Жанр: Научная фантастика
Свободное радио альбемута
...росла трава. Николаc
споткнулся, ушиб ногу и сдавленно выругался. На углу мой друг замедлил шаг,
нагнулся и прочитал отпечатанное на асфальте слово - видимо, аккуратно
вписанное, когда асфальт был горячим, при укладке.
АРАМПРОВ
- Это, должно быть, первоначальное название улицы, - сказал Николаc. - Потом его
изменили. Вот откуда Фримонт взял название своей тайной группы заговорщиков - из
собственного детства. Сейчас он и не помнит-то ничего. Но когда-то здесь играл.
Нарисованная картина - шаловливо играющий Феррис Фримонт (вообще дико себе
представить: Феррис Фримонт - беззаботный мальчуган!) - была слишком абсурдной.
И все же... Рядом с этими самыми домами он катался на трехколесном велосипедике,
по тем же выбоинам, где спотыкались мы с Николасом; и мать, наверное,
предупреждала его, чтобы не лез под машины.
Маленький мальчик играет себе на улице и как всякий ребенок фантазирует обо всем
услышанном и увиденном: о проходящих мимо людях, о загадочном слове,
впечатавшемся в асфальт под ногами... Недели и месяцы по-детски ломает себе
голову, пытаясь понять его смысл, воображая страшные тайны... Чтобы потом, став
взрослым, родить полнокровную, зрелую манию о чудовищной конспиративной
организации, без постоянного членства и устоявшихся целей, но, безусловно,
враждебной всему обществу. Враг! Заклятый враг, которого надо во что бы то ни
стало разыскать и любой ценой безжалостно раздавить.
Интересно, что из всего этого родилось еще тогда, в детском сознании? Может,
взрослый ничего и не придумывал, а просто облек мысли в слова?
- Скорее фамилия какого-нибудь подрядчика, - сказал я, - чем название улицы.
Закончив работу, они часто пишут свои имена.
- А может, проходил инспектор и как раз здесь завершил проверку всех арамов, -
предположил Николас. - Проверено, арамов нет!... Что такое "арам"? Или надпись
обозначает место, где положено проверять арамы? Суешь такой металлический штырь
в маленькую дырочку в асфальте и снимаешь показания счетчика!
Он засмеялся.
- Мы идем по следам Ферриса, - заметил я.
- Но в более разумном направлении. Мы же не психи.
- Не исключено, что Феррис Фримонт знает много такого, чего не знаем мы. Может,
став взрослым и заработав деньги, он нанял частных сыщиков. Реализовал детскую
мечту: выяснил, что на самом деле означает загадочное слово "АРАМПРОВ" и зачем
его на веки вечные впечатали в асфальт.
- Жаль, что Феррис просто-напросто у кого-нибудь не спросил.
- Может, и спросил. Может, и по сей день продолжает спрашивать. В том-то и дело:
он до сих пор не успокоился. Его не удовлетворил ни один из ответов - например,
"это название улицы" или "это фамилия подрядчика". Название предвещало гораздо
большее.
- Мне оно ничего не предвещает, - сказал Николас. - Просто нелепое слово, много
лет назад написанное на горячем асфальте. Пойдем отсюда.
Мы вернулись к машине, и Рэйчел отвезла нас домой.
Глава 9
Через несколько лет после того, как Ферриса Фримонта избрали президентом
Соединенных Штатов, я переехал в Южную Калифорнию, чтобы быть рядом со своим
другом Николасом Брейди. Писательские делаемой шли хорошо: в 1963 году я получил
премию "Хьюго" за научно-фантастический роман "Человек в высоком замке". В
романе описывался альтернативный мир, где Германия и Япония одержали победу во
Второй мировой войне и поделили США между собой, оставив посредине буферную
зону. Другие мои работы тоже были хорошо приняты и стали получать положительную
прессу, особенно на безумный роман "Стигматы Палмера Элдрича", построенный на
психоделических явлениях. Так впервые стали говорить, что я сам регулярно
принимаю наркотики. Эта пресловутая известность в немалой степени способствовала
популярности моих книг, но потом вышла мне боком.
