли.
Я чувствовал, что наступает и наша очередь. Четырехдневная моральная пытка
должна была закончиться пыткой физической.
Но мне еще предстояло видеть казнь моего верного Пижона.
Он был довольно далеко от меня и я крикнул ему:
- Прощайте, друг мой, постараемся сохранить мужество до конца. Я боюсь
ослабеть в последнюю минуту, но буду держаться, пока хватит сил...
- Прощайте, патрон, прощайте, - ответил он. - У меня сохранилось еще немного
энергии, но мало, очень мало, после всего, что мы пережили за эти дни...
Эти переговоры не прошли нам даром. Двое негодяев набросились на меня, разжали
мне рот и вставили в него грязную, вонючую деревяшку, с бечевками на концах, которые
завязали на моей шее. То же было проделано с Пижоном.
После этого нам дали в руки по заступу и объяснили знаками, что мы должны
вырыть себе могилу.
- Grave, grave* [Могилу, могилу...] - повторял по-английски один из палачей.
Могила Пижона, намеченная заступом на земле, была обыкновенной формы, метра в
два длины.
Но для меня был намечен круг, и тот же китаец, объяснил мне, частью жестами,
частью отрывочными английскими фразами, что я должен вырыть нечто вроде круглого
колодца глубиной в мой рост.
В первую минуту я едва не лишился чувств, услыхав это распоряжение. Значит, эти
изверги зароют меня живьем!..
Но я оправился. Та ли, другая ли казнь, во всяком случае она будет мучительной,
иного я ждать не могу.
Я не хотел показаться малодушным моим палачам, и с наружным спокойствием
принялся за работу Когда яма была глубиной мне по шею, меня остановили и заставили
выйти из нее. Пижон уже кончил свою.
По-видимому, нашей казни придавалось какое-то особое важное значение.
Послышались звуки труб и, мы увидели маршалов трех китайских армий. Окруженные
свитой они поднялись на помост перед нашими могилами и уселись на нем в ожидании
зрелища.
"Трое завоевателей Европы, собиравшиеся любоваться казнью сотрудников "2000
года" - какая реклама для газеты", - подумал бы г. Дюбуа, если б был жив.
Опять дикая мысль! Как могла она явиться у меня в такую минуту?
Перед эстрадой на невысоком эшафоте помещался деревянный станок.
Вскоре я узнал его назначение. Трое помощников палача схватили Пижона, сорвали
с него женское платье, в которое он оделся, чтобы заменить мисс Аду, втащили нагого на
эшафот и растянули на станке ничком, привязав к нему за руки и за ноги.
Затем палач принялся за свою гнусную работу. Он взмахнул огромной бритвой и
выкроил из тела моего несчастного друга ремень длинной в тридцать сантиметров.
Судорожная дрожь пробежала по телу Пижона; деревянная заклепка во рту мешала
ему кричать.
Палач выкраивал ремень за ремнем, бросая их собакам - двум отвратительным
жирным мопсам, жадно чавкавшим окровавленными лохмотьями.
Потом он сделал знак своим помощникам; они отвязали тело, перевернули его и
снова привязали. Деревянная заклепка была вынута изо рта страдальца; он испустил
раздирающий, протяжный вопль.
Палач продолжал свою работу. Наконец, вся кожа была ободрана. Тело Пижона
превратилось в кровавый кусок мяса. Стоны его умолкли; я не знал, умер он или еще жив,
но уже не в силах стонать.
Маршалы одобрительно кивали головами. Затем Ду сделал знак палачу. Тот снова
взмахнул бритвой и одним ударом отделил голову Пижона от туловища.
Он поймал ее, показал маршалам и толпе и бросил в могилу; помощники отвязали
тело и стащили его туда же. Затем они закидали ее землей и затоптали ногами.
