Жанр: Научная фантастика
Свободное радио альбемута
...аном в руке.
- Это виски, - сказала она. - Настоящий бурбон.
Я выпил. Бурбон и впрямь был отличным. Я сразу почувствовал себя лучше.
Вивиан села на мой топчан. Вид у нее был довольный. В руке она держала пачку
бумаг.
- Похоже, вы арестовали всех, - заметил я.
- Мы захватили студию еще до того, как там произвели запись. В наших руках также
все тексты, которые предполагалось записать. "Феликс очень любит баб, он по этой
части слаб", "Кому верх, кому низ..." и прочее, из чего монтируется "Феррис очень
любит коммунизм". Этой дребеденью они хотели заполнить эфир. Не исключаю, что
подсознание слушателей могло быть затронуто. Мы тоже используем такие методы, но
не столь грубо.
- И с иной целью.
- Не хотите ли взглянуть на рукопись вашей следующей книги? - спросила Вивиан.
- Не хочу.
- Я распоряжусь, чтобы вам ее принесли. В ней идет речь о нашествии на Землю
инопланетян, которые насилуют разум людей. Мы назовем роман "Растлители разума".
- О Боже, - простонал я.
- Вам такое название по вкусу? Как говорят, если нравится заголовок, понравится
и произведение. Жуткие пришельцы из дальних миров подобно червям проникают в
мозг человека. Поистине чудовищные твари. Их родная планета окутана мраком
вечной ночи, но у них нет глаз, и они полагают, что там всегда царит ясный день.
А едят они землю. Самые настоящие черви.
- И какова мораль, извлекаемая из этого произведения? - спросил я.
- Да никакой. Чисто развлекательный роман. Хотя...
Впрочем, не важно.
Мораль я предвидел. Люди не должны доверять тем, кто от них отличается. Все
чужое, все инопланетное отвратительно и ужасно. Единственным достойным видом
является человек, противостоящий враждебным силам Вселенной, возможно - человек,
руководимый и направляемый славным вождем.
- И удалось человечеству спастись от этих слепых червей? - поинтересовался я.
- О да. С помощью Верховного Совета, куда входят люди высшего типа, полученные в
результате клонирования одного аристократа...
- Мне жаль вас разочаровывать, - прервал я Вивиан, - но все это уже было
написано еще в тридцатые и сороковые годы.
- Такое произведение демонстрирует высокие достоинства человеческой расы.
Несмотря на откровенную бульварность, роман не лишен достоинств. Он внедряет в
сознание читателя правильную идею.
- Веру в вождя, - заметил я. - Не Феррис ли Фримонт является тем аристократом,
от которого путем клонирования произвели членов Верховного Совета?
После недолгого молчания Вивиан ответила:
- Да, они в некотором отношении напоминают президента Фримонта.
- Кошмар какой-то, - сказал я, чувствуя, что у меня кружится голова. - Вы пришли
специально, чтобы рассказать мне такую бредятину?
- Я пришла для другого. Мне жаль, что вы не успели поговорить с Николасом.
Можете поговорить с его сообщницей, с Садассой Арампров. Вы ее знаете?
- Нет, - ответил я. - Не знаю.
- Хотите с ней поговорить?
- Нет.
Зачем, подумал я, мне говорить с Садассой?
- Вы смогли бы рассказать ей, как погиб Николаc, - заметила Вивиан Каплан.
- Вы ее расстреляете? - спросил я.
Вивиан кивнула.
- Я поговорю с ней.
Вивиан Каплан сделала знак охраннику и заметила, обращаясь ко мне:
- Отлично. Лучше вы сообщите ей о смерти Николаса, чем это сделаем мы. А еще
скажите ей...
- Я скажу ей то, что сочту нужным.
- Скажите ей, что после вашей беседы, - продолжала Вивиан невозмутимым тоном, -
она тоже будет расстреляна.
Прошло минут десять - пятнадцать, наконец дверь моей камеры отворилась, и
охранники впустили хрупкую девушку небольшого роста в толстых очках и с густыми
курчавыми волосами. Вид у нее был подавленный.
Когда замок защелкнулся за нее спиной, я встал.
- Вы - госпожа Арампров?
- Что с Николасом? - ответила она вопросом.
- Николаc убит, - сказал я.
Она покачнулась, и я положил руки ей на плечи. Но девушка не упала в обморок, не
заплакала. Просто кивнула.
