Жанр: Научная фантастика
Море Дирака
...ашный рот, который
говорил правду, только правду, всегда одну правду... И сейчас этот рот
приоткрывался, чтобы произнести то единственное ужасное слово, которого
Иван Фомич боялся превыше всего на свете.
- Провокатор!
Иван Фомич закричал. Ему казалось, что он кричит мощно, как
пробуждающийся вулкан, который поднимает на рассвете сонных людей и гонит
их в неизвестность. Но в действительности был лишь жалкий, хриплый писк,
всхлип раздавленной мыши...
- Каждому - свое, - задумчиво сказал Мильч, поливая голову Пафнюкова
водой из большого химического стакана. - У Черного ящика намечается
индивидуальный подход.
- Ты видел? - тревожно спросил очнувшийся Иван Фомич. Он был бледен,
его тошнило.
Мильч пожал плечами.
- От этого не скроешься.
- Значит, так... - профессор потер лоб и робко сказал: - Извини меня.
Я, брат...
Мильч снова пожал плечами.
- Что это такое? - спросил Иван Фомич.
- Вот по этому вопросу я как раз и обратился к вам за консультацией.
- Извини меня.
Мильч пожал плечами.
Из письма Алексея Александровича:
"...борьба есть борьба. Кто-то падает, а другие идут вперед. Самое
смешное, дружище, что я лучше чувствую себя именно в процессе борьбы.
Прямо сам себе удивляюсь - здоровею, да и только!
Может быть, существует такой наркотик, который вызывает опьянение
битвой. Специального строения вещество, действующее на нервную систему.
Вот посмотришь, в конце концов химики его выделят, а затем и синтезируют.
Вещество так и будет называться - победин. Выпил - и сразу же возникает
ощущение, будто всех врагов сокрушил.
Я все же пробил разрешение на постановку ортовского эксперимента в
космосе! Ох, и трудно было!.. Но теперь все позади. И сижу я в своем
кабинете довольный и молодой... и добрый. И мне все и все вокруг нравится,
и бумажки я подписываю не читая. А Вальке Урманцеву пока еще ничего не
говорил. Думаю сообщить завтра.
Говорят, человеку мало надо. Ох, неправда это! Человеку нужно очень
много, и еще столько, и еще полстолько, как в той детской сказочке.
Огромен человек, сложен, и нужно ему огромное, сложное. А особенно нужно
ему ощущение победы. Хоть небольшой, но победы. Вот я преодолел и, не
лицемеря, скажу, что безумно рад.
Пойдет дело! Дело-то пойдет! А?! Хорошо!
У меня недавно было точно такое же ощущение, когда мой самый
бестолковый аспирант Лин подметил одну очень интересную зависимость. Я на
него уже рукой махнул - серость. Авось как-нибудь дотянет. И вдруг он
показал себя: увидел то, что прошло мимо серьезных исследователей. Но не
только увидел, поставил эксперимент и подтвердил. Человек! Своеобразный
интересный человек с оригинальным умом, видением мира... Я страшно рад.
Приятно, дружище. Очень приятно!
Ты, наверное, посмеешься, если узнаешь, чем я занимаюсь в те жалкие
крохи свободного времени (когда, разумеется, не пишу тебе писем). Я читаю
материалы по психологии человека. Не смеешься? Хочу постигнуть психику
каждого сотрудника. Знаю, что от этого зависит работа коллектива в целом.
Работать с людьми надо? Надо. Но как работать, не понимая основных законов
человеческой мысли и чувства? Ведь я-то имею дело с творцами, а не с
механическими исполнителями...
Возьмем хотя бы злополучный вопрос подготовки научных кадров. Все
ругают аспирантуру, но еще никто не предложил ничего лучшего.
Каждый год мы принимаем десять, пятнадцать человек, из которых
предстоит сделать ученых. Вернее сказать, которым предстоит стать учеными.