Неприятности начались, когда Харлан Эллисон в сборнике "Опасные видения" заявил
в предисловии к моему рассказу, что он "написан под влиянием ЛСД". Так из-за
стремления Харлана к скандальной шумихе я приобрел репутацию законченного
наркомана. Мне представилась возможность добавить параграф к послесловию, где я
прямо заявил, что Харлан сказал не правду, но сделанного было не исправить. Мною
и моими гостями стала интересоваться полиция. Положение усугубилось, когда
весной 1969 года президентом избрали Фримонта и на Соединенные Штаты опустилась
тьма.
В своей речи во время торжественного вступления в должность тиран коснулся
вьетнамской войны, которую США вели уже ряд лет, и объявил ее войной на два
фронта: один фронт в шести тысячах миль отсюда, а второй - дома. Он имел в виду,
последовало позднее разъяснение, внутреннюю войну против Арампрова и всего того,
что воплощает собой эта организация. Итак, мы ведем войну в двух регионах, и
главное сражение, заявил Фримонт, происходит здесь, ибо именно здесь решается
судьба Соединенных Штатов. Желтокожим никогда сюда не вторгнуться и нас не
покорить; а Арампров, выросший и укрепившийся во время пребывания у власти двух
последних президентов, на это способен.
Теперь, когда в Белый дом вернулся республиканец, за Арампров наконец возьмутся,
после чего победа во вьетнамской войне гарантирована. Нам не победить, объяснил
Феррис Фримонт, пока дома действует Арампров, подрывая волю и жизнеспособность
американского народа. Антивоенные настроения в Соединенных Штатах, по Фримонту,
рождают именно Арампров и его усилия.
Едва приняв присягу, Феррис Фримонт объявил открытую войну всем проявлениям
Арампрова. Операция по наведению в стране порядка называлась "Обследование";
медицинские ассоциации, навеваемые названием, по словам Ферриса, напрямую
связаны с необходимостью укрепить моральное здоровье Америки. Президент обещал
вылечить Америку, избавить ее от болезни, уничтожить "древо зла", как он
именовал Арампров, "с корнем вырвав его семена" - метафора совершенно абсурдная,
если вдуматься. А "семенами древа зла" были, разумеется, диссидентствующие
пацифисты, в том числе и я. Уже состоя на учете в полиции из-за предполагаемой
причастности к обороту наркотиков, я тем более вошел в конфликт с власть имущими
благодаря своим антивоенным взглядам, выраженным как в публичных высказываниях и
речах, так и в моих произведениях. Весь этот шум по поводу наркотиков делал меня
уязвимым - вдвойне тяжелое положение для человека, желающего бороться за мир.
Нельзя сказать, что спал я безмятежно.
Тем не менее основания для беспокойства были не только у меня. Вспоминая свои
левацкие настроения в дни учебы в университете, Николаc начал сомневаться в
собственной безопасности - теперь, когда Феррис Ф.
Фримонт пришел к власти и запустил операцию "Обследование". В конце концов,
Николаc занимал ответственный пост в процветающей фирме "Новая музыка", а
задачей операции "Обследование" как раз и было выявление таких людей - Фримонт
окрестил их "кротами". С этой целью правительство организовало и финансировало
"Друзей американского народа" - агенты-информаторы проверяли любого, кто когдалибо
подозревался в антиобщественных настроениях, вроде Николаcа, или
подозреваемых ныне, как я, или потенциально способных к таким настроениям в
будущем - то есть всех. "Дановцы" носили белые повязки на рукаве с изображением
звезды, помещенной в круг; вскоре они появились в каждом уголке Соединенных
Штатов и воинственно вынюхивали все интимные детали морального состояния сотен
тысяч граждан.
