Жанр: Научная фантастика
Море Дирака
...ает
необъятная слепая пустота. Но интуитивно я был уверен - она все понимала.
И мне вдруг стало так хорошо, как не было никогда в жизни. Точно теплое
ласковое море окружило меня со всех сторон. И нежило, и баюкало, и качало,
качало...
- Что вы наделали, Петер? - закричал старик, когда утром нашел меня в
обмороке. - Это безумие. Вы всю ночь просидели в контакте с машиной. Что с
вами?
- Что с вами? - склонилась надо мной Линда. - Вы как будто грезите
наяву. Вернитесь к нам из вашего далека. Вернитесь. Здесь так хорошо!
Солнышко. Зелень. Липы цветут... Только тут на башне очень скучно. Ничего
нет, кроме этих каменных зубцов. Пойдемте лучше купаться. Вода, наверное,
такая хорошая... Посмотрите, какой чудесный белый песок. Криш! Снеси меня
вниз. Я устала лазать по этим противным лестницам.
Линда вдребезги разбила синее солнечное колдовство турайдской башни.
Старик вырвал меня из забытья, рожденного грезами о полном, недоступном
людям взаимопонимании. Мама будила меня в детстве в школу. Я так не хотел
уходить из тепла в черное морозное утро! Школа была далеко от хутора.
Вокруг темнота и молчание. Крохотные замерзшие звездочки так высоки, а
белая заснеженная дорога еле видна. Почему все, кто так или иначе был
близок мне, будили меня? Люди любят сказки, почему же они всегда
преследуют мечтателей?..
Где-то внизу гулко отдавался смех Криша и Линды. Я медленно спускался с
башни.
На третий день войны мы с Кришем решили эвакуировать машину. Сначала
старик и слушать не хотел. Кричал, ругался, прогонял нас. Он так
разволновался, что отпустившая его на время страшная головная боль
возобновилась и он, как подрубленный, рухнул в кресло.
Сдавил виски кулаками и закачался из стороны в сторону. Потом застонал
сквозь судорожно сжатые губы. Обычно во время приступов он пил водку. Это
притупляло боль, давало временное успокоение. Иногда ему удавалось даже
уснуть.
В тот день он потребовал, чтобы ему ввели морфий.
- Вам очень плохо, учитель? - тихо спросил Криш и положил на рояль
портфель, в который собирал какие-то бумаги.
- Будьте вы прокляты! - простонал старик, не переставая раскачиваться.
Лицо его было страдальчески искривлено, закрытые глаза тонули в
углубленных болью морщинах. - О, за что мне такое наказание?!
- Будьте любезны, Виллис, - тихо сказал Криш. - Сходите на желтую дачу,
что возле Лидо. Знаете, такую, с фламинго на фонтане? Там живет врач.
Попросите его сюда. Скажите, что срочно нужно сделать укол. Он знает.
Мы прокрутились вокруг старика до поздней ночи. А на другой день было
уже поздно эвакуироваться по железной дороге. Говорили, что немцы
выбросили парашютный десант и взорвали полотно.
Два дня мы потратили на поиски грузовика. Но всем было не до нас, немцы
рвались вперед. Они уже взяли Минск. Все же нам удалось достать полуторку.
Мы с Вортманом поехали к старику. Криш остался в городе.
Полуторка еле двигалась в потоке беженцев. Мы с Вортманом сидели в
кузове. Над нами висело безоблачное небо.
Потом налетели "фокке-вульфы". На бреющем полете проносились они над
дорогой и поливали ее свинцом. Пулеметные очереди вспыхивали фонтанчиками
пыли. Люди сразу же схлынули с дороги. Минутное замешательство... Давка...
Многие попрыгали в кюветы, некоторые, роняя узелки и подхватив на руки
ребятишек, бросились к недалекому леску.
Мы с Вортманом выскочили из кузова и укрылись под составленным вигвамом
штакетником. Не бог весть какое, конечно, укрытие, но с воздуха нас было
незаметно. Зато нашему шоферу не повезло. Не успел он раскрыть дверцу, как
ветровое стекло оказалось прошитым белыми точками. Он медленно сполз на
дорогу.