Сделать человека ученым нельзя, он должен им родиться, но зато воспитать
грамотного, квалифицированного работника можно. Вроде бы и не очень
сложная задача.
И начинается... Кого брать? Никакие тесты, экзамены и характеристики не
могут подсказать, получится ли из этого человека естествоиспытатель или он
навсегда останется рядовым добытчиком информации. Ох, эти мне добытчики!
Мы тонем в море информации, мы захлебнулись в потоке научных статей, а они
с доброжелательством робота плодят и плодят бесконечные зависимости,
кривые, графики, опыты. Как мало обобщений и как много цифр! Законов нет,
зато есть формулы с дробными степенями. Неприятные формулы, некрасивые,
хотя и нужные...
Принимаешь, например, молодого высоколобого парня в аспирантуру и
надеешься: может, его осенит светлая идея. Отлично сдал экзамены, хорошие
отзывы из университета, два года на производстве, прекрасные руки
экспериментатора... Ан нет, глядишь, через три года у тебя не ученый, а
общественно-политический деятель средней руки. То он на профкоме, то на
собрании, то на совещании. Я понимаю, что такие тоже нужны. Но, помилуй
бог, ведь аспирантура не профсоюзная академия. Есть таланты, но ленивые до
тошноты, есть бездарности, трудолюбивые до отвращения, есть много разных и
всяких научных работников, и каждому из них находится место и занятие на
великом фронте науки. Наука многолика, многогранна, я бы сказал,
извилиста, и каждая извилинка в ней своего ума и глупости требует. И это
вовсе не парадокс. В науке дураки нужны не меньше умников. Как и в жизни,
между прочим. Кстати, великие ученые стали великими только потому, что
иногда делали глупости, то есть вели себя дураками.
И я прикидываюсь дурачком, у меня это получается довольно естественно,
и тогда обнаруживаются забавнейшие вещи.
Я тебе уже писал, что здесь начали понемножку выживать одного из
учеников Орта, некоего Подольского. Интересный малый. Между прочим, пришел
в физику из цирка и оказался вполне на своем месте. Тоже путь в науку! Я
битых три часа беседовал со своим начальником отдела кадров, пока не
понял, откуда дует ветер. Для этого пришлось прикинуться дурак-дураком,
этаким простодушным растяпой. Я никак не мог понять, за что, по каким
мотивам мы должны уволить Подольского, и, наконец, дознался. Это работа
Пафнюкова, ты его знаешь. Кстати, недавно я позволил выделить ему один
раздел по спецтематике и даже комнату дал. Пару раз туда заходил, как и
следовало ожидать, там ничего не делается. Его помощник, лаборант
Мильчевский, по-моему, порядочный шалопай и бездельник. Через полгода
отчет, и мы посмотрим, как И.Ф. повертится перед комиссией.
Это же спецтематика, брат, здесь нужны результаты, а не
разглагольствования! А он дураком меня посчитал, когда я предложил ему
тему и помещение...
Да, брат, так мы и живем. Но все это, как сказано, мелочи жизни, они
были, есть и будут. Самое главное - дело идет, идет дело! Значит, живем не
зря..."
16
Роберт Мильчевский между тем переживал жесточайший кризис. У него
сломался Черный ящик. Проклятая машина внезапно отказалась работать.
Однажды Роберт включил, как обычно, аппарат, но Ящик не загудел. Роберт
испуганно заглянул в темный провал шкафа и стал ждать.
Шли секунды, минуты, часы, а чудесное отверстие Рога изобилия в сиянии
радужных лучей не появлялось. На Роберта насмешливо поглядывала серая
пустота, ему казалось, что кто-то там, внутри, хитро подмигивает и
скалится. Роберт тряс головой, отгоняя наваждение, и с отчаянием
убеждался, что Черный ящик безмолвствует. Так прошел один рабочий день,
второй, третий...
Роберт ждал. Неожиданная катастрофа потрясла его. Черный ящик сломался!