Теперь наступила моя очередь. Какие же пытки предназначены для меня? Я
догадывался, что моя первоначальная мысль о погребении заживо была ошибкой; судя по
величине ямы, меня собирались зарыть в ней по шею, а затем отрубить голову. Но это
было бы слишком просто; наверно мне предстоят какие-нибудь предварительные пытки.
Мне освободили рот, вынув заклепку, затем палач схватил меня за плечо и потащил
к эстраде; на которой сидели маршалы. Ду обратился ко мне с речью:
- Ты видел, ничтожный белый, - сказал он с презрительной улыбкой, - что
представляют теперь наши армии. Вы долго притесняли нас, вы хотели сделать нас
своими рабами, овладеть Азией, искони нашим материком. Теперь мы отвечаем на это
победоносным походом в вашу землю, которая будет принадлежать нам от мыса
Финистер и до Уральских гор. Мы знаем, что ты один из тех, которые проповедовали
союз белых против Китая. Оттого ты и будешь казнен последним; мы решили дать тебе
возможность увидеть, к чему привела твоя проповедь. Ты будешь повешен - но не
задушен, не тревожься - потом тебя зароют в землю... Преклони колени, несчастный,
перед нашим величием!
Все время палач дергал меня за плечо, стараясь поставить на колени; я догадался об
этом по его жестам, но изо всех сил оказывал сопротивление.
Чувство ужаса уступило место припадку бешенства. Я оттолкнул палача и крикнул
маршалу.
- Преклонить колени перед тобой, желтая обезьяна! Нет ты еще не знаешь силы
белых. Вы полагаетесь на количество и торжествуете победу, потому что захватили нас
врасплох, раздавив своим множеством. Глупая мартышка! Не пройдет и трех месяцев, как
наши ученые и техники изобретут способы истреблять вас миллионами. Подвигайтесь
вперед, сколько хотите. Я знаю, чем кончится ваш поход. Ни один из вас не вернется в
Китай, ни один!
Толпа, не понимавшая моей речи, но догадывавшаяся о ее оскорбительном смысле,
заворчала, теснясь ко мне с угрожающими жестами. Это поддало мне жару. Я быстро
нагнулся, сорвал с ноги башмак и швырнул в маршала. Он шлепнулся ему прямо в нос;
золотые очки китайца свалились от удара.
Толпа завыла, передо мной мелькнули ножи, сабли... Я ждал уже смертиизбавительницы
от пыток, но маршал что-то крикнул и толпа отхлынула.
Меня потащили к столбу, накинули на шею петлю. Палач схватил конец веревки,
перекинутой через блок, повис на ней и поднял меня над землей. Петля затянулась, я
задыхался, у меня потемнело в глазах. Но прежде, чем я успел потерять сознание, палач
отпустил веревку и ноги мои снова коснулись земли.
Велика сила инстинкта самосохранения! Лишь только мои ноги уперлись в землю,
мои руки поспешили отпустить затянувшуюся и душившую меня петлю. Но я не успел
перевести дух, как снова был поднят и снова корчился, задыхаясь в петле.
Пять раз повторял палач этот прием и всякий раз мои руки, помимо моей воли,
растягивали петлю, подготовляя меня для новой пытки.
Наконец, меня спустили на землю в последний раз и сняли петлю с моей шеи. Как ни
был я ошеломлен этой пыткой, у меня еще хватило энергии взглянуть на маршалов и
выругать их канальями, мерзавцами, вампирами, обезьянами.. Но обезьяны толковали о
своих делах, не обращая ни малейшего внимания на мои крики.
Меня потащили к могиле, опустили в нее и принялись закапывать. Сырая холодная
земля постепенно охватывала мои ноги, живот, грудь. Холод пропитывал мое тело
насквозь, до мозга костей, страшная тяжесть давила на мою грудь, я с трудом дышал.
Палач, опустившись на колени, заботливо уминал ладонями землю вокруг моей шеи.