Гул моторов стих, и Вортман вылез посмотреть, в чем дело. Я хотел было
последовать за ним, но он сказал, чтоб я не высовывался - самолеты заходят
для новой атаки. Только я собрался спросить, почему он не возвращается в
укрытие, как деревянные щиты внезапно зашатались и обрушились на меня.
Я много раз говорил с ней о Линде, рассказывал о том, что волновало и
мучило меня. Я перестал писать рассказы. Мысленно выбалтывал их и терял к
ним всякий интерес. Нельзя возвращаться "на круги своя". Нельзя дважды
пережить одно и то же...
В тот день, когда в Ригу вошли советские танки, мы все побежали к
Центральной тюрьме. Линда спешила встретить друга детства. Он сидел там
уже три года. Криш тоже ждал, когда из ворот выйдут какие-то его друзья. У
него всюду были друзья: в сейме, на ипподроме, в яхт-клубе, в полиции и
среди политзаключенных тоже.
Только я никого не ждал. Просто я пошел с ними. И волновался, видя, как
они волнуются.
Потом, ночью, наедине с машиной, мне стало казаться, что я ждал кого-то
среди взволнованной толпы, над которой трепетали красные лоскутки и ревели
гудки заводов. Как жадно глядел я в слепую броню огромных ворот, в
маленькую одиноко черневшую сбоку калитку. Вот-вот из нее покажется кто-то
дорогой и долгожданный. Я не знаю его, никогда с ним не встречался. Но
стоит мне только увидеть его, и я пойму, что нет для меня на земле никого
дороже. И окажется, что мы знали друг друга всегда.
Мне долго не удавалось сосредоточиться на одном. Мысль расплывалась,
как масляное пятно на бумаге, блуждала в глухих переулках, перескакивала
на встречные грохочущие поезда. Припомнился праздник Лиго. И Линда в белом
платье. Я тогда не сказал ей ничего. Зато теперь мне не нужно было
молчать.
- Золотые косы твой, льняные косы твои, пшеничные косы твои - корона
твоя, Линда. Ты - Лайма, сама Латвия, спешащая на Праздник песни,
усыпанная лепестками жасмина. Ты рассыпаешь янтари в молочные воды. Точно
свежее белье, синишь ты озера и небо. А когда наступает ночь, ты высоко
подымаешь свои звезды. Не тебя ли я жду у этих стальных бессердечных
ворот, у этих кирпичных стен, закопченных паровозной сажей? А может быть,
это ты ждешь меня, Линда?
И я вообразил себя одиноким, гонимым, преследуемым по пятам.
Я ночевал на конспиративных квартирах, бродил по болотам, забрызганный
грязью и тиной, меня преследовал собачий лай, я грудью падал на колючую
проволоку, мне выворачивали руки, разбивали лицо, и я, шатаясь, шел в
тесную камеру, прижимая к изуродованным губам носовой платок. Как я
смертельно продрог и устал от погони, зимней вьюги, осенних дождей и
бурного моря, холодно и глубинно светящегося за бортом моторки! Пахнет
рыбой и бензином. А впереди туман, туман... Там прячутся мокрые черные
скалы. И мокрой стала свалявшаяся собачья шерсть, к которой прилипли
прелые листья. Пена ожидания срывается с оскаленных нетерпеливых клыков.
Меня поймают и будут долго бить. Может быть, забьют насмерть пьяные
кулацкие сынки и зароют в песчаных дюнах, поросших жесткой, измученной
ветром осокой.
Но я все равно подымусь из песчаной могилы, выйду из ржавого болота,
вылезу из душистого стога сена. Мне же нужно сегодня пройти сквозь
крохотную калитку огромных стальных ворот.
Площадь запружена народом. В синем небе летают голуби и кумачовые
флажки. Это меня ждут на площади. Я должен быть сегодня там. Я тихо миную
расступающуюся толпу и подойду к девушке в белом-белом платье с уложенными
вокруг высокого чистого лба косами, тугими, как снопы.