- Понятно, - сказала она.
- Сядьте. - Я помог ей добраться до топчана и усадил.
- Вы уверены, что это правда?
- Мне очень жаль, но я видел его. Это действительно правда. Вы знаете, кто я?
- Фил, старый друг Николаса. Вы пишете научно-фантастические романы. Ник
рассказывал о вас. Что ж, теперь, по-видимому, моя очередь. Это судьба всех
членов Арампрова. Ни суда, ни даже допроса - они нас боятся, поскольку знают,
что заключено в нашем разуме.
После всего, что мне пришлось пережить, я уже не испытываю страха. Вас они вряд
ли расстреляют, Фил. Вы нужны им, чтобы писать для них паршивые книжонки, полные
пропагандистского дерьма.
- Вы правы, - сказал я.
- Будете с ними сотрудничать?
- Мне даже не дадут самому писать эти паршивые книжонки, - ответил я. - Они уже
написаны. На них просто поставят мое имя.
- Хорошо. - Садасса одобрительно кивнула. - Стало быть, они вам не доверяют. Вот
их доверие - это скверно, скверно для вас, для вашей души. Вы никогда не
примкнете к ним, я горжусь вами, Фил.
Садасса улыбнулась мне, и ее глаза потеплели за толстыми стеклами очков. Потом
она ободряюще похлопала меня по ладони. Я взял ее руку - маленькую, хрупкую.
Какие тонкие пальцы! И какие нежные.
- "Растлители разума", так называется первая книга. Я расскажу вам сюжет. Слепой
червь движется из космоса...
- Кларк Эштон Смит, - немедленно отреагировала Садасса.
- Разумеется, - согласился я. - В его духе. С примесью Хайнлайна.
Мы оба рассмеялись.
- Такая смесь - это что-то! А следующий роман...
Дайте подумать. Ну конечно, Фил! Следующий будет называться "Подземный город
растлителей разума", и напишут его в стиле...
- Сериал, - перебил я Садассу. - В первой части растлители разума являются к нам
из космоса, во второй - выползают из-под земли, в третьей...
- "Возвращение в подземный город растлителей разума", - подхватила девушка.
Я продолжал фантазировать:
- Они протискиваются между измерениями, из другого времени. А в четвертой части
- прибывают из параллельной вселенной. Ну и так далее.
- Я не исключаю, что будет еще и пятая часть, в которой некий археолог раскопает
древнее захоронение, откроет огромный саркофаг, а оттуда валом повалят жуткие
растлители разума и давай растлевать всех в округе, потом трахают мозги жителям
Каира, а потом и всему населению Земли.
Садасса сняла очки и вытерла глаза.
- Вам плохо? - спросил я.
- Мне страшно, - сказала девушка. - Очень страшно. Я боюсь тюрьмы. Однажды мне
пришлось провести там два дня - я не явилась на разбор нарушения правил
дорожного движения. Меня объявили в розыск. А я только-только вышла из больницы,
у меня был мононуклеоз.
Теперь у меня начало ремиссии после лимфомы. Хотя похоже, что сейчас тюрьма мне
не грозит.
- Мне очень жаль, - отозвался я, не зная, что сказать или сделать в такой
ситуации.
- Все в порядке, - сказала Садасса. - Мы бессмертны. Нам даровал это ВАЛИС. Со
временем он сделает бессмертными всех. Мы, так сказать, первые плоды. А потому я
не так уж сильно опечалена. Мы славно боролись - обреченные с самого начала.
Фил, у нас не было ни малейшего шанса. Единственным нашим оружием служила
информация, но мы не успели дать ей ход. А без спутника... - Садасса пожала
плечами. - Теперь мы снова беззащитны, как и прежде.
- Николаc сказал мне... - Я замолчал, сообразив, что в камере, конечно же, есть
"жучки". Мне вовсе не хотелось, чтобы власти узнали о другом спутнике, который,
по словам Николаcа, уже на пути к Земле. Потом я вспомнил, что Ник говорил мне
об этом на стадионе, а значит, им уже все известно. Впрочем, эти слова Ника
могли по какой-либо причине не записаться, а потому я не стал продолжать.
В дверь постучал охранник.
- Мисс Арампров! Заканчивайте. Пора идти.
Она улыбнулась.
