Жанр: Научная фантастика
Год дракона
...что-нибудь делать. Поеду к себе в госпиталь... Тебе нужно побыть
одному.
- Все ты знаешь...
- Знаю, - Елена притянула к себе его голову, поцеловала в лоб. - Я все знаю, Дракон.
Я уже старая женщина, мне тридцать шесть, дорогой, так что я уже все давным-давно знаю...
Она отстранилась и направилась к дверям. И вышла.
МИНСК, 18 МАЯ. ВЕЧЕР
Павел решил, что в городские больницы не поедет - эти суки же, если найдут, не
остановятся, подумал он. Страха у Жуковича не было, - только ярость и четкое ощущение, что
надо делать и как...
Вокруг останков "ешки" уже было полно людей. "Скорой" еще и не пахло...
Осторожно, чтобы не растрясти девочку, Павел выехал на проспект, потом съехал на
МКАД и дальше, на Степянку, в десяти километрах от города, там была маленькая аккуратная
больничка, куда они с Андреем разок заезжали по каким-то делам.
Он был там через полчаса. Заспанная медичка вышла на стук, выслушав его сбивчивый
рассказ, крикнула в глубину здания, что нужны носилки, посмотрела на Павла:
- Ты ее сбил, что ли?
- Да, - кивнул Павел, поняв, что эта версия хороша хотя бы тем, что путает следы. - Я
щас сам в милицию позвоню, вы это, давайте ее, скорей!
Он отвернулся, достал телефон, нашел в записной книжке номер одного из ментов, из тех,
что работали с Корабельщиковым, набрал:
- Ну, давай, снимай трубу, бля, быстрей...
- Да.
- Степаныч. Это Павел. От Андреича.
- Чего такое?
- Приезжай срочно в Степянку, в больницу.
- В чем дело?!
- Приезжай, бля, быстро, не пизди дохуя!!! - заорал Жукович.
Мент был много старше Павла, и имел, кажется, погоны с двумя просветами, но Павлу на
это было сейчас наплевать. На той стороне этот крик, кажется, поняли правильно:
- Не ори, еду уже, - мент отключился.
Павел кинулся в больницу:
- Ну?!
- Противошоковый сделали, сейчас осмотрим. Вроде видимых повреждений нет, нужно
рентген...
- Давайте, делайте все, - Павел выгреб из кармана кошелек, достал оттуда две
стотысячные купюры, кинул на стол. - Все делайте, чего надо, у меня еще деньги есть...
Врачиха, поколебавшись, сгребла бумажки:
- Иди, погуляй пока... В милицию-то позвонил?
- Позвонил. Приедут сейчас...
Он стоял на крыльце и курил сигарету за сигаретой. На дороге, подпрыгивая на выбоинах,
заметались огни подъезжающей машины. БМВ мента остановилась у крыльца, он выскочил из
машины, подлетел к Павлу:
- Жива?!
- Ты знаешь?!
- Знаю. Уже знаю... Жива, говорю?!
- Да...
- Сейчас. - Он достал телефон, быстро набрал Богушека. - Пан Гонта... Ваковский.
Жива девочка, все как бы в порядке, в безопасности, я на месте, в цвет, подробности позже... -
и, нажав кнопку отбоя, снова повернулся к Павлу. - Молодец, парень. Ты даже не знаешь,
какой ты молодец...
Хлопнув Павла по спине, Ваковский нырнул в здание больницы.
Он вышел минут через десять, тоже достал сигареты, закурил, высмоктал первую в три
затяжки, запалил вторую. И бросил, не докурив даже до половины. Павел смотрел на него,
молчал. Ваковский, покосившись на него, снова достал телефон:
- Пан Гонта... Ваковский, - судя по тому, как быстро ответили на той стороне, звонка
этого там ждали, как... - Короче, так. Лекарств тут нету ни хуя, бабки я рассовал, в отдельную
палату положили, регистрировать не станут, но есть и нюансы, понимаешь, - если что, они и
отвечать не будут... Щас скажу, чего надо... - Ваковский начал называть какие-то препараты,
названия которых звучали для Павла, как китайские слова. - Вроде все... А уход... - он
покосился на Павла, вздохнул. - Ну, что могем, пан Гонта... Тут же у нас, сам знаешь, что
делается, ни хуя хорошего, да и обстановочка... Да. Понял. До связи.