На равнинах Среднего Запада власти начали сооружать огромные фильтрационные
пункты и лагеря для содержания тех, кого взяли "дановцы" и иные добровольческие
органы правопорядка. "Эти сооружения, - заявил, выступая по национальному
телевидению, президент Фримонт, - не будут использованы, пока не возникнет такая
необходимость". Он имел в виду - пока антивоенные настроения не окрепнут. Намек
был понятен каждому, кто возражал против войны во Вьетнаме: в один прекрасный
день ты можешь оказаться в Небраске и будешь возделывать там общественные поля,
засаженные репой. Весьма прозрачная угроза, и именно такой угрозой служило само
существование пока не используемых лагерей.
С одним "дановцем" столкнулся и я, причем с "дановцем" тайным, без повязки. Он
написал мне письмо, представившись сотрудником маленькой студенческой
радиостанции близ Ирвина: мол, нельзя ли дать ему интервью, потому что ирвинские
студенты интересуются моими книгами. Я ответил согласием, но едва он появился и
задал три вопроса, как стало ясно: это стукач. Спросив для начала, не писал ли я
тайком порнографические романы, парень громовым голосом стал требовать ответов:
принимаю ли я наркотики? есть ли у меня внебрачные сыновья-негры, которые пишут
научную фантастику? являюсь ли я Богом, а также главой коммунистической партии?
и, разумеется, финансирует ли меня Арампров?
Неприятная получилась сцена. Пришлось просто вытолкать его за дверь, а он еще
долго продолжал выкрикивать обвинения, пока я запирал замки. После этого случая
я стал весьма разборчив в общении с прессой.
Однако куда больше вреда, чем тайный "дановец" в роли интервьюера со
студенческой радиостанции, нанес мне взлом моего дома в конце 1972 года, когда
при помощи взрывпакетов вскрыли мои ящики с архивами и все их содержимое
разбросали. Вернувшись домой, я увидел дикий беспорядок. На полу стояла вода,
деловая переписка и непринятые чеки исчезли; одежду перетрясли, окна с тыльной
стороны дома были разбиты, а дверные замки взломаны.
Полицейские поверхностно все осмотрели - лишь бы отвязаться - и нагло заявили
мне, что скорее всего я это сделал сам.
- Зачем?! - спросил я инспектора, их начальника.
- О-о, - ответил он, ухмыляясь, - чтобы отвести от себя подозрение, например.
Никого так и не арестовали, хотя на каком-то этапе полиция признавала, что им
известно, кто это сделал и где находятся пропавшие вещи. Зато мне совершенно
недвусмысленно дали понять: с одной стороны, похищенное не вернут, а с другой
стороны, меня и не арестуют.
Очевидно, они не нашли ничего такого, что можно было бы поставить мне в вину.
Это происшествие оставило глубокий след в моей жизни. Я осознал, как далеко
зашло бесчинство властей и как быстро забылись при Фримонте наши конституционные
права и свободы. О взломе и наглом грабеже я рассказывал всем, кому только мог,
однако очень скоро понял, что большинство людей не желают ничего знать, даже
либералы-антимилитаристы. Я видел лишь безразличие или страх, а некоторые,
подобно полиции, намекали, что я сделал это сам, чтобы "отвести подозрения" - в
чем, они не говорили.
Ближе всех к сердцу принял случившееся Николаc.
Однако он был уверен, что я пострадал из-за него. Ему казалось, что именно он
послужил причиной налета.
- Они хотели установить, не собираешься ли ты писать обо мне. Ты ведь можешь
выставить их на всеобщее обозрение, изобразив в каком-нибудь научнофантастическом
произведении. Миллионы людей прочитают твою книгу, и секрет
выйдет наружу.
- Какой секрет?
- Ну то, что я являюсь представителем внеземного разума.
- Честно говоря, я думаю, что они интересовались мной - именно в мой дом они
вломились, мои бумаги прочитали или украли.
- Хотели узнать, не сформировали ли мы организацию.
- Хотели узнать, с кем я общаюсь, - указал я. - А также к каким организациям я
принадлежу и кому плачу взносы или оказываю иную финансовую поддержку.
Вот почему они забрали все непринятые чеки, накопившиеся за многие годы. Вряд ли
они догадываются о твоих снах и вообще о тебе.
