Жанр: Научная фантастика
Море Дирака
...х протекает с меньшей затратой усилий и завершается благополучно.
Возможно, также существует некоторый телепатический эффект коллектива
людей, воздействие которых на отдельного человека в момент борьбы
значительно усиливается... Но это уже из области предположений, которые,
конечно, могут быть высказаны, но тем не менее нуждаются в тщательной
проверке.
Однажды и Мильч испытал странное, удивительное искушение, которое чуть
было не привело к раскрытию тайны Рога изобилия.
Как-то раз, увидев высокий лоб Подольского, Мильч ощутил прилив
неожиданных мыслей. Это был как бы взрыв изнутри, осветивший для него мир
по-новому.
Перед тобой человек, Мильч. Неглупый парень, свой парень. Впрочем, в
лаборатории Орта не было дураков. Там выковывались, как говорил директор
на ежегодном отчетном профсоюзном собрании, превосходные кадры физиков.
"Кадры, да не те", - думал Мильч. Розовощекие мальчики с чистыми шеями, в
очках. Хохмачи, альпинисты, аквалангисты, туристы. Бойкие, острые на язык,
сообразительные... Нет, не лежала к ним душа Мильча! Слишком уж горды они
своим безгрешным прошлым, слишком уверенно смотрят в будущее. У них все
есть, они могут иметь все, и они будут иметь все. О чем можно поговорить с
такими жизнерадостными рахитами? Да ни о чем! "Марсиане", - именовал их
про себя Мильч, наблюдая, как ватага сотрудников Орта отправляется в
очередной турпоход, толкаясь, грохоча, перебрасываясь малопонятными
шуточками.
Завидовал ли он им? Пожалуй, нет. Они были для него людьми с другой
планеты. Их страсти казались ему надуманными, идеалы - бесплотными, а сами
они - кукольными, нереальными. Они служили богу науки, они были жрецами
Афины. В них ничего не было от той тяжелой, вязкой каши, которая
называлась реальной жизнью.
Другое дело - Подольский. Этот человек нюхал жизнь во всем многообразии
ее запахов. Он знает, что такое бедность; он, возможно, знает, как хочется
быть первым, сильным, независимым. А кроме того, он, как и "марсиане",
причастен к тайнам природы. Хорошо бы иметь такого друга, меньше будет
глупостей - две головы все-таки... Но как подобраться? Что скрыто за этим
высоким лбом? Коварство? Равнодушие? Каким ключом можно отпереть его душу?
- Алло...
Михаил вздрогнул и посмотрел на Мильча.
- Что?!
- Да ничего, - ухмыльнулся Роберт. - Смотрю, задумался ты...
- Да, - сердито сказал Подольский, - задумался. А ты мне что-нибудь
хочешь сообщить?
- Сообщить? Ничего... А вот... поговорить хотел.
- Ну давай, - кивнул Подольский.
- Что давай?
- Давай говори.
- А-а... Прямо так, сразу? - тянул Мильч, еще сам не понимая, что
скажет и сделает через минуту. Его подхватила та опасная волна, которая
обычно выносит на берег Признания.
- Слушай, - сердито сказал Подольский, - не морочь мне голову, у меня и
без тебя хлопот хватает.
- Ладно. - Мильч сунул руки в карманы и качнулся с пяток на носки. -
Хотел я тебе одну штучку показать, но поскольку ты так занят...
Подольский не любил зря огорчать людей. Ему показалось, что Мильчевский
обиделся.
- Погоди, - сказал он, - дело не во мне, я свободен, рабочий день уже
кончился. Просто я не пойму, что тебе нужно.
- Пойдем к нам.
Мильч пошел впереди, недоумевающий Подольский плелся сзади. Тогда
впервые Мильч ощутил жжение в пятках, позже оно перешло в пламя невидимого
костра.
Что я делаю, люди! Остановите меня, это же безумие, это глупость, это
черт знает, что такое!..
- Куда ты меня ведешь? - спросил Михаил, когда они приблизились к
дверям лабораторного склада.
- Сюда, - хрипло сказал Мильч и переступил порог.