Я больше не чувствовал усталости. Она понимала меня. Она никогда не
станет преследовать гонимого собаками и людьми в тяжелых сапогах. И ровно
гудело ее электрическое сердце.
Потом мы танцевали с Линдой бостон. Это было однажды в маленьком клубе
рыбаков в Саулкрасти. Криш остался на яхте, а мы пошли потанцевать под
патефон. Она вела меня, а я неуклюже передвигал ногами, расплавляясь от
смущения и неловкости. Мы выпили по бокалу ромового коктейля и решили
немного побродить по лесу, лежащему по обе стороны шоссе. Уже поспела
черника, и брусника наливалась гранатовым огнем среди жестких лакированных
листочков. На сосновых стволах рос голубоватый сухой лишайник. Мшистые
кочки упруго переливались под ногами, как резиновые подушки. Скоро лес
надоел нам, и мы побежали к морю. Желтые волны гремели шлифованной
галькой. На берегу в куче обточенного гнилого дерева валялся зеленый
стеклянный шар, сорванный с сетей, выброшенный прибоем поплавок. Мы стали
играть им в волейбол. Но быстро упустили. Он упал на гальку и оглушительно
лопнул, разлетевшись на сотни осколков.
Старик на несколько дней отлучил меня от машины. Он сказал, что я
слишком перенапрягаюсь. Это вредно. Да и машина усваивает весьма
односторонний комплекс эмоций.
- Я не хочу сказать, что это дурное воспитание, - проворчал профессор.
- Но, говоря языком дуры-мамаши, отчитывающей сентиментальную бонну,
ребенок может вырасти слишком впечатлительным. Отдохните недельку. И она
пусть отдохнет от вас. С ней займется доктор Силис. Не худо бы познакомить
ее и с женщиной. Универсальный мозг не должен быть однобоким. А женщинам,
говорят, свойственно нечто недоступное мужчинам. И наоборот, разумеется.
Над этим стоит подумать... Ей необходимо осознать и крайности. Не знаю
только, кто сможет научить ее им. Как сказал Макиавелли, у людей редко
достает мужества быть вполне добрыми или вполне злыми. А она должна
понять, что значит это "вполне".
- А вы не боитесь этого, профессор? - спросил Криш, как всегда
улыбаясь.
Но я-то видел, что глаза у него были грустные и усталые. Добрые и очень
мудрые у него были глаза.
- Vade retro, Satanas! [Отыди, сатана! (лат.)] - Профессор трижды
сплюнул и подержался за дерево. Потом улыбнулся хитро-хитро, как старый
довольный кот. - Сглазишь еще! Природе несвойственны пороки интеллекта.
Какие тут могут быть опасения?.. А насчет женщины подумайте, Силис.
Неужели у вас нет ни одной знакомой особы с достаточно развитым
воображением? Об остальных качествах я не забочусь. Полагаюсь на ваш
изощренный вкус. Я не буду возражать, если эта юная особа окажется столь
же чувствительной, как и наш Петер Шлемиль. Зачем мы будем нарушать уже
установившиеся эмоциональные связи? В общем вы подумайте, Силис,
подумайте!
Из-под груды щитов меня вытащил Вортман. Я попытался подняться, но
тотчас же сел на траву. Сильно болела ушибленная рука, со лба был содран
кусок кожи.
- Придется вернуться в город, - сказал он, пытаясь перевязать мне
голову носовым платком. - Вы в таком состоянии...
Я опять сделал попытку встать, но, нечаянно опершись на больную руку,
вскрикнул. В ушах гудело, точно от ударов молота.
- Нет... Возвращаться нельзя! Вы уж поезжайте, пожалуйста. А я здесь
немного отдохну. Захватите меня на обратном пути. Вы ведь водите машину?
Он сразу же согласился и, устроив меня поудобнее, пошел к грузовичку.
Но скоро вернулся. Оказалось, что пробиты радиатор и бензобак.