В эту минуту я увидел моего знакомца, сиамского корреспондента. Он исполнил
свое обещание навестить меня перед "церемонией". Он семенил ножками, улыбался,
кивал мне головой, и посылал воздушные поцелуи.
- Как вы себя чувствуете, коллегам - спросил он. - Надеюсь вам покойно... хе,
хе!.. Не угодно ли папироску?.. я подержу... хе! хе!..
- Пошел к черту, животное! - прорычал я. - Невежа! - сказал он обиженным
тоном. А еще парижанин!
И он отошел, оскорбленный до глубины души.
Тогда палач левой рукой схватил меня за бороду, откинул мою голову назад, а
пальцами правой руки впился в мой левый глаз, вырвал его и бросил собаке. Еще секунда
- и правый глаз последовал за своим злополучным товарищем. Я чувствовал, как мои
пустые орбиты облились горячей кровью, слышал, как отвратительные мопсы чавкают
моими бедными глазами, и - удивительная вещь! - несмотря на отсутствие глаз видел
перед собой палача, готовившегося отрубить мне голову.
В ту минуту я решительно никак не мог понять, чем объяснить это явление.
Палач несколько раз взмахнул саблей, потом присел на корточки, и размахнулся...
Сабля свистнула в воздухе. Невольный крик сорвался с моих губ...
XXIV. КОНЕЦ КОШМАРА
Размышления отрубленной головы. Голос Ванга. Воскресший Пижон. Джим Кеог и
Вами. Свадьба. Банкет. Мое поздравление. Прогулка с Пижоном. Вещий сон.
Я кричал и не мог остановиться, хотя уже не сознавал, что происходит вокруг меня.
Я тщетно таращил глаза или, лучше сказать, пустые орбиты моих глаз; палач куда-то
исчез, все вокруг погрузилось в какую-то мглу.
Наконец, мой крик прекратился. Теперь другой звук, напоминавший глухие раскаты
грома, поразил мой слух.
- Моя голова отрублена, - думал я. - Она покатилась куда-то например, к ногам
маршалов... Но она еще сохранила жизнь и смутно воспринимает звуки. Этот гул,
вероятно, грохот барабанов, приветствующих мою казнь...
Странно! Грохот затих, уступив место глухим ударам по какой-то деревянной
поверхности.
Еще страннее! Холодный пот, катящийся по моему лицу, отирается куском полотна.
Это делает моя левая рука, которая схватила полотно и лихорадочно проводит им по
моему лицу, волосам, шее...
Шее! Так моя шея еще при мне?
Вздор! - подумал мой мозг. Она осталась в земле вместе с остальным телом.
Но вот я слышу чей-то голос Он сопровождается сильными ударами и повторяет!
- Мусси! Мусси!
Невозможно ошибиться - это голос Ванга, моего китайца, убитого гранатой Джима
Кеога в самом начале этой адской войны. Стало быть, я - в загробном мире, и мой
верный бой узнал своего старого хозяина? Он хочет снова поступить ко мне на службу?
Но чем я буду платить ему - тенями франков?
Однако я замечаю, что душевное состояние обезглавленных совсем неизвестно
ученым.
- Какая досада, - думаю я, - что нельзя опять приладить голову к телу. Я мог бы
прочесть в нашей Медицинской Академии интереснейший доклад о переживании после
казни.
Но голос раздается все громче и громче.
- Отоприте, мусси, отоприте! кричит он - Вставать пора!
Не понимая, каким волшебством я очутился в постели - очевидно, души умерших
обладают способностью к галлюцинациям! - я вскакиваю, ощупью пробираюсь по
темной комнате к двери, повертываю ключ и торопливо возвращаюсь в постель.
Дверь тихонько отворяется.
- Кто там?
- Да я же, мусси, - отвечает голос Ванга. Очевидно, моя голова не в порядке. Да и
не мудрено: не может же такая операция, как отсечение головы пройти бесследно для
умственных способностей. Во всяком случае, это неприятно, и я говорю с досадой:
- Отстань! Ты мне надоел...