Они стояли перед стареньким, видавшим виды металлическим сейфом.
- Вот, - Мильч притронулся к тускло поблескивавшей рукоятке. - Это... -
Он замолк.
- Это, - как эхо повторил Михаил, глядя ему в глаза.
На верхней губе Мильча выступили бусинки пота, глаза провалились,
веснушки на лбу проступили и стали черными.
- Это, - набрав воздух, снова сказал Мильч.
- Это, это, черт побери, что за шутки, Роберт? - Михаил рассердился. -
Что тебе от меня нужно?
Мильч почувствовал сильную слабость. Сковывавшее его напряжение
исчезло, пьянящая истома обволокла мышцы и суставы... Искушение ушло.
Мильч больше не хотел делиться с кем-либо своей тайной.
- Это пустота, брат, - сказал, он, - но "в ней намек... добру молодцу -
урок".
Он открыл шкаф, порылся внутри и что-то извлек оттуда.
- "Скажи мне, кудесник, любимец богов, - Мильч уже владел собой, - что
станется в жизни со мною..." Ответь мне, несведущему, на один вопрос...
- Ожидай погибели от своей лошадки. Чего тебе надо?
- Могут ли быть на свете два абсолютно одинаковых предмета?
- Смотря что ты понимаешь под словом "абсолют", который сам по себе
недостижим.
- Кудесник, ты лживый, безумный чувак, презреть, бы твои
предсказанья... Я утверждаю, что они близнецы во всем, вплоть до
молекулярной структуры. Вот!
Мильч разжал руку. На ладони лежали два маленьких транзистора. Михаил
поднял брови.
- Ты что? Откуда им быть одинаковыми? Машинная технология
предусматривает гигантские допуски.
- А кристаллы в них? - Мильч закрыл Рог изобилия и направился к выходу.
Михаил шел рядом и бубнил:
- Ну что ж, кристаллы могут казаться нам одинаковыми. Во всяком случае,
мы со своей аппаратурой просто не сумеем уловить предсказанных теорией
дефектов структуры. Так что идентичность кристаллов тоже оказывается на
поверку липовой. Просто не хватает разрешающей способности прибора, чтобы
вскрыть тот или иной микродефектик... А зачем тебе это?
- Просто так, - ответил Мильч, выпроваживая Подольского в коридор. -
Однажды я задал себе такой вопрос: могут ли быть в природе две абсолютно
одинаковые вещи, - и решил, что могут. Например, кристаллы. А ты меня
неприятно разочаровал.
Михаил задумался.
- Вообще, - нерешительно начал он, - это философская проблема. Мы
считаем, что одинаковы все атомы одного элемента. Но... Это зависит от
уровня наших знаний. Вчера они были совершенно одинаковы, сегодня мы уже
знаем, что существуют изотопы, а завтра между атомами одного и того же
элемента окажется меньше сходства, чем у людей одной национальности.
Очевидно, неравномерность, неидентичность всех природных явлений тоже
своеобразный закон. Кривая распределения по свойствам...
Михаил постепенно увлекся. Лицо его раскраснелось, и глаза оживились.
Мильч вежливо слушал и думал, что люди, по-настоящему увлеченные наукой,
либо дети, либо маньяки. Смешно и глупо вверять таким субъектам
драгоценную жемчужину, которую он, Мильч, откопал на свалке бытия. Рука
судьбы видна в том, что несколько минут назад он не раскрыл тайну Рога
изобилия.
12
Спустившись во время перерыва в буфет, Михаил обнаружил на доске
приказов свою фамилию. На узкой полоске папиросной бумаги было напечатано:
"За самовольный уход с работы 18, 21 и 27 февраля с.г. младшему
научному сотруднику лаборатории теории вакуума Подольскому М.С. объявить
выговор. Основание - докладная записка зам.зав.лабораторией
И.Ф.Пафнюкова".
Под этим стоял лиловый штамп "Верно" и подпись начальника канцелярии.
Недоуменно шевеля губами, Михаил два раза прочел приказ, но так ничего
и не понял. Он не мог вспомнить, что именно делал 18, 21 и 27 февраля, но
самовольный уход с работы?.. Нет, здесь явно была какая-то ошибка.