- И как только она не загорелась! - покрутил головой Вортман. - Дело
дрянь. Надо пробиваться назад. По дороге это будет трудновато... Сплошной
поток беженцев, отходящие части, толчея, неразбериха. Разве что
попробовать лесом?
- В лесу орудуют банды. Бывшие айзсарги, никуровские молодчики. И
времени много потеряем. Нужно спасать лабораторию. До виллы ведь отсюда не
так далеко.
- А как оповестить доктора Силиса? Он же ничего не знает о нашем
несчастье. Где вы с ним условились встретиться? Да лежите, лежите! - Он
подложил мне под голову свой пиджак.
- На шоссе Свободы, у развилки. Может, дать телеграмму?
- Телеграмму? - Он усмехнулся и махнул рукой. - Какие теперь могут быть
телеграммы... Ждите меня здесь. Попробую достать мотоциклет.
Он опять ушел, а я остался лежать у дороги в поле клевера, над которым
гудели шмели и тяжело провисали тучные, точно переполненные молоком
облака.
Несколько раз подходили незнакомые люди. Спрашивали, зачем я лежу здесь
и не надо ли мне помочь. Какая-то женщина сказала, что у моста через Юглу
видели немецких мотоциклистов. Потом кто-то сказал, что немцы вовсе не
там, а в устье Лиелупе.
Наступил светлый прохладный вечер. Клевер стал синеватым. В небе
протянулась длинная желтая полоса.
А я все ждал Вортмана.
Потом начался нескончаемый кошмар. Связь времен распалась, и мир
потонул в коричневатой тине. Порой хотелось кричать и биться головой о
стену. Но люди превратились в рыб. Они шевелили губами, но рот заливала
немота. Лишь глаза раскрывались шире, выпученные от недоумения и ужаса.
Линда протягивала ко мне руки из кузова. Слезы лились по щекам, рот
кривился в улыбке. Я не слышал, что она говорила, но все смотрел,
смотрел... Она уезжала со студентами. Мотор не заводился. Толстенькая
комсомолочка никак не могла пристроить под скамьей большой синий рюкзак.
Парень с осоавиахимовским значком на тенниске хмурил брови и смотрел в
сторону. А старушка мать что-то говорила ему, говорила...
Машина дернулась. Из-под нее вырвался синий угарный клуб. Линда чуть не
упала. Комсомолочка села на рюкзак. А парень вдруг закричал: "Мама!" И
медленно тронулась машина. И люди тронулись вместе с ней и улицы. Только
дома остались на месте.
Линда свесилась через борт и закричала:
- Скажи же мне что-нибудь! Скажи!
Я хотел сказать, но немая вода хлынула в горло, и я поперхнулся.
Она замотала головой и сорвала с шеи косынку. Ветер подхватил синий
шелк, закрутил вдоль борта.
- Не надо. Не говори. Она мне все рассказала! Уже давно. Все
рассказала. Меня привели к ней, чтобы рассказывать. Но все рассказала она.
Так что я знаю. Это правда?
Я закивал на бегу. Машина ехала не очень быстро. А я бежал все боком,
боком, прижимая к груди больную руку. И каждый шаг отзывался острой
пульсирующей болью.
А дальше все смешалось. Я перестал различать, где быль, где вымысел.
Забывал, что видел, и видел, что слышал от других. То ли Криш мне
рассказал, то ли я каким-то чудом все же пробился к старику... Трудно
говорить о нем. Умер наш старик, умер... Не стало гениального
несчастливца. Его нашли у работающей машины. Шлем был присоединен на сто
шестьдесят точек. А мы-то всегда надевали обруч. Только тридцать точек.
Так мало. А он - сто шестьдесят. И сразу... Он уже несколько лет не
подходил к ней. Мучили головные боли. Он испытал тяжелое нервное
потрясение в первые же дни ее настройки. Ему нельзя было подключаться и
работать так много тоже нельзя было. И водку пить нельзя. А он пил ее, как
лекарство. Он обнимал машину сильно и нежно. Никак не удавалось развести
старые окоченевшие руки, распухшие от солей фаланги. Если бы знать, что
рассказал он ей в свои последние минуты...