Но вот я слышу шорох отодвигаемых занавесей и в комнату врываются волны света.
Чудеса! Я вижу - или мне мерещится, будто я вижу - свою комнату, мебель,
камин, стенные часы, мое платье, крахмальную рубашку...
Что бы это значило?
Ванг стоит теперь перед моей кроватью - Ванг, убитый восемь месяцев тому назад
на Арденских равнинах, Ванг, который на моих глазах грохнулся с раздробленным
черепом из гондолы "Южного".
- Будет конец этому дурачеству? - говорю я сердито. - Ведь ты не мог спастись,
ты умер...
- Я? Нет, мусси, ни капельки не умер... Я лег вчера в девять часов, и встал ранорано,
и подходил шесть раз к дверям мусси, а в двенадцать постучал тихонько, но г.
Пижон телефонировал Ванг, стучи сильней...
- Пижон? Телефонировал? Что ты мелешь?
- Да, мусси. Пора на свадьбу, мусси запоздал...
- На какую свадьбу?
- Мисс Вандеркуйп и поручика Дэвиса.
- Ты бредишь или дурачишь меня!.. Мисс Вандеркуйп сожгли на костре, Дэвис
умер от холеры, а Пижона твои же милые соотечественники исполосовали и ободрали
живьем Пошел вон! Убирайся, не приставай ко мне.
Но Ванг стоит с разинутым ртом и беспомощной улыбкой на лице.
Моя рубашка, влажная от холодного пота, вызывает у меня неприятное ощущение.
Это наводит меня на удачную мысль:
"Постой, брат, я тебя поймаю", - думаю я. И говорю вслух:
- Подай мне чистую рубашку!
Как то он вывернется? Не найдет же он тень рубашки. Да и как ее подашь, тень?
Но нет... он преспокойно достает из комода чистую рубашку и помогает мне надеть
ее.
Непостижимо! Решительно у меня не все дома... Надо будет принять тень
бромистого калия.
Раздается стук в дверь.
- Войдите!
Это Пижон и г. Вандеркуйп. Они оба входят, смеясь.
- Как вам это понравится.! - говорит голландец. - Стало быть, вы не хотите
присутствовать на свадьбе моей дочери?
- Но...
- Вспомните, что процессия отправится в сорок пять минут первого в церковь св.
Иакова. А вы еще в постели. Что с вами, милейший?
- Это вина вчерашнего банкета, - говорит Пижон, подсмеиваясь.
- Но...
- Ну, теперь, раз вы проснулись, одевайтесь поскорее. Мы подождем вас; только и
вы поторопитесь.
- Да что с вами? - с беспокойством спрашивает Пижон. - Какие у вас странные
глаза...
Глаза! Каким образом тень Пижона может видеть у моей тени глаза, когда они у
меня вырваны?
- Воды! - говорю я, указывая на графин. - Ради Бога, воды!
Прежде всего я смачиваю себе голову. Невозможно ошибиться: это череп,
настоящий череп, даже очень твердый череп, а вовсе не тень его. И глаза тоже -
целехоньки! Откуда же они взялись, как могли они вернуться на свое место? Ведь мопсы
их счавкали... я слышал.
Неразрешимая проблема! Ну, как бы то ни было, раз у меня все на месте, надо этим
пользоваться.
- Итак, я спасен? - говорю я, горячо пожимая руки моим друзьям.
Они отвечают недоумевающими взглядами.
- И вы, мой дорогой Пижон? Я вижу, у вас наросла новая кожа... И мисс Ада? Как
она-то спаслась, г. Вандеркуйп?
Но я замечаю, что чем дальше в лес, тем больше дров. Друзья мои переглядываются
не только с недоумением, но и как будто с испугом. Я говорю г. Вандеркуйпу, что
странный сон сбил меня с толку, что я сейчас оправлюсь и через четверть часа буду готов.