Он оглянулся и, увидев, что у доски собралось несколько человек, боком
проскользнул к лестнице. Поднявшись бегом на второй этаж, с независимым
видом пронесся по коридору в тщетной надежде не встретить никого из
знакомых.
Впереди открылась дверь, на которой был прибит знак радиационной
опасности, вышла девушка в белом халате. В руках у нее были колба Вюрца и
еще какие-то склянки. Пока она закрывала дверь ногой, Михаил попытался
прошмыгнуть мимо. Он мучительно не хотел отвечать на сочувственные вопросы
и выслушивать равнодушные утешения. Тем более что он действительно не
понимал, что происходит.
- Миша!
Он обернулся и, проклиная в душе Гюляру вместе с ее колбами, подошел к
девушке.
- Как же ты это, Миша? - Она покачала головой, нахмурив сросшиеся у
переносицы брови.
- Что - как?
- Это тебе Иван удружил? Он может... Но ты-то, ты! Разве можно быть
таким неосторожным! И главное - накануне переаттестации.
"Ах, вот оно в чем дело! Скоро переаттестация... Да, ничего не скажешь,
Иван Фомич дело знает! Удар нанесен удивительно метко. А я-то, дурак,
думал, что он обо мне забыл".
- Прости, Гюляр-джан, но я очень спешу. Я к тебе обязательно заскочу.
Потом. А сейчас - не могу. Извини.
И он опять понесся по коридору. Но на повороте неожиданно носом к носу
столкнулся с Мильчем.
- Привет, старик! Как житуха? Ты не очень спешишь? Тогда погоди
минутку. Расскажу тебе, как я вчера великолепно блеснул на мизере. Взял
прикуп при трех дырках - и неудачно. Четыре черви - чистяк. Буби - семь,
девять, валет. Пики - восемь, десять. И три трефонки - семь, валет,
король. Ты бы что снес?
- Не знаю...
- Снес я... десятку и валета! А?
- Класс!.. Ты мне не определишь критический ток при сверхпроводимости?
- Раз плюнуть. Когда?
- Я тебе звякну. У тебя ведь шестьдесят семь? А сейчас - бегу.
Михаил действительно побежал и скрылся за поворотом. Остановившись у
приемной директора, он взялся за ручку двери, отдышался и уже спокойно
вошел.
- Здравствуйте, Розалия Борисовна, - обратился он к секретарю. -
Алексей Александрович у себя?
- Он сейчас не принимает. У него секретарь партбюро... Как же это вы
оскандалились, Подольский?
- Я, собственно, за этим и пришел... Никогда я не уходил с работы
самовольно, Розалия Борисовна. Если куда и уезжал в рабочее время, то
отмечался в книге.
Розалия Борисовна раскрыла книгу с голубой линованной бумагой, в
которой сотрудники фиксировали связанные с работой отлучки.
- Здесь записано, что восемнадцатого, двадцать первого и двадцать
седьмого вы уезжали в электромеханические мастерские. Так?
- Но я действительно ездил в мастерские! Там это могут подтвердить!
- Не в этом дело. Иван Фомич сказал, что запретил вам посещение
мастерских.
- Когда? У нас и разговора-то об этом не было!
- Он же перевел вас на другую тематику. А вы, вместо того чтобы
выполнять порученное вам дело, ездите зачем-то в мастерские.
- Да, Розалия Борисовна. Вместо того чтобы чертить какие-то таблицы, я
работал над экспериментом, который был задуман Евгением Осиповичем. Думаю,
что это важнее, и вкатывать мне выговор...
- Это приказ директора, и обсуждайте его с директором.
- Вот я и пришел поговорить с директором.
- Он сейчас занят.
- А когда он освободится?
- Не знаю.
- Вы мне не позвоните в лабораторию, когда он сможет меня принять?
- Если каждому, кто хочет попасть к директору, я буду звонить, то,
знаете ли, у меня и рук не хватит.
"При чем тут руки?" - подумал Михаил и молча вышел из приемной.