- Я щас девчонке позвоню своей, - сказал Павел. - Притащу ее сюда, и сам буду на
стреме... Там, продукты, фрукты, хуе-мое...
- Давай, - кивнул Ваковский. - Они приедут скоро... Завтра, наверняка. А может, и
сегодня уже...
- Кто?
- Чехи.
- Да ну...
- Ты не нукай. Это, парень, такие люди, - Ваковский покачал головой. - Никогда
своих не бросают. Никогда. Не то что...
- Че ж они Андреича-то... - Павел всхлипнул. - Где ж они...
- Они тоже не боги, Паша, - Ваковский достал из кармана фляжку, открутил пробку. -
Помянем. Прости, Андреич, если что не так...
Он отхлебнул содержимого, чуть поморщился и протянул сосуд Жуковичу:
- Держи...
- Прощай, Андреич, - прошептал Павел. - Прощайте, Татьяна Викторовна... А
барышню вытянем... Христом-богом клянусь...
И он, сделав длинный глоток, вернул флягу Ваковскому.
- Уедешь?
- Нет. Я здесь буду. Ты езжай, Паша, бери свою девчонку и возвращайся. Пока чехи не
появятся, я тут буду постоянно. Так что все в цвет.
Павел кивнул и побрел к машине.
ПРАГА, 18 МАЯ, "У ВТЕШЕЧКИ". ВЕЧЕР
Майзель сидел за столиком. И молча пил, как воду, сливовицу, на бутылке которой
красовалась гордая этикетка "Сливовица 45%. Карел Втешечка - официальный поставщик
Двора Его Величества". Пил, как всегда, не пьянея, ловя на себе украдкой бросаемые взгляды
Карела, когда позвонила Елена.
- Я еду в Минск, - сказала она спокойно.
- Ты сошла с ума, - так же спокойно возразил Майзель.
- Я должна их спасти. Сонечку. И наших ребят... Вы не можете этого сделать. Значит,
должна я.
- Что происходит, Елена?
- Я не знаю. Может, в него вселился дьявол...
- Елена, мне все равно, что там с Лукашенко...
- Нет. Это не просто так, Данек. Все было сделано правильно. Или почти все... Он
должен был давно поднять кверху лапки и сдаться, но этого не случилось.
- Он просто кретин.
- Нет. Есть что-то еще, и поэтому я еду туда.
- Они мертвы, Елена.
- Нет. И Сонечка жива.
Майзель увидел, как Втешечка обходит посетителей, что-то шепчет им, кивая на него, и
люди, поднимаясь и тоже кидая на него озабоченные, встревоженные взгляды, выходят из
погребка. Ах, Карелку, друг мой, как же ты понимаешь меня, подумал Майзель с нежностью. И
сказал:
- Но ребята мертвы. Мы их не видим. Не слышим. Они ни разу не позвонили, не подали
никакого знака. Их телефоны молчат...
- Вы слишком надеетесь на свою технику. Они живы, Данек. Я знаю. Может быть, это
даже не Лукашенко. Кто-то другой, кто вмешался в игру и хочет провести свою партию... Я не
знаю. Я знаю только, что они живы. И Сонечка...
- Елена, это несерьезно. Если это так, мы сами их найдем и вытащим. Как вытаскивали
всех остальных. Всегда.
- А сейчас не выходит. Не спорь. И не смей останавливать меня. Я знаю, ты готов меня
не послушать. Но я клянусь, - если ты сейчас не отпустишь меня, я сделаю так, что ты больше
никогда меня не увидишь. Клянусь, никогда.
- А если отпущу?
- Не торгуйся. Тебе не идет.
- Все-таки третья попытка, -он усмехнулся. - А ведь обещала...