Ее отключили, и она затихла, железная дева, сдавливающая грудь
стальными шипами. Молчала. И он молчал. Один глаз приоткрыт. Яблоко
закатилось. Чуть синеватый белок поблескивал в свете ненастного дня.
Мы все собрались там. Не было только Криша и Вортмана. Криш все это
время метался по городу и ничего не знал. А Вортман вообще исчез. Оставил
меня на дороге и не вернулся... Где-то он теперь? Жив ли?
Скользят мимо лица и застывают в тусклом зеркале памяти.
Эдгар Смилга - молодой этолог, работавший со стариком из одного лишь
любопытства. Он окончил Сорбонну, и перед ним открывались блестящие
перспективы. Но пустил все по ветру и стал разрабатывать для шефа схемы
инстинктов. Отрешенный и равнодушный, он слепо глядел в окно.
Чудаковатый нелюдим Крогиус - психолог и ярый последователь Джемса.
Одержим неотвязной идеей прагматизации рефлексов. Но старик умел держать
его на узкой колее с тремя вокзалами: Понятие, Суждение, Заключение. Он
тихо плакал в углу, высокий и тощий, чуть-чуть сгорбившийся. Бесполезно
болталось на черной ленте пенсне. Мне захотелось подойти и погладить его
острые оттопырившиеся лопатки. Успокойтесь, доктор, помните, как говаривал
Локк, нет ничего в интеллекте, чего не было бы в чувствах?
Но я не двинулся с места. Все смотрел на всех на них и тихо глотал
сиротство и горечь.
Молоденький рыжий Даня, как всегда, грызет ногти. Пальцы его черны от
постоянного паяния! Говорят, что это он в основном собрал машину. Сколько
ему тогда было? Семнадцать? Восемнадцать?
А где же наш математик? Я и не заметил, как он вышел из комнаты. Не
будь старика, он бы светил своим собственным светом. Первоклассный мозг.
Он стал добровольным спутником неведомого светила. Но вот светило угасло,
а спутники все еще кружатся в холоде и темноте, не решаясь покинуть
привычные орбиты и улететь к другим созвездиям.
Чем это он гремит там в прихожей? Как будто ведром. Но вроде бы там не
было никаких ведер...
Понятие... Как страшно! Когда вдумываешься в звучание какого-нибудь
слова, оно теряет смысл. Можно сто раз повторить это слово про себя, но
оно станет только туманнее и нелепее. В чем понятие сходно с
представлением? Конечно, это разные категории, но вдруг мне почудилась
между ними связь. Повис в мозгу голубой мост. Только бы не спугнуть его.
Малейшее напряжение мысли, и он растает в тумане. Как мы создаем
представление о предмете? Мы сначала воображаем его. Но разве мы делаем
это так детально, как она? Хотя нет, я что-то путаю. Она создает
овеществленное представление - точную модель предмета. Но у нее ведь иная
задача. Двойное моделирование. Важен сам процесс - моделирование
представлений о предмете. А модель самого предмета - только овеществленный
результат. Но куда исчезает тогда модель предмета, созданная нашим мозгом?
Очевидно, она становится добычей бесчисленных книжных полок памяти.
Значит, память, в простейшем случае, хранилище невидимых моделей, которые
в любой момент могут предстать перед нашим внутренним оком.
Опять что-то загремело в коридоре. Что это я? Как я смел думать о
чем-то другом, постороннем!.. Скорбная растерянная тишина среди хлама и
запустения...
Дверь открылась, и в комнату влетел Пауль. Математик был бледен. К
вспотевшему лбу прилипли всклокоченные волосы.
- Немцы!
Мы выскочили на крыльцо. По шоссе громыхали желтые бронетранспортеры.
Чужие солдаты в вылинявших, пропотевших гимнастерках равнодушно смотрели
по сторонам. Рукава их были засучены до локтей. На груди висели автоматы.