Впервые в жизни он чувствовал себя таким безвыходно одиноким. С
каким-то безнадежным равнодушием поднялся он в лабораторию и взялся за
привычную работу.
Вот уже два месяца он вопреки всему открыто работал над ортовским
экспериментом. Опустив свинцовое кольцо в дюар с жидким гелием, он
позвонил по внутреннему телефону Мильчу.
- Лаборатория не отвечает, - сказала телефонистка, и в трубке
послышались частые гудки.
"Куда-нибудь смотался, разгильдяй", - усмехнулся Михаил и, достав
листок бумаги, принялся писать объяснительную записку на имя директора.
Потом смял бумагу в комок, бросил в корзину и подошел к окну.
В желтоватых небесах неслись сизые весенние облака. Таяли искрящиеся на
солнце сосульки. На темных и грязных тротуарах появились большие сухие
пятна. Длинноногие девочки в коротеньких пальтишках прыгали через
веревочку.
"Все у меня как-то не так получается. Стремлюсь, лечу, а под конец
срыв. Как в детской игре в "Царя горы...". Стоит этакий мерзавец - царь и
толкает тебя в грудь, когда ты, кажется, уже сумел взобраться..."
В соседних отсеках гудели приборы, звякало стекло, время от времени
доносились обрывки разговоров, смех. Михаилу вдруг захотелось, чтобы
кто-нибудь подошел к нему, расспросил и сочувственно помотал головой.
"Может быть, они еще ничего и не знают?" - подумал он.
А внизу на тротуаре совсем крошечная девчушка ловко скакала сразу через
две летящие в противофазах веревки. Это напомнило Михаилу схему работы
лампы обратной волны.
Он отошел от окна и, натянув резиновые перчатки, достал из стеклянного
кристаллизатора с ацетоном свинцовый диск с круглой дыркой в центре.
Осторожно переложил его в кристаллизатор с эфиром и, подойдя к стенду,
включил форвакуумный насос. Взвыл электромотор, застучали передаточные
ремни. Ровный гул покрыл все звуки, доносившиеся из соседних отсеков.
Михаил потянулся было к телефону, еще раз позвонить Мильчевскому, но
подумал, что обойдется своими силами, и не позвонил. Высушив тяжелый,
скупо поблескивающий диск в струе нагретого воздуха, он установил его в
гнездо и повернул ручку латра. Стрелка амперметра дрогнула и стала
медленно уползать от нуля. Михаил сбросил напряжение и сразу же пустил
жидкий гелий. Когда температура в сверхпроводнике уравновесилась, вновь
дал ток. Момент не был упущен. Все шло отлично.
Средняя плотность составила 10^6 ампер на квадратный сантиметр при
магнитном поле в 188 килоэрстед. Лучшего нельзя было и желать.
- Если верить правилу Сильби, магнитное поле тока должно равняться
внешнему критическому полю, - нечленораздельно промычал он сквозь зубы и,
вынув логарифмическую линейку, стал высчитывать скачок сопротивления
сверхпроводника.
- Ты опять сегодня остаешься?
Он поднял глаза и увидел Ларису. Вглядываясь в круглое зеркальце
пудреницы, она подкрашивала губы лиловой помадой. На ней была чуть
потертая кроликовая шубка.
"Значит, рабочий день уже кончился", - отметил Михаил.
- Чем ты занят сегодня? Опять взаимодействием электронов за счет обмена
фононами?
- Где ты нахваталась?
- Фу! Грубиян... Может, сходим сегодня в кино? На "Тишину"?
- Хватит с меня "Дайте "Жалобную книгу"! Я теперь по горло сыт кино на
ближайшее пятилетие.
- Тоже сравнил! Ты не можешь выключить это противное гудение?
Михаил взглянул на вакуумметр.
- Пока нет. Форвакуум должен быть не выше десяти в минус шестой... Еще
минут сорок.
- А потом выключишь?
- Да. Но включу агрегаты конденсации и адсорбции. Рев, правда, чуть
усилится, но зато через каких-нибудь два часа у меня будут как миленькие
десять в минус двенадцатой тор. Все подсчитано, детка, вплоть до эффекта
Купера.