- Не говорите им, насколько отвратительны их сочинения, - сказала Садасса. -
Пусть они выпьют свою чашу позора.
Я поцеловал ее в губы, и она на мгновение приникла ко мне. И вот ее нет, а в
ушах у меня скрип двери и скрежет замка.
Глава 30
Многое из того, что произошло дальше, я не помню.
Полагаю, Вивиан Каплан заглянула ко мне в камеру и сообщила, что Садассу
Арампров расстреляли, но уверенности у меня нет; если так и произошло, я
вытравил этот эпизод из памяти, я просто не знаю, имел ли он место на самом
деле. Но позже по ночам я, бывало, просыпался и ясно видел, как "дановец"
целится из пистолета в хрупкую женскую фигурку; в минуты прозрения я понимал,
что она мертва, что мне говорили о ее смерти, да только я позабыл.
Конечно же, я хотел позабыть, хотел бы не знать. С меня довольно, с меня
довольно, повторял я себе, и это был крик боли, исторгаемый из души человека,
вступившего в область страданий, выносить которые он не в силах. Я выдержал
известие о смерти моего друга Николаcа Брейди, которого знал и любил многие
годы, но не сумел смириться с гибелью практически незнакомой мне девушки.
Человеческий разум - странная штука. Однако у него свои резоны. В мгновенной
вспышке озарения он может провидеть непрожитую жизнь, несбывшиеся надежды,
пустоту и тишину там, где могли быть звуки, могла быть любовь... Мы с Николасом
прожили немало лет и успели немало сделать, а Садасса Арампров погибла, так и не
испытав радость свершения, не успев состояться в этом мире. Они забрали какую-то
часть жизни Ника, часть моей жизни, но у нее украли всю жизнь. И теперь мне надо
позабыть о нашей встрече и записать в свою память, что на вопрос Вивиан, не хочу
ли я поговорить с Садассой, я ответил не "да", а "нет". Моему мозгу была задана
нелегкая задача: перестроить прошлое так, чтобы я смог жить дальше.
Примерно через месяц я предстал перед судьей. Против меня выдвинули обвинение в
измене по пятнадцати эпизодам. Назначенный судом адвокат посоветовал мне
признать себя виновным.
Я заявил:
- Невиновен.
Процесс продолжался всего два дня. В распоряжении обвинителей были пленки с
записями - несколько подлинных, большинство же сфабрикованных. Я сидел молча, не
выражая протеста, и размышлял о самом прекрасном под небесами: весне и неспешном
росте деревьев, как писал Спиноза. В конце концов меня признали виновным и
присудили к пятидесяти годам заключения без права досрочного освобождения. Это
означало, что освобожусь я через немалый промежуток времени после смерти.
Мне предоставили возможность выбирать между одиночным заключением и так
называемой "трудотерапией", которая предполагала ручной труд в обществе других
политических заключенных. Мы должны были сносить старые дома в лос-анжелесских
трущобах. Платили нам три цента в день, но мы по крайней мере могли проводить
день на открытом воздухе. Я выбрал трудотерапию - все лучше, чем сидеть в
клетке, как дикий зверь.
Разбирая обломки бетонных плит, я думал, что Ник и Садасса мертвы и в то же
время бессмертны, а я жив, но никогда не обрету бессмертия. Я не такой, как они.
И когда я умру или буду убит, ни одна моя частица не сохранится навеки, не
продолжит жить. Я не был удостоен чести слушать голос ИИ-оператора, о котором
столь часто говорил Николаc и который столь много для него значил.
Внезапно мои размышления прервали:
- Фил, - услышал я, - брось работу, надо поесть.
Говорил Леон, мой товарищ по заключению. Он был водопроводчиком, а арестовали
его за распространение самодельных листовок, которые Леон печатал на мимеографе.
С моей точки зрения, он был самым смелым из нас - никто им не руководил, никакой
божественный голос не давал ему советов; Леон слушал только свое сердце.
Мы сели рядом и разделили наши бутерброды - совсем недурные.
- Ты ведь был писателем, - сказал Леон, набив рот копченой колбасой и хлебом с
горчицей.
- Угу, - отозвался я.
- И в Арампрове участвовал?
- Вовсе нет.
- А знаешь о нем что-нибудь?
- Двое моих друзей были членами Арампрова.
- Они живы?
- Нет.
- И чему же учит Арампров?