- А ты обо мне пишешь? - спросил Николаc.
- Нет.
- Главное, не называй мое имя. Мне надо думать о своей безопасности.
- Боже, - сердито воскликнул я, - да сейчас никто не может считать себя в
безопасности, когда полным ходом идет операция "Обследование" и повсюду шныряют
прыщавые "дановцы"! Мы все окажемся в небрасковских лагерях, и ты прекрасно это
знаешь, черт возьми! Как ты надеешься остаться в стороне. Ник? Посмотри, годами
я делал заметки для будущих книг, а их забрали. Да меня просто уничтожили! И
теперь, стоит мне написать пару страниц, я боюсь, что, вернувшись из магазина
домой, я их не найду. Нет никакой безопасности! Никакой и ни для кого!
- Думаешь, так и к другим вламываются? - спросил Николаc.
- Наверняка.
- А в газетах ничего не пишут.
Я ответил ему долгим взглядом.
- Ну, наверное, о подобных фактах умалчивают, - наконец пробормотал Николаc.
- Вот уж действительно. Я, к примеру, фигурирую в недельном списке краж по
округу. "18 ноября поступило заявление от Филиппа К. Дика из Пласентии о краже у
него радиоаппаратуры общей стоимостью шестьсот долларов". Никакого упоминания о
перерытых архивах, уничтоженных записях, украденных чеках. Как будто самая
обыкновенная наркота шарила по дому в поисках чего-нибудь на продажу. Никакого
упоминания о том, что стена возле шкафчика с архивами почернела от взрыва.
Никакого упоминания о груде мокрых тряпок и одеял, которыми обернули шкафчик,
когда подрывали взрывпакет; там получается такая температура, что...
- Слушай, а ты немало обо всем этом знаешь, - заметил Николаc.
- Интересовался, - коротко ответил я.
- Главное, чтобы были в безопасности мои четыреста страниц наблюдений, - сказал
Николаc. - Наверное, стоит отнести их в банк и положить там в сейф.
- Сны подрывного характера, - прокомментировал я.
- Это не сны.
- Полиция по разоблачению снов. Борется с распространением вредоносных снов.
- А ты уверен, что в твой дом вломилась полиция? - спросил Николаc. - Может, это
какая-нибудь группа частных лиц, злых на тебя из-за твоих пронаркоманских
взглядов?
- У меня никогда не было никаких "пронаркоманских" взглядов, - раздраженно
ответил я. - Я порой пишу о наркотиках и их употреблении, но это не значит, что
я за наркоманов; все равно что назвать авторов детективов преступниками.
- В твоих книгах очень трудно разобраться. Их можно запросто неверно
истолковать, особенно после того, что написал о тебе Харлан Эллисон. Твои книги
такие...
Ну, со сдвигом.
- Пожалуй, - кивнул я.
- Знаешь, Фил, ты пишешь самые странные книги во всех Соединенных Штатах, -
продолжал Николаc. - Книги о разных там сумасшедших и наркоманах, о выродках и
чудилах всех мастей..., впрочем, и мастей-то таких нет. Не мудрено, что власти в
толк не возьмут, откуда ты берешь подобные персонажи. Я хочу сказать, твои
главные герои, не найдя себе места в жизни, всегда за бортом общества...
- Et tu, Николаc! - в ярости вскричал я.
- Извини, Фил... Послушай, а нельзя писать про нормальных людей, как делают другие
авторы? Про нормальных людей с нормальными интересами, которые живут нормальной
жизнью. А у тебя откроешь книгу - а там какой-нибудь неудачник на всеми
презираемой низкооплачиваемой работе балуется наркотиками, подружка у него лежит
в психлечебнице, но он все равно ее любит...
- Ладно! - не выдержал я. - Мне известно, что в мой дом вломились власти, потому
что они вывезли моих соседей. С тыльной стороны двора живет негритянская семья,
у них только детей человек десять, так что кто-нибудь постоянно на месте. А в
ночь взлома их дом стоял совершенно пустой, я обратил внимание, и оставался
пустым всю неделю. Ко мне забрались через задние окна и двери. Обычные взломщики
не эвакуируют целый дом соседей. Это были власти.