- Фенимора?
- Не нужно кокетничать невежеством. Это не украшает.
- Много ты понимаешь... Ты говорил обо мне в цирке?
- Обещали что-нибудь подыскать.
- Когда?
- Буду звонить им на той неделе.
- Я тебе мешаю?
- Откуда ты это взяла?
- Ты отвечаешь так отрывисто, словно нехотя.
Михаил пожал плечами. Он опять подумал, что им не следует встречаться.
Ни к чему хорошему это все равно не приведет. Ведь она совсем не в его
вкусе и к тому же слишком молода.
- Так, значит, ты еще не скоро освободишься?
- Боюсь, что не скоро, Ларочка. Сама понимаешь, мне нужно спешить.
- Может, я могу тебе помочь?
Михаил нажал кнопку остановки форвакуумного насоса, включив другой
рукой реостат. Не успел замолкнуть отключенный мотор, как сразу же
пронзительно запели на самых высоких нотах сложные агрегаты парогазовой
конденсации и адсорбции. Расход жидкого гелия резко возрос и достиг
двадцати пяти литров в час.
"Нужно прогнать ее, - подумал он, сосредоточенно уставившись на приборы
регистрационной панели. - Решительно и твердо прогнать. Полумеры только
ухудшают положение... Прогнать, чтобы обиделась по-настоящему. Ничего! Для
нее же лучше будет. Пусть найдет себе кого-нибудь помоложе".
- Мишенька, милый! Я тебе не помешаю. Ни на вот столько! А, Миш?
- Ладно уж... Сиди. Только никуда не суйся, пока не позову. И
развлечений от меня не жди! Работать так работать, или...
- Не надо никаких "или", Мишенька. Сама все знаю. И не будь таким
грубым.
Он осторожно подвинтил на кожухе камеры ограничитель и высвободил
магнитный поршень. Световой зайчик на зеркальном гальванометре под
потолком дернулся и заплясал около нулевого положения.
- Нажми красную кнопку с надписью "Конденсатор". Только не перепутай.
- Не перепутаю, Мишенька... Готово!
Зайчик понесся к концу шкалы. Остановился и сейчас же сорвался обратно
к нулю. Потом опять убежал и снова сорвался.
- Порядок!
- Что порядок, Миша?
- Смотри вверх на гальванометр.
- А-а... Бегает.
- Знаешь, что это значит? - И, не дожидаясь ответа на свой вопрос,
продолжил: - Это значит, что в камере вверх и вниз ходит над
сверхпроводником магнитный поршень! Смотри теперь вот на этот вакуумметр.
Если стрелка отклонится вправо хоть на одно деление, сейчас же кричи.
- Благим матом кричать?
- Кричи благим матом...
- Солнышко зашло... Зажечь свет?
- Ты не видишь прибора?
- Вижу.
- Тогда не надо. Посидим в темноте.
В сумеречном свете все казалось погрустневшим и сероватым. Тускло
отсвечивали стальные грани стенда, устало и напряженно мигали красные
лампочки.
- Эти лампочки похожи на глаза больной обезьяны. Помнишь, в зоопарке?
Он удивился точности этой странной ассоциации и с радостным удивлением
вновь ощутил, что ему приятно быть рядом с нею. Им овладел тот особенный
душевный подъем, который наступает в преддверии праздника или какой-то
очень большой удачи.
- Ты знаешь, что тебе вкатили выговор?
Он вздрогнул и медленно повернулся к ней. На фоне бледного невеселого
неба она казалась темной тенью. Поблескивали белки ее глаз. Как-то разом
исчезло все: радостное волнение, ожидание, опьянение работой. Точно у
самого финиша споткнулась вырвавшаяся вперед лошадь. И полетела в пыль,
еще горя глазами и радостно раздувая ноздри.
- Плевать я хотел на этот выговор!
- Это тебе Иван подстроил. У-у, мерзкий человек! Ненавижу!
- Поговорим о чем-нибудь другом. Как насчет холеры в Одессе?
- Чего?