Кто бы мог подумать? Казалось, нет сил, способных оказать хоть какое-то
действие на эту машину, - и вот на тебе! Как его отремонтировать? Не везти
же в мехмастерские: почините, пожалуйста, волшебный Рог изобилия, у него
чудо-двигатель не работает. Заштопайте ковер-самолет, вшейте подкладку в
шапку-невидимку!
И главное - когда! Когда сделаны такие авансы, наступление на научную
общественность Института вакуума находится в разгаре, и перед Робертом
Мильчевским открываются необозримые, захватывающие дух перспективы! Ах,
черт, какая досада, какая жалость, какая обида!..
Они все сидят в этом Ящике. Но что толку теперь? Сейчас самое горячее
время, нужно давать и давать результаты, нужно держать их под напряжением.
Урманцеву - его интегралы, Мишке - расчеты и чертежи, хозяину - кое-какие
документики. Но где машина? Нет машины. Кончился Рог изобилия. Был - и
весь вышел.
Роберт готов был плакать от обиды. На пятый день он сидел в центре
своей большой светлой комнаты, заставленной дорогими, сложными приборами и
красивой мебелью. По лбу катились крупные градины пота. Ящик не работал...
Что делать?
Роберт тупо смотрел на притихший Рог. Перед этим он несколько раз тряс
и колотил его, но стальная махина не отзывалась на нервозные толчки.
Что делать?
Раздался телефонный звонок. Роберт снял и положил трубку на рычаг.
Приходили Иван Фомич, Мишка Подольский и еще кто-то. Роберт всех
выставил без особенных церемоний. Он даже не объяснил им, в чем дело,
просто прогнал всех и знал, что они не обидятся. Пока, во всяком случае.
Что делать?
Отчего мог выйти из строя этот "сундук"? Роберт перебирал возможные
причины. Перевозка из лаборатории Доркина прошла благополучно. Ведь после
этого Рог изобилия выдал много интересных штук. Так почему же?
Почему?
Может, он обиделся на Роберта? Чушь, мистика! Такого не бывает...
Внезапно Мильчу пришла в голову здравая, заслуживающая внимания мысль.
Перегрузка! Последние месяцы он нещадно эксплуатировал золотую жилу
века. Черный ящик, не переставая, светился по десять часов в день. Он не
перегревался (за режимом работы Роберт следил внимательно), но кто знает,
какие тонкие механизмы были приведены в движение, какие неизвестные
элементы необратимо изнашивались. Может, неумная эксплуатация привела к
нарушению интимнейших связей в этом сложнейшем аппарате?.. Черный ящик
надорвался. Он никогда не заработает в полную силу, если вообще
заработает.
Эта мысль привела Роберта в отчаяние.
Значит, все рухнуло!
Значит, он никем, кроме как правонарушителем, который сидит, дрожит и
ждет, когда его заберут, не будет!
Значит, он всю жизнь должен увязывать баланс ничтожных доходов с
убогими расходами? Ведь без помощи Рога ему в крупные научные работники не
выбиться!
Мильч оцепенел в безысходном отчаянии. Он полулежал в кресле, его
новенький, с иголочки костюм был в масляных пятнах, руки в порезах и
ссадинах, галстук съехал набок, ворот рубахи расстегнут... Поверженный
герой. Заштатный демон без диплома.
Так прошло несколько часов, и Мильч постепенно успокоился. Самые
большие оптимисты и жизнелюбцы - жулики. Для того чтобы идти против
течения жизни, нужно обладать хорошим здоровьем и светлой верой в жизнь.
- Будем закрывать лавочку, - сказал Мильч. - Поигрались - и хватит! В
управдомы я не пойду. Мешает багаж личной собственности. Займусь
творческой деятельностью.
Он отыскал под верстаком кувалду и приблизился к Черному ящику.
- Прощай, любимый Рог! Мы славно трудились и, кажется, не остались в
обиде друг на друга. Ты, правда, в последний момент подкачал, ну что ж...