- Право, не знаю, учит ли он чему-нибудь. Но у него есть вера.
- Расскажи мне об этой вере, - попросил Леон, продолжая жевать.
- Члены Арампрова считают, что люди не должны покоряться своим земным
правителям, хранить им верность. Они верят, что в небесах обитает верховный
пастырь, отец, который направляет нас. И только ему мы должны быть верны.
- Но это вовсе не политическая идея, - сказал Леон недовольным тоном. - Я-то
думал, что Арампров - организация политическая, подрывная.
- Так оно и есть.
- Но это скорее религия. Об этом уже пять тысяч лет толкуют.
Мне пришлось с ним согласиться.
- Таков Арампров - организация, управляемая небесным отцом.
- Ты сам-то веришь? Думаешь, это правда?
- Верю, - ответил я.
- К какой религии ты принадлежишь?
- Ни к какой.
- Странный ты парень, - сказал Леон. - И что, члены Арампрова слышат голос этого
верховного пастыря?
- Бывало, слышали, - сказал я, - Придет день, и опять услышат.
- А ты слышал?
- Нет, - признался я. - Увы, нет.
- Говорят, они занимаются подрывной деятельностью. Пытаются свергнуть Фримонта.
Я кивнул:
- Это верно.
- Желаю им удачи, - сказал Леон. - Хотел бы помочь им своими листовками. - Он
нагнулся к моему уху и продолжал хриплым шепотом:
- У меня во дворе дома спрятано несколько листовок. Я закопал их под
рододендроном в банке из-под кофе. Там призывы к справедливости и свободе. - Он
внимательно посмотрел на меня. - Тебе это интересно?
- Еще как, - ответил я.
- Конечно, сначала надо отсюда выбраться, - продолжал Леон. - Дело это нелегкое,
но есть у меня кое-какие мысли. Как ты думаешь, меня возьмут в Арампров?
- Думаю, да. Может быть, уже взяли.
- Видишь ли, в одиночку ничего не получается. Мне нужна помощь. Ты сказал, быть
может, меня уже приняли? Но я не слышал никаких голосов.
- Да это же твой собственный голос, - сказал я. - Они слушали его сотни и сотни
лет. И ожидают, что услышат снова.
Леону эти слова понравились.
- Такого мне никто не говорил. Спасибо.
Минуту- другую мы продолжали молча есть.
Потом Леон продолжил:
- И дала им что-нибудь эта вера, вера в небесного отца?
- В этом мире - ничего.
- Вот что я скажу, хотя тебе будет вряд ли приятно это слышать... Будь здесь твои
друзья из Арампрова, я бы и им сказал. Оно того не стоит, Фил. Ведь мы живем в
этом мире.
Леон сказал это со всей твердостью, и столь же решительным было его лицо.
- Они стали бессмертными, - возразил я. - Им было даровано бессмертие за то, что
они сделали или хотя бы пытались сделать, пусть и безуспешно. Мои друзья
продолжают существовать, и так будет вечно.
- Хотя ты их и не видишь?
- Верно. Хотя я их не вижу.
- И все же другого мира недостаточно. Сначала должен измениться этот, наш мир, -
настаивал Леон.
Я не знал, что ответить.
- Ведь именно в нашем мире, - продолжал Леон, - люди страдают. Именно здесь
царит несправедливость.
Здесь людей бросают в тюрьмы. Как нас с тобой. Так что помощь нужна здесь. И
сейчас.
У меня по-прежнему не было ответа.
- Им, может, и хорошо, - сказал Леон. - А что будет с нами?
Он был прав, я понимал это.
- Извини, - продолжал Леон. - Ведь ты любил своих друзей, я вижу, ты тоскуешь
без них. Наверное, обратившись в духов, они летают где-то в небесах, и они
счастливы. Но этого мало - ведь ни ты, ни я, ни три миллиарда других людей этого
счастья не обрели. Этого мало, Фил. Верховный пастырь, отец небесный должен
сделать что-нибудь и для нас, здесь, в этом мире. Такова истина - суровая,
неприятная истина.
Я молча смотрел себе под ноги.
- А ты знаешь, что в каждом члене Арампрова тайно помещено нечто вроде
серебряного яйца? Могу даже сказать, как оно туда попадает - по оптическому
каналу в шишковидную железу. И происходит это путем излучения с околоземной
орбиты во время весеннего равноденствия. - Леон усмехнулся. - Человек с таким
яйцом чувствует себя беременным, даже если он мужчина.