- "Поговорим лучше о чем-нибудь веселом. Что слышно насчет холеры в
Одессе?" Это из Шолом Алейхема.
- А-а-а...
- Пересказанная шутка тускнеет, как плохо пересаженные цветы.
- Это тоже... откуда-нибудь?
- На сей раз, кажется, это лично от меня. Ты следишь за прибором?
- Конечно... Только стрелочка не шелохнется, как мертвая.
Он увеличил ток в сверхпроводнике и попытался сосредоточить мысли на
опыте. Но почему-то вспомнил, как неслись по желтому небу лиловые облака.
Потом он подумал, что все-таки напрасно не написал директору
объяснительную записку. Впрочем, это успеется и завтра.
- Ой! Прыгнула! На целых два деления прыгнула!
- Что? Не может быть! Это же на два порядка ниже упругости паров!
Он вскочил и хотел было кинуться к стенду, но почему-то представил
себе, что протягивает ей руки и кружит ее по комнате.
Он медленно опустился на стул, с удивлением ощущая, как колотится его
сердце.
- Не понимаю, что означает и прибор и стрелка, но чувствую, что это
очень здорово! Не надо никакого цирка, Миша. Я хочу остаться здесь, с
тобой. Возьми меня к себе в лаборантки.
- Скоро нас обоих попрут отсюда в шею, не спрашивая о наших желаниях.
- Да, - сокрушенно согласилась она. - Так оно, наверное, и будет. Но...
неужели всегда побеждает несправедливость? Ведь это ужасно несправедливо!
- Успокойся. И не вздумай здесь плакать. Следи лучше за прибором.
В сгущающейся темноте поползло время. Они следили за приборами,
отгородись друг от друга молчанием, уйдя в невыразительные, грустные
мысли.
- Зажги свет, - сказала она.
Он покорно встал и одну за другой включил все люминесцентные трубки.
Щурясь от внезапного света, вернулся на свое место и, внутренне борясь с
чем-то, принялся фальшиво насвистывать мотив популярной песенки.
Она сейчас же стала ему подпевать, отбивая каблучком синкопы:
Мама, мама, это я дежурю,
Я дежурный по апрелю...
- Почему так получается, Миша, что в книгах люди на каждом шагу говорят
о всяких умных вещах, а мы вот уже сколько сидим и ничего умного не
сказали?
- Книги врут.
- Ну, это смотря какие книги!..
- Все книги врут. Они дают как бы вытяжку из человеческой жизни. Мы с
тобой лет за десять наговорим кучу умных вещей, но все потонет в море
дурацких разговоров... Даже не дурацких, а просто обиходных. Не всегда же
философствовать. Нужно еще и работать, и отдыхать, и есть, да мало ли
чего... И при этом мы обмениваемся дежурными обиходными словами, которые
потопят то умное, что мы когда-нибудь выскажем. В книге же всего не
приведешь. Тогда бы ее пришлось читать да и писать целую жизнь. Целую
жизнь нужно было бы потратить, чтобы проследить чью-то чужую выдуманную
судьбу! Не слишком ли роскошно? Потому-то в книгах и дается выжимка
людских разговоров. Лишь то, что непосредственно относится к развитию
сюжета.
- Но герои часто говорят и об обиходном. О чем угодно они говорят.
- Это только так кажется, что они говорят о чем угодно. На самом деле
каждое их слово...
Внезапно погас свет. И сразу же раздался лязгающий грохот. Звон как от
разбитой посуды. Шипение и свист. В какой-то застывший миг Михаил видел ее
смятенный силуэт и беззащитно растопыренные перед глазами руки. Комната
странно накренилась. Ларису швырнуло к потолку, и она исчезла. Тотчас же
вслед за этим Михаил ощутил острую горячую боль в боку и потерял сознание.