Вдоль обочин ехали мотоциклисты. Они не смотрели по сторонам. И те, что
сидели в колясках, тоже глядели только на дорогу. Все дальше, все мимо, и
нескончаем был этот поток.
Показался "опель-адмирал". Я заметил, что машина запылена, еще издали
по тусклым отблескам солнца. Пыль особенно заметна на черном лаке. Машина
замедлила ход и остановилась. Флажки на крыльях - красный со свастикой и
черный с двумя руническими "S" - обвисли. Выскочил солдат в черной пилотке
и бросился открывать заднюю дверцу. На дорогу вылез офицер. Потянулся.
Снял фуражку и вытер затылок белоснежным платком. Следом за ним показался
другой. Когда я увидел лицо, то почувствовал, что у меня отнимаются ноги,
а спинной хребет наполняется ледяным сжиженным газом.
Он улыбнулся и приветливо помахал рукой. Потом легко перепрыгнул через
кювет и зашагал к нам, ловко сбивая стеком лиловые головки клевера. Другой
офицер остался возле "опеля". Зато несколько мотоциклистов свели свои
машины с шоссе и медленно двинулись к вилле. А я все смотрел не отрываясь
в знакомое улыбающееся лицо, но видел только сдвинутую на затылок фуражку
с серебряным черепом на черном околыше.
Это Эрих Вортман - преследуемый гестапо антифашист шел на меня, и
медленно следовали за ним бесстрастные эсэсовцы на мощных мотоциклах. Я
толкнул локтем Крогиуса и бросился назад. На одном дыхании пронесся по
коридору и влетел в комнату. В углу на узкой кушетке лежал неподвижный
старик. Глаза его были закрыты, а бедные распухшие руки сложены на груди.
Я сел около машины. Надел шлем и подключился к ней на все сто
шестьдесят точек. Потом включил ток.
Я растворюсь в ней...
Документ второй
Полевая почта 32/711 Рига,
Б. N xxx/ 20 августа 1941 г.
Секретный документ государственной важности!
Группенфюреру СС Штромбеку
Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8
Группенфюрер!
Как я уже докладывал Вам, мною были взяты на учет все лица, имеющие
отношение к лаборатории профессора Бецалелиса.
Имеющие государственную важность исследовательские работы этой
лаборатории могут быть успешно продолжены только на территории империи.
Нижепоименованные лица могут быть привлечена для работа на основании
распоряжения о трудовой повинности:
1. Кришьян Силис, холост, доктор философии, род. 30.11.1907 года, в
Риге, прож. Рига, Известковая, 6.
2. Пауль Упит, холост, магистр математики, род. 7.8.1919 г. в
Даугавпилсе, прож. Рига, Барона, 11.
3. Эдгар Смилга, холост, магистр биологии, род. 5.3.1909 г. в Риге,
прож. Булдури, Приморская, 6.
При сем напоминаю: а) профессор Бецалелис умер при странных
обстоятельствах незадолго до прихода наших войск; б) его ассистент Виллис
Лиепинь найден мертвым у подключенного к сети объекта "В"; в) радиотехник
еврей Даниил Луцкис ранен при попытке к бегству и доставлен в Центральную
тюрьму.
Объект "В" находится, по-видимому, в полной исправности и является
транспортабельным. Он может быть отправлен в обычном железнодорожном
контейнере. Обращаю Ваше внимание на способность объекта создавать
оптические феномены. В момент занятия войсками СС загородной виллы, где
находился объект, перед виллой выросла высокая бетонированная стена. В
дополнение к прежним донесениям, считал нужным отметить сильное
психологическое влияние феномена, могущее быть использовало в военных и
иных специальных целях. При отключении объекта от сети феномен исчез.
Полагаю, что вышепоименованные лица добровольно выполнят
административное распоряжение о вызове на работу. Считаю возможным
предоставить им имперское гражданство. Обязанности заведующего
лабораторией могут быть возложены на д-ра Силиса, который не был замечен в
какой бы то ни было нелояльности к национал-социализму. В заключение беру
на себя смелость напомнить, что я в течение последних лет работал в
лаборатории в качестве научного сотрудника. Хайль Гитлер!