Он уходит.
- Теперь, дружище, потолкуем. Через пять минут китаец приготовит мне ванну, а
пока попытаемся выяснить положение. Во-первых, где мы?
- В Гааге, в отделе "Всемирного Соглашения".
- Какое сегодня число?
- Вон отрывной календарь на стене. Читайте сами:
21 сентября...
- 1937 года, - доканчиваю я.
- Виноват, вы перескочили через тридцать лет. Зачем так торопиться?
- Милейший, это вы отстали. Посмотрите сами 1937...
- 1907!
- 1937!
- Виноват, 1907!
- Виноват, 1937. Снимите, посмотрите поближе; вы, очевидно, близоруки.
Пижон снял календарь. Чернильная клякса над цифрой 0 придает ей вид 3. Но
вблизи не остается сомнений: напечатано 1907.
Я признаю свою ошибку. Очевидно, мое зрение все-таки пострадало от грубых
пальцев палача.
- Итак, у нас 21 сентября 1907 года...
- 22 сентября 1907 года, - поправил Пижон. - Это вчерашний листок; Ванг еще
не успел оторвать его.
- Хорошо, будь по-вашему. Мы в Гааге, в отделе г. Вандеркуйпа, дочь которого
сегодня венчается с поручиком Дэвисом, - это все верно, и вы уверены, что так оно и
есть?
- Совершенно уверен.
- Хорошо... Не обращайте внимания на нелепость моих вопросов, если они нелепы
- помогите мне добиться толку. Как мы попали в Гаагу?
- В качестве корреспондентов на конференцию мира, как и другие наши собратья
по перу. Мы прибыли сюда 25 августа, поселились вместе и остались здесь на день после
закрытия конференции, состоявшегося вчера...
- Ага! Я начинаю собираться с мыслями. Значит, инцидент за десертом произошел
только вчера, а сегодня объявлена война...
- Никаких инцидентов за десертом не было и никто никому не объявлял войну.
Конференция закончилась великолепным банкетом, затянувшимся далеко за полночь;
вина были превосходные и пары их, я вижу, прошли для вас не совсем бесследно. Вы,
вероятно, видели сон, от которого еще не можете отделаться...
- Вы думаете?
- Иначе нельзя объяснить ваши слова...
- Разве они так нелепы?
- Есть грех...
- Значит, инцидента не было? Войны нет? А аэрокар "2000 года"
- Что?
- Аэрокар нашей газеты "2000-го Года"? Ведь мы же вместе летели на нем и мисс
Ада с нами, после пожара Гааги...
- Пощадите! Какой "2000 год"? Такой и газеты нет. все это вам приснилось.
Вспомните: вы здесь от "Petit Journal", а я от "Фигаро"...
Это был как бы внезапный проблеск света. В первый раз после долгого кошмара я
вернулся к действительности.
Ванг объявил, что ванна готова, и я отправился в туалет, где холодный душ
совершенно освежил меня. Я продолжал разговаривать с Пижоном через тонкую
перегородку.
- Ах! Если бы вы знали, какие необычные видения преследовали меня в эту ночь,
- говорил я. - В свободное время я расскажу вам...
Пижон лучший из моих товарищей; добрейший и милейший малый, всегда готовый
балагурить и плесть небылицы, но трезвый и точный в своих корреспонденциях. Мы часто
путешествуем с ним вместе, естественно, что он сыграл такую видную роль в моем сне.
Через четверть часа я был готов и мы спустились вниз, а залу, где уже собрались
приглашенные.
С какой радостью увидел я очаровательную мисс Аду и ее жениха. Как сердечно
пожимал я им руки, рассыпаясь в пожеланиях счастья. Они были видимо тронуты, но и
как будто немножко смущены моим волнением.
- Как они могут оставаться спокойными после таких ужасов? - подумал я -
Шутка сказать: умереть от холеры, сгореть на костре...