- Это другое. Ты знаешь. Я люблю тебя, Данек.
- Елена!!!
- Теперь твоя очередь.
- Елена!!!
- Пока, дорогой. И помни, что я...
- Что ты делаешь, глупая!!! - услышала Елена истошный крик Втешечки. - Что ты
творишь, ты же до самой души добралась, ты же поломаешь его!!!
- Сколько я еще должна слушать о твоих чувствах от других людей? - зло сказала
Елена, но голос ее сорвался. - Ладно. Возможно, сейчас не время... Андрей, Татьяна... Я
понимаю. Поговорим, когда я вернусь.
- Если с тобой...
- Я буду на связи. В скафандре. Обещаю.
- Скафандр... Чудесами надо уметь пользоваться...
- Это все, Данек. Не звони, я позвоню сама. Ты и так будешь видеть мой маячок. До
встречи...
Она отключилась, - как выпала, и тут же включился Богушек:
- Задержать?!
- Нет.
- Дракон...
- Нет, я сказал!!!
Он поднял глаза на Карела, стоявшего перед ним, и Втешечка в ужасе отшатнулся: слезы,
полные глаза слез...
- Делай, что можешь, и да случится, что должно. Она знает это, Гонта. Пусть едет.
Просто не спускай с нее глаз...
МИНСК, 18 МАЯ. ВЕЧЕР
Павел сел в "шестерку", достал телефон и набрал номер Олеси. Девушка уже спала, - он
услышал по голосу:
- Алло? Паша...
- Ну. Ты это... Вставай, в общем. Собирайся. Я заеду за тобой сейчас.
- Что? Что случилось?
- Я приеду, расскажу. Не по телефону, поняла? Со мной все пучком.
- Ты что, в аварию...
- Не я. Я в норме, говорю же. Некогда, Олеська, давай...
- Да. Да, Пашенька, хорошо...
Когда он подъехал, она уже ждала его на крыльце общежития, ежась от холода и кутаясь в
курточку. Он мигнул фарами, Олеся подбежала, открыла дверцу, забралась на сиденье. Увидев
его лицо, побледнела:
- Что, Пашенька?!
- Андреича. С Татьяной. Убили.
- А-а-а... - Олеся обмякла, Павлу даже показалось, что она или упала в обморок, или
сейчас упадет. Но нет, справилась... - Ох... Как... Пашенька, как же это?!
- Это Лукадрищев, сука рваная...
- Паша...
- Что, бля, Паша?! - прошипел Жукович. - Ты ж не знаешь ничего... Ладно. Короче,
барышня в больничке, надо за ней ходить, пока чехи не приедут, не заберут ее...
- Какие... какие чехи?!
- Андреич на чехов работал. Ну, не на чехов, но с чехами. Еще до этой всей заварухи...
Короче, не суть. Надо за барышней, в общем... Сможешь?
- А ты?
- Ну, и я, понятно, подай-принеси-купи-съезди. Ну, я ж за барышней не могу,
понимаешь, мужик же я...
- Поехали, - Олеся пристегнулась, посмотрела на него. - Поехали, расскажешь по
дороге. Только все-все расскажи мне, Пашенька, чтобы я все-все знала...
ПРАГА, 18 МАЯ. ВЕЧЕР
Он вышел от Карела, втянул в себя ночной воздух со свистом. Постоял немного, глядя
вдоль улицы, освещенной ярко-желтыми фонарями - настоящими, старинными, сколько сил и
средств они положили, чтобы ничего не нарушить, не повредить в этом чудесном городе,
столице их сказочного королевства... Только зачем теперь это все?! Если с Еленой...
Про Сонечку он не думал. Не мог поверить...
Майзель набрал номер Ботежа и, услышав его голос в динамике, сказал тускло:
- Вставай, Иржи. Хватит спать...
- Пан Данек...
- Собери мне всех своих, Иржи. Я хочу с вами поговорить.
- Почему я? - прокашлявшись, все еще сиплым голосом спросил Ботеж.