Неловко сутулясь, точно ощущая тяжесть наброшенного на плечи халата,
Урманцев проскользнул в палату. Стоя в проходе между двумя рядами белых
коек, он осмотрелся. Все здесь показалось ему одинаковым. Многие спали,
натянув простыни до ушей, кто-то читал, лежа в пижаме поверх одеяла. У
одной из коек сидела женщина. Вероятно, она только что пришла, потому что
все еще вынимала из сумки пакеты и банки с вареньем. "Беда нивелирует
людей", - подумал Урманцев. Он почему-то вспомнил отступление под
Харьковом. Сплошной поток серых, изможденных лиц с запавшими щеками. Море
грязных, выцветших гимнастерок. "Все мы были похожи тогда друг на друга,
влекомые общей большой бедой".
- Валентин Алексеевич!
Урманцев вздрогнул. Над дальней койкой, стоявшей у самого окна,
поднялась и вяло затрепетала в воздухе рука. Прижимая к груди большой
ананас и кулек с апельсинами, Урманцев подошел к Михаилу.
Подольского трудно было узнать. Он сильно осунулся. Глаза провалились и
сухо сверкали, как у спрятавшейся в угольном бункере кошки.
- Здорово, кустарь-одиночка! - пробасил Урманцев, ясно ощущая
неправдоподобие взятого тона.
- Почему "кустарь"? - шевельнул губами Михаил.
- Не был бы кустарем, не лежал бы здесь. На вот... Надеюсь, тебе
повезло, а то мне недавно попался ананасище пронзительнейшей кислоты...
Ну, как самочувствие? Идем на поправку?
- Кажется, выкарабкался. Обещают недельки через три выписать.
- Ну вот! Видишь, как здорово! Я тут тебе две книжонки приволок, чтоб
не скучно было. "Сверхпроводимость" Шенберга и "Фиалки в среду" Моруа.
Кстати, тут есть одна вещица!
- У Шенберга?
- У Моруа. "Отель Таннатос" называется. Сильная штука. Как в пропасть
падаешь.
- Что нового в институте?
- Как всегда, ничего. День да ночь - сутки прочь. Нет, кроме шуток,
ничего нового. Сначала, конечно, пошумели, покричали, а потом все утихло.
Ты не беспокойся, все, как говорится, в норме.
- Расследование было?
- Ну, скажешь тоже, расследование! Так... Выяснили кое-какие детали...
Ты мне лучше ответь, могла ли такая штука у вас в цирке случиться?
- Не совсем понимаю.
- Ну, представь себе, что во время твоего полета в сверхпроводнике
упало напряжение. Ведь это же конец... Без сетки все-таки.
- Такого не могло быть. Сразу же включилась бы аварийная линия. Да и
ток в сверхпроводнике падает постепенно.
- Так чего же ты, дурья башка, здесь никакой аварийной защиты не
предусмотрел!
- Предусмотрел! Ведь в институтской сети на случай замыкания есть
блокировка. Вы же сами это отлично знаете.
- Да... Да! - Урманцев хлопнул себя по колену. - Об этом я и говорил.
Какое бы замыкание ты там ни устроил, во всем институте свет погаснуть не
мог. Я покопался в твоих обломках, подсчитал, проверил по схеме
электроснабжения. Не получается!
- Что не получается?
- Не по твоей вине в сверхпроводнике исчез ток. Произошло что-то такое,
отчего к черту полетела вся блокировка. Какой-то мощнейший отъем энергии.
Только этим можно объяснить мгновенное исчезновение потенциала в кольце.
Вообще дурацкое совпадение! Надо же было этому случиться, когда магнитный
поршень находился в верхней точке! Он грохнулся с высоты и разлетелся, как
стеклянный.
- Еще бы, почти абсолютный нуль!.. Но что могло произойти?
- Просто ума не приложу!.. Я по счетчику проверил. Расход энергии
колоссальный. Но что? Куда? Бог его знает! Главное, что во всем институте,
кроме тебя, в лаборатории никто не работал. Если не считать этого стилягу
из девятнадцатой комнаты. Как его?
- Мильчевский?
- Во-во, Мильчевский!.. Но он и экспериментом-то непосредственно не
занимается. Я, правда, пытался проверить, что там у него делается, но Иван
Фомич поднял такой крик... Получилось, будто я хотел увести расследование
с правильного пути! Впрочем, что Мильчевский тут ни при чем, я был уверен,
поэтому и н
...Закладка в соц.сетях