Да что же я? Ведь это было во сне!..
Началась суматоха; брачная процессия отправлялась в церковь, все вышли из залы,
стали рассаживаться по экипажам.
Я влез в открытое ландо и невольно отшатнулся. Передо мной, на передней скамейке
сидели, дружески беседуя, Джим Kеог и Вами.
Но я быстро сообразил, в чем дело. Это были американский уполномоченный
коммодор Клейтон и японский делегат г. Цукуба, с которыми я познакомился на
конференции.
Но какое сходство! Я положительно чувствовал себя не в своей тарелке, вспоминая
известные уже читателю события, в которых эти лица играли такую деятельную и
трагическую роль.
В церкви, пока совершался венчальный обряд, я переживал мысленно события моего
фантастического сна... Я видел мисс Аду в гондоле "Южного", на палубе "Кракатау",
когда она отправлялась на поиски своего Томми...
Как она любила его... в моем сне. Надеюсь, и в действительности будет то же.
Я видел ее жениха в Кейп-Весте, когда он устраивал разрыв белых с японцами. За
этим последовала вторая фаза адской войны: научные бойни Эриксона, катастрофа на
канале, "белая стена", победоносное нашествие китайских полчищ. Хорошо, что эта часть
войны происходила только во сне!
Как и первая, впрочем... И то хорошо! Ведь обе фазы сопровождались ужасающими
гекатомбами! Сколько крови! Сколько трупов!
Передо мной быстро замелькали отвратительные зрелища, картины пожаров,
побоищ, взрывов, подводных катастроф... Какое счастье, что этого не было в
действительности! Но неужели это еще будет - не во сне, а наяву?
Кто-то тронул меня за руку и сказал вполголоса:
- Обряд кончился. Расходятся... Я вздрогнул; это говорил Вами... то есть, г. Цукуба.
Друзья и знакомые столпились в ризнице, поздравляя новобрачных. Когда очередь дошла
до меня, я слазал с глубоким волнением.
- Примите поздравление от товарища ваших испытаний.
Они с изумлением взглянули на меня. Я понял, что дал маху. Но останавливаться
было некогда, другие поздравите ли следовали за мной.
Когда я поздравлял г. Вандеркуйпа, он сказал:
- Мы рассчитываем вас видеть за завтраком, дорогой мой.
Я принял приглашение тем охотнее, что чувствовал изрядный аппетит. Еще бы -
сколько времени у меня ничего во рту не было, кроме скверного риса, которым пичкали
меня китайцы...
Тьфу! Опять это наваждение! Очнусь я когда-нибудь от сна или нет?
За завтраком - одним из тех лукулловских пиршеств, о которых желудок
гастронома долго хранит благодарное воспоминание - было шумно и весело.
Очаровательная мисс Ада председательствовала с удивительной грацией; Том Дэвис,
статный молодец, с гордостью посматривал на нее. Приятно было смотреть на эту
парочку.
Мне досталось место между двумя роттердамскими арматорами, родственниками гжи
Вандеркуйп, говорившими только по-голландски. Естественно, что наша беседа
отличалась лаконизмом. Иногда тот или другой из моих соседей указывал на свою тарелку
и произносил одобрительным тоном.
- Bien! Bien!
На что я отвечал тоном глубокого убеждения:
- О, да!
Затем мы погружались в безмолвие.
Но я был рад этому. Это молчание давало мне возможность возвращаться к моему
сну, припоминать недавно пережитые события. Я видел за столом, в веселой толпе гостей,
участников недавних ужасов. Я видел г-жу Лувэ и мадмуазель Резон, замученных на
Красной Площади, и удивлялся, как могут они смеяться так весело; мне казалось, что
воспоминание о жестокой пытке должно навсегда согнать улыбку с их уст! Я видел
генерала Страугберга, убитого при Туксоне; аугсбургского бургомистра, сдававшего
город аэрадмиралу Рапо; добродушного Лаглэва, погибшего при взрыве плотины, и
многих других участников кровавой драмы... Случайно я встретился глазами с Пижоном;
он смотрел на меня с беспокойством и, поймав, мой взгляд, приложил палец ко лбу Я
понял: он догадался о моем состоянии и напоминает мне о необходимости взять себя в
руки.