- Потому что Елена тебя любит, как родного отца. Потому что ты кажешься мне
человеком, Иржи. Потому что я назначаю тебя главным во всем вашем стойле. И лучше не
спорь со мной.
- Что случилось?
- Елена уехала в Минск.
- О-о-ох...
- Собери мне их, Иржи, - повторил Майзель и с треском захлопнул аппарат.
Он вошел в редакцию, в кабинет к Ботежу, - один. Люди, как по команде, смолкли и
повернулись к нему...
Почти все они видели его впервые. Почти все... Он таился от них, потому что
чувствовал, - нет, не стоит... Он никогда не говорил с ними. Никогда не спускался до
объяснений и оправданий. Считал, что умные не нуждаются в этом, что должны и так
понимать... Он даже никогда по-настоящему не злился на них, до тех пор, пока не началось у
него все это с Еленой. Но теперь...
Он сел на стул верхом и обвел их всех взглядом. И никто из них не смог больше секунды
удержать его взгляд своим.
Мужчины и женщины, пожилые и не очень. Поколение, заставшее весну. Те, в кого он так
верил в самом начале. Еще когда не был Драконом, когда был мальчиком, читавшим под
одеялом Конквеста и Кундеру, Солженицына и Панича, Маркса и Бэкона, Монтеня и
Соловьева, Чапека и Кафку. Те, кто предали его, так и не решившись ни на что настоящее. Те,
кто проболтали все на свете. Те, кто проболтали бы все, если бы они с Вацлавом вовремя не
отшвырнули их прочь с дороги...
Первым нарушил молчание Ботеж:
- Пан Данек... Мы не знали... Она не сказала никому...
- Потому что вы предали ее. Как и нас. О чем ей говорить с вами? Я честно
признаюсь, - я тоже не знаю, зачем я здесь. Я просто хотел посмотреть вам в глаза.
- Ты просто разгневан... - вздохнул, не глядя на Майзеля, Ботеж. - Ты просто любишь
ее...
- Что вы понимаете в гневе?! - он так сверкнул глазами, что они поежились все. - Что
понимаете вы в любви? Что еще сказать мне вам, - после всего, что сказала она? Как
объяснить, что нет больше мира, что нельзя так дальше, что война уже на пороге?
- Мы не хотим ни с кем воевать...
- А вас не спрашивают, вы... Я это слышал уже, наверное, тысячу раз. С вами воюют, а
вы называете это щекоткой... У вас нет ни сил, ни ума, ни мужества, назвать войну войной, и
если уж не воевать самим, то хотя бы признать за нами это право. Потому, что вы - болтуны и
подонки, или и то, и другое одновременно. Когда вы стали такими? Куда делась та отвага, что
вывела вас на баррикады Будапешта и улицы Праги? Что случилось с вами со всеми? Или это
были не вы?! Вы сами не поехали на демонстрацию против Лукашенко. Вы отправили в пасть к
Лукашенко детей. Наших детей, которым задурили головы своими россказнями. Конечно, у вас
есть дела поважнее. Вам надо обличать меня, рыдать над жертвами израильской военщины,
писать пасквили на короля и гадости про королеву, рассовывать все это по карманам ваших
парижских вихлозадых подпевал, чтобы они потом тявкали на нас из-за углов своих сорбонн и
монпарнасов. И когда ваша собственная совесть ткнула вас носом в ваше дерьмо, вы так ничего
и не поняли, а разозлились. И на меня, как всегда, - по привычке, и на нее, потому что ваша
совесть, в отличие от вас, как раз очень внимательно меня слушала. И все поняла. И поэтому
тоже помчалась туда, чтобы спасти их... И нас. И вас. Всех. А вы... Вы, похоже, уже не
поймете. Так вот...
И они увидели это. Как видели это его враги, перед тем, как умереть. Эту маску... Им
тоже захотелось убежать и спрятаться. Только некуда было ни прятаться, ни бежать...
- Так вот, - повторил он, и ноздри его раздулись так, что показалось, будто и вправду
выдохнет он сейчас пламя. - Если с этими детьми, и с этой женщиной... Впрочем, вам этого
не осилить вашими забитыми всякими бреднями мозгами, вы, вечно сомневающиеся во всем...