С лучшими жокеями бывают неприятности.
Мильч ударил по крышке Черного ящика.
В обращении со сложными механизмами человека характеризует
универсальный подход. Когда нет возможности разобраться, в каком месте
нарушен один из тысячи контактов, составляющих данную схему, человек
сердится. А когда человек сердится, он пускает в ход кулаки.
Телефоны-автоматы обычно бьют кулаками. Автоматы, торгующие
газированной водой, избивают ногами. Пинки, удары коленями, толчки
бедрами, говорят, помогают бороться с этими жадными механизмами.
Для того чтобы нормально заработал телевизор, у которого начался
приступ оптической шизофрении, нужно громко кричать и топать ногами по
полу.
Каждому автомату - свое.
А Черному ящику помогла кувалда.
Он засветился и загудел. Но это был странный свет, это был неожиданный
звук. Такого Мильчу еще не доводилось видеть.
ЯЩИК ДЕЙСТВОВАЛ НЕ ПО ЕГО ВОЛЕ.
Валентин Алексеевич Урманцев склонился над переплетенным томом
докторской диссертации. Она вызывала у него неуютное чувство. Каждая
страница, каждая строка в ней были знакомы до тошноты. Урманцев в который
раз просматривал выводы. Его особенно смущала одна фраза - точнее, один
абзац. Вроде и не обойдешься без него, а в то же время лучше б его не было
вовсе. Он нужен как итог работы, как завершающий аккорд, без которого не
звучит соната, но все же лучше бы его там не было.
"...расчеты показывают, что такой эксперимент может быть поставлен в
космосе, на расстоянии 200-300 километров от земной поверхности".
Эта фраза, рожденная в результате естественной логической экстраполяции
полученных Урманцевым данных, предполагала очень многое. Ею он как бы
застолбил участок дальнейших разработок. Ему уже виделся тот океан
организационных и научных вопросов, который выплескивался вместе с этой
фразой. Эксперимент в космосе - большое, сложное дело. Нелегко будет
пробить. Гора забот ляжет на плечи. Неужели нельзя?..
В этот момент его будто что-то толкнуло. Он так потом и говорил -
толкнуло. Хотя что его могло толкнуть, когда к нему никто не прикасался?
Урманцев, по рассказам сотрудников, сидел за письменным столом, уткнувшись
носом в диссертацию, и ни на кого не обращал внимания. Все старались
говорить потише, чтобы не мешать. Однако это было нелегко выполнить, так
как в комнате находились семь научных сотрудников.
Валентин Алексеевич поднял голову и сначала ничего не увидел. Слепящие
круги и полосы поплыли перед глазами. Он зажмурился и снова посмотрел. Все
стало на свои места. Вон стоит Подольский и с независимым видом о чем-то
разговаривает с Ларисой. Он воображает, что вокруг него дети и никто
ничего не замечает. Урманцев потер глаза. На секунду он усомнился в
реальности картины. Он же знал, что Лариса все еще тяжело больна. Но потом
что-то вспомнил и отвлекся.
В дверь постучали, вошел незнакомый Урманцеву человек.
- Распишитесь здесь. - Человек протянул ему конверт из плотной серой
бумаги.
Взглянув на штамп отправителя, Урманцев вздрогнул.
- Наверное, это не мне, а в дирекцию?
- Туда само собой пошло, - сказал человек. - И вам тоже ведено
передать.
Урманцев расписался и быстро вскрыл пакет. Человек тем временем ушел.
Дверь за ним мягко захлопнулась. Урманцев проглядел бумагу и вскочил.
- Друзья мои! Внимание! - закричал Урманцев, размахивая бумагой. -
Самый могущественный комитет пришел к нам на помощь! Вопрос с космическим
экспериментом решен! Они берут все на себя! Вы понимаете, что это значит?
У них возможности в тысячу раз выше наших, поэтому и дело двинется во
столько же раз быстрее, а может, и еще быстрее!