- В покое тебя не оставят, Фил, - сказал Николас. - Может, они хотели
посмотреть, о чем ты сейчас пишешь. А между прочим, о чем ты сейчас пишешь?
- Не о тебе, это уж точно.
- Они нашли рукопись?
- Рукопись последнего романа лежит в сейфе у моего адвоката. Я положил ее туда
за месяц до происшествия.
- А о чем роман?
- О том, как по образцу советского ГУЛАГа у нас создали полицейское государство,
- немного помолчав, ответил я. - Полицейско-рабовладельческое. Роман называется
"Пролейтесь слезы".
- А чего это ты отнес рукопись адвокату?
- Ну..., черт побери, знаешь, Ник, по правде говоря, мне приснился сон.
Николаc не зря опасался, что им заинтересуются "дановцы". Вскоре после того
нашего разговора, когда он сидел за столом в своем кабинете "Новой музыки", ему
нанесли визит два агента "Друзей американского народа". Средних лет, плотного
сложения, оба могли похвастаться толстыми красными шеями и новомодными костюмами
из полиэстера; свои портфели они положили на стол между собой и Николасом.
Николаc тут же вспомнил двух агентов ФБР, которые пришли к нему много лет назад.
Тогда его охватили одновременно ярость и страх; сейчас ярости не было.
- Что, мы выпускаем слишком много песен протеста? - спросил Николаc. Мелькнула
мысль: можно доказать, что отвечает за это не он, а руководитель отдела
исполнителей и репертуара Хьюго Венц.
Ответил более крупный из агентов:
- Напротив, ваша компания у нас на хорошем счету - по крайней мере по сравнению
с общим положением дел в области звукозаписи.
- Да, - вставил второй агент, - понимаете, мистер Брейди, несмотря на
сотрудничество крупных сетей и основных независимых станций, сейчас записывается
так много коммунистических исполнителей и крутят так много песен протеста...
Николаc знал, что радиостанции отнюдь не увлекаются песнями протеста; именно
поэтому "Новая музыка" их не записывала. Бесполезно - ни один диск-жокей не
будет их ставить. Дело здесь было не в принципе - их не имело смысла записывать
по экономическим соображениям.
- В силу своей работы, мистер Брейди, - сказал первый агент, - вы общаетесь с
многими исполнителями и группами, которые не привлекают интереса вашей фирмы,
верно? Наверное, на каждого, с кем вы подписываете контракт, приходится иметь
дело с сотней, кому вы отказываете.
Николаc кивнул.
- Известно нам, и какую зарплату вы здесь получаете, - продолжал агент, - а
также то, что у вас растет сын и вам надо очень серьезно заняться его зубами.
Известно, что вы в долгах, что хотели бы перебраться из квартиры в собственный
дом, что Рэйчел требует устроить Джонни в специальную дорогую школу из-за его
заикания, в противном случае грозит от вас уйти...
Я прав? Желая помочь вам найти решение, мы обсудили все это с нашим
непосредственным руководством и вот к какому мнению пришли: если вы будете
предоставлять нам тексты песен всех исполнителей, которые в разговоре с вами
проявят прокоммунистические настроения, мы обещаем платить ровнехонько по сто
долларов за каждого. По нашим оценкам, таким образом вы увеличите свою зарплату
до двух тысяч в месяц, причем прибавок свободен от налогообложения - налоговая
инспекция ничего знать не будет. Конечно, решение, какие исполнители из тех, о
ком вы сообщили, настроены прокоммунистически, выносим мы, но даже если мы будем
принимать только половину присылаемых вами текстов, вы сумеете заработать
приблизительно...
- И мы гарантируем, - вмешался второй агент, - что это соглашение останется
строго между нами. Никто - ни в "Новой музыке", ни где-нибудь еще - о нем не
узнает. Вы получите кодовое имя, и во всех документах, даже в платежных
ведомостях, будет фигурировать только оно.