Д-р Реттгер, гауптштурмфюрер СС
Документ третий
S.Az.14 f 13
Веймар-Бухенвальд, 23 ноября 1944 г.
Концлагерь Бухенвальд
Начальнику лагеря превентивного заключения
Заключенный (политич.) N_1233, Упит Пауль, род. 7.8.1909 г. в
Даугавпилсе умер 23 ноября 1944 г. в 8 час. 20 мин. Причина смерти:
дизентерия.
Лагерный врач концлагеря Бухенвальд
оберштурмфюрер СС запаса (подпись)
1-й экз
Политическому отделу концлагеря Бухенвальд
Документ четвертый
Концлагерь Бухенвальд, ноября 1944 г
Веймар-Бухенвальд, 23
Лагерный врач
О заключенном (политич.) N_1227, Крогиусе Теннисе, род. 29.7.1896 г. в
Ревальде, умер 23.11.1944 г. в концлагере Бухенвальд.
Основание: Ваш письменный запрос.
Приложение I
Г-же Марте Крогиус
Гамбург, Хопфенштрассе, 6
Как и все другие заключенные, Ваш муж, будучи доставлен в концлагерь
Бухенвальд 12.11.1944 г. был подвергнут тщательному медицинскому
освидетельствованию. При освидетельствовании было установлено сильное
расширение сердца вправо. На основании этих данных Ваш муж был освобожден
от работы и взят под медицинское наблюдение. 18.11.1944 г. был сделан
рентгеновский снимок, который Вы найдете в приложении.
23.11.1944 г. около 13 час.45 мин, Ваш муж в бессознательном состоянии
был доставлен его товарищами по заключению в лазарет. Немедленная
медицинская помощь не смогла оказать влияние на состояние пациента. Смерть
наступила 23.11.1944 г. в 14:00 час. Причина смерти: паралич сердца.
Я сожалею о внезапной смерти Вашего мужа вдали от своих родных, тем
более что со стороны врачей все было сделано, чтобы сохранить его
здоровье.
Лагерный врач концлагеря Бухенвальд
оберштурмфюрер СС запаса (подпись)
19
ОТВЕТЫ ЧЛЕНОВ КОМИССИИ НА ВОПРОСЫ ЧЕРНЫША
УРМАНЦЕВ (Институт физики вакуума). Это был сон наяву. Я никак не мог
отвязаться от смутного беспокойства. Оно было навеяно случайно оброненной
фразой Миши Подольского. Я навестил его, когда он лежал в больнице. Он
спросил меня, а не нарушим ли мы равновесие вселенной, выбивая из вакуума
виртуальные кванты. Я тогда рассмеялся. Но тревожное семя проросло.
Думалось только об этом. Чем бы я ни занимался, как бы ни старался
отвлечься... В сорок девятом году я начал работать в одном очень секретном
учреждении. Я думаю, вы догадываетесь, над чем в то время мог работать
специалист по квантовой физике. Так вот, перед первым испытанием мы все,
естественно, волновались. А многие из нас, потом мы признались в этом друг
другу, безуспешно старались подавить растущую тревогу. Я лично видел перед
собой океанский прибой. Наша планета на две трети залита водой. Это же
колоссальные массы водорода. Конечно, расчеты были точны и миллион раз
выверены. Ошибка исключалась. Фундаментальные физические теории отнюдь не
эфемериды, которые могут неведомо почему исчезнуть. И все же... В общем
где-то в глубине души прятались ростки почти суеверного страха. Я твердо
знал, что наше первое испытание не может вызвать цепной реакции связанного
водорода. Да, я знал это. И все это знали. Но все равно страх жил. Так и
теперь, перед новым испытанием... Я не могу сейчас сказать, где и когда мы
поставим эксперимент. В свое время вы об этом узнаете. Впрочем, я о
другом. Видение, наве
...Закладка в соц.сетях