Сотрудники бросились к Урманцеву. Какие радостные, сияющие лица!
Восклицания, все эти "ахи", "охи", "а ну покажите" изливали теплый,
размягчающий поток на его усталую душу. "Все же отличные люди у нас в
лаборатории, - разнеженно думал он. - Мишка-то как обрадовался. Ишь, как
суетится вокруг стола..."
Он почувствовал слабость и сел.
Зазвонил телефон. Михаил снял трубку.
- Урманцева или Подольского!
- Подольский слушает.
- Михаил Савельевич, зайдите, пожалуйста, в дирекцию вместе с
Урманцевым.
- Идите, Миша, - сказал Урманцев. - Я сейчас... Мне нужно еще позвонить
на космодром.
Кивнув Ларисе, Михаил вышел в коридор. За дверью остался возбужденный
рой голосов, там оживленно обсуждали происшедшее. Подольский сделал
несколько шагов, потом одумался и зашагал медленней. Он уже знал, что
торопиться не стоит. Судя по тому тону, каким с ним разговаривали, все
получилось, как он желал, а может быть, и лучше.
Вверху его встретил заговорщически улыбающийся директор. Вокруг глаз
этого обычно сурового и сдержанного человека лучились радостные морщинки.
Рядом стоял заместитель по научной части, старикан Белобородов. Он тоже
лукаво улыбался.
- Садитесь, Михаил Савельевич, садитесь.
Подольский присел на стул.
Директор переглянулся с Белобородовым и громко сказал:
- Ну что, расскажем?
- Надо, надо, Алексей Александрович.
- Не будем томить юную душу?
- Не стоит, Алексей Александрович.
- Ладно.
Директор повернулся к Подольскому.
- Писал? - сказал директор, подвигая к Подольскому свежий номер
"Известий Академии наук", серия физическая. Подольский увидел свою фамилию
и название той статьи. Значит, уже вышла! Сердце забилось, горячая волна
крови прилила к щекам. Он покраснел и опустил голову.
- Можешь не смущаться, - покровительственно сказал директор, - работа
отличная. Больше, чем отличная. Сам понимаешь...
Наступило молчание. Белобородов кашлянул и с любопытством посмотрел на
Подольского. Он изучал юношу так, словно собирался купить. И тот
почувствовал оскорбительность распахнутого воротничка, унизительную
невыглаженность брюк, смертоубийственное отсутствие пуговицы. Михаил
съежился и пожалел, что он не черепаха.
- Так вот, - наконец произнес директор, - эту твою работу прочли шведы,
и... одним словом, тебя представили к Нобелевской премии.
Михаил не очень удивился. Он понимал, что работа заслуживает высокой
награды, иначе и быть не могло. И все же ему стало очень хорошо и приятно.
- Спасибо, - сказал он.
- Это ты себя, брат, благодари. Дай-ка я тебя обниму.
Директор притиснул его к твердому круглому животу, и на миг Подольский
ощутил прикосновение жесткой щетины.
- Поздравляю, поздравляю...
Затем Подольского немножко потискал Белобородов.
- Высокая честь, молодой человек, - сказал он. - Высокая!
Михаил смущенно улыбался.
- Ну вот, это, так сказать, вступление. - Директор сел в кресло и стал
громоздить перед собой различные документы. - Само же дело сводится к
тому, что тебе сегодня придется вылететь в Стокгольм. Вот уже и
заграничный паспорт выправили, так что можешь приобретать билет - и айда!
- Но как же? Так быстро? - растерянно лепетал Михаил.
- Ничего, ничего. Соберешься. У них там какая-то юбилейная сессия, и
они просили прибыть на неделю раньше. Так получилось.
Перепрыгивая сразу через три ступени, Подольский скатывался вниз. И
конечно, сразу налетел на Ларису.
- Ты не видел Валентина Алексеевича?