Вы даже не знаете, что можно чувствовать так... Если с ними что-нибудь... Вам не будет
больше места в этом мире. Никому из вас, никогда и нигде. И я буду за вашими спинами. Один.
Без всяких чудес. Вечно. Потому что без нее...
Он замолчал, потому что не мог говорить больше. Если с ней что-нибудь случится, я
стану настоящим драконом, подумал он. Даже не потому, что хочу... Потому, что ничего не
имеет смысла без нее. Вся моя жизнь, которую я даже не жил. Работал, как одержимый. Все
сделал, чтобы свои и ваши мечты сделать реальностью. Потому что мечтал о том же, о чем вы
сами мечтали... Столько всего натворил, чтобы вы увидели, как нужно, как все может быть на
самом деле. Чтобы людям... И она поняла. А вы...
- Пан Данек... Нам нужно время... Не бывает все сразу...
- У вас было время. Сколько лет... Столько лет, - можно вырастить целую кучу
здоровых, красивых, веселых и умных детей. Которых не будет у нее - и тоже из-за вашей
поганой болтовни. Больше времени я вам дать не могу. Его больше нет, - ни у меня, ни у вас.
Он обвел их взглядом, - таким взглядом, от которого они снова сжались, - и,
усмехнувшись, стремительно вышел прочь. Только полы плаща взметнулись черными
крыльями.
Он так ушел, как будто остался... Они по-прежнему ни голов, ни взгляда не могли
поднять. Она любит тебя, как родного отца, вспомнил Ботеж слова, что сказал ему Майзель. И я
ее люблю... Вот оно что, подумал он. Все дело-то в этом, вот в чем все дело. Кто любит, тот
понимает...
- Я завтра иду на телевидение, - сказал Ботеж. - Я не они, я не могу, не имею права
говорить за всех, от имени и по поручению... Я только за себя скажу.
- Я с тобой, Иржи, - проговорила Полина. - Я с тобой. Я думаю, ты можешь завтра
сказать за всех... Мы можем. Только что мы им скажем, Иржи?!
- Ничего сложного, Полинушка. Ничего особенного. Они ведь и не ждут от нас ничего...
Скажем - вот вам наша рука. Скажем - мы с вами. Скажем, что наше королевство - это и
есть наша "res publica", наше общее дело. Попросим эфир утром, в новостях, чтобы и в
Минске... И скажем Елене самое главное... Скажем ей это - быть может, она услышит, ей так
нужно услышать это от нас именно теперь...
ПРАГА, 18 МАЯ, БОЛЬШОЙ ДВОРЕЦ. ВЕЧЕР
Вацлав с Мариной ждали его в Малом кабинете.
- Что опять случилось? - повернулся к Майзелю Вацлав, когда тот вошел.
- Елена... Да, - Майзель раскрыл заверещавший телефон и поднес трубку к уху.
- Еленочку твою посадил на борт до Белостока, поляки встретят ее там и проводят через
границу, - сказал Богушек. - Наши на той стороне в курсе. Чемодан с лекарствами дал.
Упаковал ее, как надо, по высшему классу, уж будь спок... Жучка подсадил. Пассивного, засечь
не выйдет у них, все в цвет. Сонечка жива, в больнице в Степянке... Знаешь, где это?
- Да. Говори. Говори...
- Сотрясение мозга, растяжение шейного отдела. Синяки, ссадины. Переломов нет, цела.
Может быть, кровоизлияние во внутренних органах или ушибы, опять же, но с их техникой
этого сейчас не определить. Серьезно, но не смертельно. Врачи, все в цвет. Человек уже сидит
под дверью...
- Вывези семью. Пообещай гражданство, какое угодно, на выбор. Деньги. Все, что
захочет... Пусть стреляет в любого.
- Перестань меня опускать, Дракон.
- Извини. Извини, Гонта...
- Проехали. В цвет. Это Павел ее туда привез. Парень клад, в самом деле...