- Но если мы отказываем этим исполнителям, не записываем их музыку, - спросил
Николаc, - какой вред они могут принести?
- Возьмут да и изменят слова, - ответил более крупный из агентов. - Тогда в
песнях не будет ничего прокоммунистического, и их могут взять в каком-нибудь
Другом месте.
- Но если текст не является подрывным и не наносит урона моральному здоровью
общества, зачем тогда вам заниматься такими исполнителями?
- Добившись успеха, они снова могут внести в свои песни вредоносную струю. А
справиться с ними к тому времени будет гораздо труднее - понимаете, они станут
известны. Именно поэтому мы не ограничиваемся проверкой лишь тех, кого
записывают; нам нужно знать имена и остальных.
- Некоторым образом они даже более опасны, - добавил второй агент.
Вечером Николаc рассказал мне о беседе с двумя правительственными агентами. Он
злился, злился и дрожал.
- Ты согласишься? - спросил я.
- Нет, конечно, - ответил Николаc. - Знаешь, мне не верится, что власти всерьез
интересуются музыкантами-неудачниками. На самом деле они проверяют мою
лояльность. Визит "дановцев" - хитрый трюк. Очевидно, на меня в Вашингтоне
завели досье.
- Досье есть на каждого, - заметил я.
- Если они знают о не правильном прикусе Джонни и о том, что говорит мне Рэйчел,
то, безусловно, знают и о моих контактах с ВАЛИСом. Лучше, пожалуй, сжечь мои
записки.
- Любопытно, каким может быть досье на ВАЛИС? - вслух подумал я. - Досье на
превосходящий нас разум из иной звездной системы...
- Через меня они выйдут на него, - сказал Николаc.
- ВАЛИС тебя защитит, - успокоил я.
- Значит, думаешь, мне не стоит соглашаться?
- Конечно, нет! - изумленно воскликнул я, - Но если я откажусь с ними
сотрудничать, меня обвинят в нелояльности. Это они и вынюхивают - подтверждение
нелояльности.
- К черту их, - заявил я. - Все равно нет.
- Тогда они все поймут. И я окажусь в Небраске.
- Выходит, так или иначе они тебя поимели, - Ну, - кивнул Николаc. - Причем с
тех пор как ко мне в пятидесятых заявились два агента ФБР. Я знал, что рано или
поздно они займутся моим сомнительным - с их точки зрения - прошлым. Теми днями
в Беркли - причиной моего ухода из университета.
- Ты сломал винтовку.
- Я вывел ее из строя. Я уже тогда выступал против войны, раньше всех.
Неудивительно, что за меня взялись ищейки Фримонта - им стоило только заглянуть
в досье.
Меня вычислили компьютеры - первого антивоенного активиста в Америке. А теперь
остается одно из двух: сотрудничать с ними или загреметь в тюрьму.
- Меня вот не арестовывали, - заметил я, - а я вел антивоенную деятельность
гораздо активнее, чем ты. Да, собственно, ты после Беркли ничем таким и не
занимался. С тех пор как к тебе пришли фэбээровцы.
- Это ни о чем не говорит. Я - "крот". Они, вероятно, думают, что по ночам со
мной вступает в связь Арампров. ВАЛИС - кодовое название для свободного радио
Арампрова.
- Арампров - всего лишь слово на асфальте.
- Арампров - это все, что противостоит Фримонту.
Послушай, Фил, - Николаc глубоко и прерывисто вздохнул, - наверное, мне придется
с ними сотрудничать. Или по крайней мере делать вид.
- Почему?
- А ты посмотри, что произошло с тобой: в дом ворвались, половину бумаг унесли...
С тех пор ты не в состоянии писать - по психологическим и практическим причинам.
Нервы у тебя ни к черту. Ты плохо спишь - все ждешь, что за тобой придут. Я
вижу, что с тобой сделали - в конце концов я твой лучший друг.
- Ничего, переживу, - сказал я.