Я встряхнулся, стараясь отогнать наваждение.
Наступил неизбежный момент тостов. Очередь дошла до меня: я должен был сказать
несколько слов, как представитель печати.
Я встал с бокалом шампанского, но едва я произнес обычное:
Милостивые Государыни и Милостивые Государи! - как странное явление
омрачило для меня этот праздник. В глубине залы я увидел голубоватое облако, среди
которого пылали, точно грозное предостережение на Валтасаровском пире, слова. "War
Insanes Asylum" убежище военных сумасшедших.
Ошеломленный этим видением, я с усилием произнес несколько бессвязных фраз. Я
упомянул о жестоких испытаниях, так героически перенесенных очаровательной
новобрачной и ее супругом - и увидел недоумевающие лица, удивленные взгляды... Коекак
я закончил пожеланием долгой и счастливой жизни молодым супругам, выразив при
этом - совершенно некстати! - надежду, что их существование никогда больше не
возмутят ужасы адской войны, подобной той, которая так недавно заливала кровью мир.
Сказав это и чувствуя, что великая держава-пресса безнадежно осрамилась в моем лице на
этом брачном пиршестве, я беспомощно опустился на стул среди неловкого молчания
присутствующих, в глазах которых явственно читались соболезнующие слова.
- Бедняга совсем рехнулся; видно переутомился во время конференции!
К счастью, Пижон немедленно поднялся и поддержал профессиональную честь,
произнеся коротенькую, веселую и остроумную речь, вызвавшую бурю аплодисментов.
В толчее, последовавшей за окончанием банкета, он подошел ко мне и, взяв меня
под руку, сказал:
- Проведем конец дня в Шевенгене; морской воздух поможет вам вернуться к
нормальному состоянию.
Я принял его приглашение. Вскоре мы уже прогуливались по морскому берегу.
Свежий ветерок вернул меня к действительности и помог собраться с мыслями.
- Теперь расскажите мне, что вы видели во сне, - сказал Пижон. - Это поможет
вам отделаться от кошмара, который, видимо, гнетет вас до сих пор.
Я начал рассказ и закончил его к восьми вечера, в ресторане "Батавия", куда мы
зашли пообедать.
Лейтмотив моего сна дала мне Гаагская конференция, - заключил я, - эти
разговоры о мире, с затаенной мыслью о войне. Но все-таки я удивляюсь такой связности
и последовательности видений, хотя и вижу, как много в них неладного.
- Да, есть-таки. Английский король, объявляющий войну через четверть часа после
инцидента без совещания с парламентом - это даже для сна чересчур. Да и по части
изобретений вы уж очень проворны. Как это у вас электричество держится на проводнике
без изолятора? Что вы проделываете с волнами Герца...
- Пижон, бессовестный! Ведь эту часть вы же мне объясняли!
- Во сне, во сне, не забывайте - в вашем сне. Да, правда, вы не виноваты.
- Как бы то ни было, устраняя все несообразности, суть вашего сна, может быть,
вовсе уж не так фантастична. Наука и техника прилагающие свои методы к изобретению
средств истребления, сулят в будущей войне гекатомбы грандиознее эриксоновских,
напряженные приготовления к войне должны когда-нибудь разрешиться общей свалкой;
желтых мы додразним до того, что "желтая опасность" превратится в действительность...
словом, ничего невозможного нет, что ваш сон окажется вещим. Изложите-ка его на
бумаге, пока не забыли. Жаль будет, если забудется..
Я последовал совету моего друга и изложил свой сон пис
Закладка в соц.сетях