- Нет. Слушай, Лариса, я улетаю в Стокгольм! Получать Нобелевскую
премию! Вот!..
- Куда? Куда?..
- В Стокгольм.
- У тебя температура?
- У меня нет температуры. У меня есть Нобелевская премия. Поняла?
- Возьми меня с собой!
- Рад бы - не могу. Уже сегодня нужно вылетать, все получилось очень
срочно. Прости, я бегу, мне еще нужно кучу дел провернуть.
Он чмокнул ее в щеку и вприпрыжку понесся по коридору.
Дальнейшие события чем-то неуловимым напоминали Михаилу приятный сон.
Больше всего он заботился о фраке.
Не забыть купить в Стокгольме фрак. Не забыть! И что это еще за
чертовщина, фрак? Глупая вещь этот фрак! Когда садишься, нужно откидывать
хвосты, чтобы не помять. Или, может быть, не нужно их откидывать?
...Поздним вечером он вылез из такси на аэродроме Шереметьево. С легким
бежевым саквояжем весело вышагивал по залитым цветом дорожкам. Ему
почему-то вспоминалась фраза директора, брошенная мимоходом при прощании:
"О диссертациях ты не беспокойся, диссертации у тебя пойдут..." После
всего пережитого Михаилу приятно было сознавать, что о диссертациях не
нужно беспокоиться и что они пойдут. Видел бы его Орт, вот порадовался бы
за своего ученика!
- Товарищ Подольский? - К Михаилу подошел вылощенный брюнет и,
улыбаясь, взял у него из рук ношу. - Я буду вашим переводчиком. Ведь вы
первый раз за границу?
- Да, - подтвердил Михаил, - первый.
...Через несколько часов полета в обществе очень веселого и
жизнерадостного Саши у Подольского состоялся короткий разговор на
Стокгольмском аэродроме.
- Господин Подольски? - спросил высоченный седой господин.
- Да.
- Я ваш гид. Меня зовут Ар Хенриксен.
С аэродрома Михаила доставили в фешенебельный отель. За огромными
венецианскими окнами шумел незнакомый город.
Тут бы ему оглядеться и впитать в себя красоту этого северного города,
здоровую свежесть его улиц, мерцанье воды в каналах и трепет красок
множества цветов. Тут бы ему постигнуть неторопливую, размеренную поступь
чужой жизни. Ведь был в этом городе секрет, который мог бы разгадать
только новичок, первый раз ступивший на стокгольмские камни.
Ан нет, не получилось у Подольского серьезного знакомства с одной из
красивейших европейских столиц. Михаилу казалось, что, улетая из Москвы,
он забыл захлопнуть за собой дверь, через которую вытекла, перенеслась по
воздуху и настигла его память. Мысли о доме, воспоминания, чувства
недавние, чувства отмершие воскресли, обновились и подобно мощному
весеннему ливню обрушились на Михаила. Он задыхался от острых приступов
неопределенной тоски. Он как-то внезапно и сразу стал удивительно
чувствителен, даже сентиментален.
Сразу по приезде репортеры стокгольмских газет и иностранные
корреспонденты устроили небольшую пресс-конференцию, которую Михаил потом
называл "пресс-свалкой". Вопросы и ответы были какими-то случайными, не
обязательными. Впрочем, потом он понял, что все пресс-конференции схожи.
Знает ли он, что ему удалось побить рекорд молодости среди нобелевских
лауреатов?.. Нет, но догадывается, должен же кто-то быть самым младшим.
Как ему удалось сделать открытие?.. Здесь все дело в шифре, которым
природа запирает свои замки. Ему случайно удалось раскрыть один такой
замок. Нет, он не женат. Разумеется, именно поэтому у него нет детей. Нет,
он не член партии. Не верующий. Как будто блондинки. Он еще не знает...
Нет, нет, нет, благодарю вас!