- Но у тебя нет жены и маленького сына, - тихо произнес Николаc. - Ты живешь
один, Фил, без семьи.
А что, если бы в ту ночь, когда выбили твою дверь и разбили окна, дома находился
бы твой маленький сын, один? Они могли бы...
- Они дожидались, пока я не уйду, - возразил я. - Торчали там с неделю, я видел
их. Все ждали, когда дом опустеет.
- Для подобных рейдов правительство нанимает бывших вьетнамских ветеранов, -
сказал Николаc. - Это называется "найти и схватить". Боевая операция,
проведенная профессиональными военными с использованием пластиковой взрывчатки.
Фил, на твой дом напали солдаты. А у меня Рэйчел и Джонни.
- Если ты сломаешься, пойдешь им навстречу, то тело твое, может, и будет жить,
но не душа.
- Я дам им безобидную лирику без всякого криминала.
- А что ты скажешь себе, когда они арестуют одного из тех бедолаг, на которых ты
настучишь?
Николаc долго смотрел на меня скорбным взглядом.
За все годы нашего общения я никогда не видел такого несчастного выражения на
его лице.
- А они арестуют обязательно, - добавил я. - И ты это знаешь. Меня еще тоже
могут арестовать. Угроза не миновала.
- В том-то и дело, - произнес Николаc. - Я хочу отвести от себя угрозу - ради
Рэйчел и Джонни. Я хочу быть рядом с сыном, видеть, как он растет; это самое
ценное, что есть у меня в жизни. Я не хочу сидеть в концентрационном лагере и
вкалывать на плантациях репы.
- Феррис Фримонт властвует не только над страной, - заметил я, - он властвует и
над умами. И он их обесчестил.
- "Не судите", говорится в Библии.
- В Библии говорится: "Царствие Мое не от мира сего" "Иоанн, 18,36.", - сердито
отозвался я. - То есть потом за свои поступки придется нести ответ.
- А мне приходится нести ответ прямо сейчас.
- Это ни в какое сравнение не идет с тем, что грядет.
Ты советовался с ВАЛИСом?
- С ВАЛИСом не советуются. Он - или они - мне диктуют.
- Пусть велят тебе не сотрудничать.
- Пока указаний не давали. Значит, я продолжаю поступать так, как поступал бы
сам по себе.
- Если ты будешь содействовать операции "Накалывание" (так мы издевательски
называли операцию "Обследование"), спорю на доллар, что ВАЛИС никогда не выйдет
с тобой на связь.
- Я сделаю то, что должен сделать, - сказал Николаc.
- Ты и обо мне им настучишь? Ну, о том, что я пишу?
- То, что ты пишешь, они могут прочитать сами; все напечатано.
- Заложи им "Пролейтесь слезы". Книга не вышла, а ты знаешь, о чем она.
- Извини, Фил, для меня самое главное - жена и ребенок.
- И ради этого, - горько произнес я, - я переехал в Южную Калифорнию!...
- Фил, я не могу рисковать ВАЛИСом, это чересчур важно. Важнее, чем ты, я или
кто угодно.
Представьте ситуацию: близкий друг регулярно доносит о происходящем клевретам
Ферриса Фримонта.
Когда я осознал, что Николасу известно обо мне практически все, угроза стала
совсем близкой - и очень.личной. "Если ВАЛИС существует, - сказал я, - он
защитит тебя - ты сам так говорил когда-то. А если не существует, тогда тебе
нечего оберегать и, следовательно, нет мотива с ними сотрудничать. Так или
иначе, скажи им, чтобы убирались к черту". На самом деле я думал о себе. Не то
чтобы я был видным антивоенным активистом или хотел им стать, но в глазах ДАНа
моя деятельность выглядела вполне подрывной. И Николаc все о ней знал.
Так в наших отношениях наметился первый разлад.
Николаc нехотя согласился, что в принципе можно устоять против "дановцев" с их
досье, сохранив и семью и работу; и все же он явно боролся с сомнениями. Так или
иначе, я больше не мог доверять закадычному дружку, которог
...Закладка в соц.сетях