Удивившись, что Леону это известно, я ответил:
- Когда они умирают, яйцо раскрывается и превращается в живой плазматический
организм, существующий в атмосфере...
- Знаю, - прервал меня Леон. - Знаю даже, что слово "яйцо" - просто метафора.
Мне вообще известно об Арампрове больше, чем я говорил тебе. Видишь ли, когда-то
я был проповедником.
- Вот как? - удивился я.
- И прекрасное серебряное яйцо в каждом из них, и то, что оно растет,
раскрывается и дарует бессмертие - все это есть в Библии, Фил. Иисус упоминает
об этом не раз и различными словами. Учитель говорил иносказательно, и народ,
внимающий ему, был в замешательстве - только его ученики понимали смысл
сказанного.
Вернее, что-то понимали все, однако истинное значение слов Иисуса постигали
только ученики. И хранили его в тайне от римлян. Учитель боялся римлян и
ненавидел их. Но, несмотря на все старания, римляне убили всех учеников, и
истинный смысл его слов оказался утерянным. Они и Учителя убили... Впрочем, это-то
ты знаешь, я думаю. Тайна была утеряна на две тысячи лет. А сейчас она вновь
раскрывается. Молодых людей посещают видения, Фил, старикам снятся сны.
- Но в Новом Завете нет ни слова о серебряных яйцах, сказал я.
- Драгоценная жемчужина, - заговорил Леон со страстью. - И сокровище, скрытое на
поле. И человек, продающий все, что имел, чтобы купить поле то. Жемчужина,
сокровище, яйцо, закваска, положенная женщиной в муку, - все это кодовые слова,
раскрывающие смысл того, что случилось с твоими друзьями. И горчичное зерно,
которое, хотя меньше всех семян, становится большим деревом, в ветвях которого
укрываются птицы, - да. Фил, птицы небесные. И в Евангелии от Матфея есть притча
о сеятеле, который вышел сеять... Иное семя упало при дороге, иное - на места
каменистые, иное - в терние, но - послушай, Фил, - иное упало на добрую землю и
принесло плод. И в каждом случае Учитель говорил, что таково Царствие, Царствие
не от мира сего.
Я почувствовал интерес.
- Продолжай, проповедник, - сказал я Леону. Шутливое обращение скрывало
охватившее меня волнение.
- Я более не проповедник, - ответил он. - Что толку проповедовать в наши дни. И
все же перескажу тебе еще один эпизод из Библии, где Иисус говорит об этом Твои
умершие друзья теперь соединились и стали одним существом. Они говорили тебе
что-нибудь в этом роде, когда были живы?
- Да, - сказал я. - Николаc говорил, что в будущем они сольются в единый сложный
живой организм, все члены Арампрова. И начнется коллективное существование.
- Это из Евангелия от Иоанна, глава двенадцатая, стих двадцать четвертый. "Если
пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно..." Иначе говоря -
отдельно существующим, "...а если умрет, то принесет богатый урожай". "Богатый
урожай" - это и есть коллективное существование. И далее: "Любящий душу свою
погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную".
Понимаешь, Фил? Каждый раз что-то малое - сокровище, крохотное горчичное семя,
зерно пшеницы, брошенное сеятелем на добрую почву, - что-то помещается в землю,
а земля - это тайный символ ранних христиан, означающий голову человека, мозг,
разум. И это "что-то" растет там, пока не раскроется, не даст побеги, не будет
вытащено на поверхность, не заставит "вскиснуть" все тесто, а затем приходит
вечная жизнь - Царствие, которое никому не дано увидеть. Об этом и говорили твои
друзья из Арампрова, возможно, сами того не понимая. Именно это произошло с ними
- началось до их смерти и закончилось после.
- Стало быть, все притчи Христа следует расшифровать? - спросил я.
- Да, - ответил проповедник Леон. - Сам Учитель сказал, что говорит притчами,
чтобы не поняли его те, кому не дано узнать тайны. Евангелие от Матфея,
тринадцать, двенадцать.
- А ты знаешь, что сказанное им - истина.
- Знаю.
Я был поражен, я не понимал. И снова обратился к Леону:
- И все же ты...