Разглядывая лица спрашивавших его людей, Михаил почему-то вспомнил, что
в первый послевоенный год у матери от голода опухли ноги, и она с
удивлением продавливала пальцами туго натянутую блестящую кожу. "Смотри, -
говорила она, - не исчезает". На коже оставались голубые ямки следов.
Михаил вспоминал ее слезы перед вылетом, вспоминал растерянную улыбку
Ларисы и думал, что победа все же приходит. Нужно только верить и ждать,
очень верить и надеяться - и тогда победишь. Но, странное дело, ему не
хотелось думать о своем успехе. Ему неловко было думать о том, что с ним
происходит.
Всю жизнь он чувствовал себя человеком, не оправдавшим чьих-то надежд.
Он не мог их оправдать, потому что то были чужие надежды, но люди этого не
понимали и обижались. Они обижались и сердились, что он не такой, как им
хочется, и все делает только по-своему. И его учение в школе, и в
институте, и после - все это всегда вызывало раздражение у окружающих и
горестное недоумение в глазах матери. Последнее огорчало больше всего.
Он чувствовал себя неполноценным, неспособным на ту универсальную
безликую деятельность, которая сделала бы его приемлемым членом общества.
Отсюда возник порыв, судорожный, истеричный поиск, закончившийся
приземлением в цирке.
Появление Орта включило невидимый эскалатор, ведущий к успеху, и теперь
Михаил достиг его вершины. Он понимал, что все происходящее с ним сейчас
всего лишь тень былых разочарований и мучений.
В эти дни к нему пришла глубокая печаль и не покидала его ни на минуту.
Он шутил, смеялся, делал все, что велел всеведущий переводчик Саша, но
печаль не отпускала его.
Саша превратил его пребывание в Стокгольме в ритмично работающий
конвейер, на котором одни дела сменяли другие с космической скоростью.
- Подумайте над ответной речью, - твердил Саша, - по традиции она
должна быть короткой и шутливой. Постарайтесь придумать какую-нибудь
остроту потоньше. Шведы - те же англичане, обожают тонкий юмор в
официальной обстановке.
Подольский исподлобья смотрел на гида. Саша морщился. Ему не нравилось
состояние подопечного.
- И чего это вас так развезло? Шведы не по душе?..
Наконец настал торжественный момент. Он увидел в двух шагах от себя
высоченного мужчину со звездой и широкой лентой на фраке. Король смотрел
на него, снисходительно улыбаясь, и что-то говорил. В зале много людей и
много света.
Михаил знал, что, бледный и взволнованный, он очень хорошо выглядит в
элегантном фраке с бутоньеркой. Не ученый, а какой-то артист. Скорее
Керубино, чем Фауст.
Прозвучала музыка - кажется, шведский гимн, и Михаил, начав с
традиционных изъявлений благодарности, сказал:
- ...В отличие от смерти успех никогда не бывает преждевременным.
Следуя лучшим рекомендациям великих ученых, я взбирался по плечам могучих
предшественников. Когда мое ползанье им надоело, они сбросили меня; но
поскольку назад падать было некуда, так как оттуда напирала плотная волна
современников, я полетел вперед, в неизвестное, где и находилось мое
открытие. Мне ничего не оставалось, как подобрать его и приехать в
Стокгольм за Нобелевской премией.
Михаил вызубрил эти слова по-английски и, наблюдая за королем и Сашей,
видел, что говорит правильно; во всяком случае, до них доходило.
В зале засмеялись. Сначала один, потом второй, потом все. Смеялся
король, хихикал Саша.
Он не понимал, почему они смеются. Ничего такого смешного он не сказал.
В лучшем случае это могло вызвать улыбку.
Но они хохотали. Визитки, фраки, платья и драгоценности тряслись и
вибрировали. Прямо в переднем ряду стоял Ар Хенриксен и разевал квадратную
пасть с искусственными зубами.
Король поднял руку, и все успокоились. Михаил был оглушен и сначала не
слышал его слов.
- ...это поз
...Закладка в соц.сетях