- И все же я говорю, - прервал меня Леон, - что мало ненавидеть этот мир, мало
забыть о нем. Действовать нужно здесь, сейчас. Позволь спросить тебя, - он
пристально взглянул на меня, - где Учитель проповедовал свое учение? Где он
совершал свой труд?
- Здесь, в нашем мире?
- Вот видишь, - сказал Леон и вновь взялся за бутерброд. - Бутерброды с каждым
днем становятся черствее, и колбаса несвежая, - проворчал он. - Надо жаловаться,
а то они совсем обленились.
Закончив еду, я вытащил свою единственную сигарету и закурил.
- Не дашь половину? - попросил Леон, Я разломал сигарету и протянул половину
своему другу. Единственному оставшемуся у меня другу - ведь два других покинули
меня. Старому бывшему проповеднику, который смог так ясно показать мне, что все
совершенное нами - Николасом, мной и Садассой - было бесполезно. Человеку,
который открыл мне истину.
- Что ты писал? - спросил он меня.
- Я как будто продолжаю писать, - ответил я, усмехнувшись. Состряпанные
правительством подделки уже стали выходить из печати. Они не забывали -
возможно, стараниями Вивиан - присылать мне экземпляр каждой вновь вышедшей
книги.
Леон придвинулся и слегка толкнул меня локтем.
- Посмотри-ка, - сказал он, - за нами наблюдают дети.
И правда, по ту сторону ржавой ограды, окружавшей место нашей работы, стояла
группа школьников. Они смотрели на нас испуганно и одновременно восхищенно.
- Эй, ребята! - крикнул им Леон. - Никогда не попадайте в тюрьму. Делайте все,
что вам велят, слышите?
Дети продолжали стоять, не сводя с нас глаз.
Один из школьников, мальчик постарше, держал в руке транзисторный приемник. Мы с
Леоном слышали хриплые звуки рока, доносившиеся из крохотного динамика. Потом
какой-то лос-анжелесский ди-джей возбужденно заговорил о следующей композиции,
только-только записанной, которая уже стала хитом. Это была рок-группа
Александра Гамильтона из Сан-Франциско, номер один в рейтинге последней недели.
- Итак, слушайте, - вещал ди-джей, меж тем как дети таращились на нас, а мы
робко смотрели на них. - Александр Гамильтон и Грейс Дэндридж с песней "Феликс"!
Грянула музыка, и я услышал слова:
Феликс очень любит баб,
Он по этой части слаб,
Кому верх, кому низ -
Мой в восторге организм...
Леон повернулся ко мне. На его лице я читал отвращение.
- Это оно! - воскликнул я.
- Что оно? - спросил Леон.
- Он..., они нашли другую компанию и выпустили диск, - сказал я. - Запись вышла,
она в эфире и уже стала хитом. - Я прикинул сроки, необходимые для такой работы,
и понял: пока "Новая музыка" работала над записью, другая студия, другая рокгруппа,
другие члены Арампрова, руководимые спутником, изготовили другой диск.
Работа Николаcа послужила отвлекающим маневром, входящим в общий план, никому из
нас не известный. И пока Ника и Садассу убивали, а меня сажали в тюрьму, самая
популярная в стране рок-группа Александра Гамильтона записывала тот же материал
на студии "Аркейн рекордз". В "Новой музыке" не было ни одного певца, который
мог бы сравниться с Гамильтоном.
Внезапно музыка прекратилась. Наступила полная тишина. Потом снова зазвучала
мелодия, но другая и без слов. По-видимому, включили первую попавшуюся на студии
запись.
Произошла ошибка, понял я. Ди-джею нельзя было выпускать в эфир "Феликса". Он,
видимо, забыл полученные от начальства инструкции. Но пластинки существуют! Они
разошлись по стране и время от времени где-то звучат.
Правительство опоздало с рейдом в "Аркейн рекордз".
- Ты слышал? - спросил я Леона.
- Эту дрянь? Никогда не слушаю подобную музыку.
Дети - они это любят.
А дети продолжали смотреть на нас. На двух политических заключенных, в их глазах
- уже стариков, измученных, грязных, подавленных.
Транзистор играл. Музыка теперь звучала даже громче, чем прежде. И в шуме ветра
мне слышались другие звуки. Они доносились отовсюду. И дети прислушивались к
ним. Дети.
Закладка в соц.сетях