- Не спускай с них глаз, Гонта.
- Указания будут?
- Не знаю.
- Оп-паньки...
- Подождем вестей от Елены.
- Понял. До связи...
Майзель закрыл телефон и поднял глаза на монаршую чету.
- Что ты начал говорить? - нетерпеливо спросил Вацлав.
- Елена поехала туда.
- Что?!
- Ты плохо стал слышать?!
- Твою мать, твою мать, чертова баба... Как ты мог ее отпустить?!
- Попробовал бы не отпустить, - усмехнулась Марина. - Сказала, небось, - не
пустишь, уйду. Так, Данечку?
Майзель кивнул.
- Она к Сонечке поехала...
- Что?!
- Корабельщиковых убили.
Марина перекрестилась, Вацлав тоже:
- Что с малышкой? - спросила Марина.
- Жива. Не смертельно.
- Нельзя ее увезти?!
- Нет. В рамках спецоперации - нет. Нужен летающий госпиталь, реанимобиль...
Сейчас - нет.
- Все, Вацек. Придется подождать с войной...
- Что она задумала?
- Она хочет с ним поменяться.
- Что?! Она сказала?!
- Я ее знаю, величество, - вздохнул Майзель и вдруг улыбнулся. - Я ее так знаю...
- Дальше.
- Она хочет поменять себя на Сонечку и ребят. А потом подарит ему его поганую жизнь.
- И что?!
- Не знаю. Я могу только предполагать, как она собирается строить торг.
- И?!
- И мы не тронем его. Потому что она даст ему слово, и ни ты, ни я не посмеем это ее
слово нарушить.
- Ох, княгинюшка, - простонал Вацлав. - Куда ж ты полезла-то...
- Нужно успеть, пока она не дала ему слова.
- Марина... Вся операция псу под хвост...
- Значит, туда ей и дорога. Плохо, значит, думали, дорогие мои рыцари плаща и
кинжала. Думайте снова.
- Вызовите сюда русского посла, - сказал Вацлав в селектор. - Иди к детям, Марина.
Сейчас тут будет очень мужской разговор...
ПРАГА, 18 МАЯ, БОЛЬШОЙ КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ. НОЧЬ
Кондрашов вошел в королевский кабинет, сделал несколько шагов и остановился. Вацлав
сидел за столом, и в кресле напротив сидел еще кто-то. Кресло развернулось, и Кондрашов
увидел Майзеля, оскалившегося так, что у дипломата екнуло в кишках:
- Здравствуйте, Михаил Аркадьевич.
- Мы можем говорить по-чешски, - улыбнулся Кондрашов. В животе у него снова
екнуло. Он знал, что Майзель не то из Украины родом, не то из этой проклятой Белоруссии.
Ему докладывали. - Его величество...
- Его Величество - немного Романов, - медленно, без всякого акцента сказал
Вацлав. - И я с тобой стану говорить по-русски, чтобы ты не сказал потом, что плохо меня
понимал. Сесть!!!
Кондрашов опустился в кресло, которое очень ловко и вовремя толкнул под него Майзель.
Если бы он этого не сделал, Кондрашов сел бы на пол. Вацлав Пятый, говорящий по-русски...
Это было уже слишком. Даже для карьерного дипломата со Смоленской площади. А его
величество продолжил, как ни в чем не бывало:
- Ты сейчас полетишь в Москву, и утром будешь у своего президента. Меня не
интересует, как ты это сделаешь. У нас очень мало времени. И если я потеряю хотя бы еще
одного из своих подданных из-за вашей вонючей византийской бюрократии, я всех вас сделаю
нищими сиротами. Ни жен, ни детей, ни денег. Ничего.
- Ваше Ве...
- Молчать, холопская морда. В этом пакете, - Вацлав приподнял брезгливо, двумя
пальцами, конверт, - диск с информацией для президента. Ты отдашь это ему, пусть
посмотрит и убедится, что мы не шутим. И пусть позвонит мне, как только взглянет на диск, -
Вацлав показал пальцем на лежащий на столе аппарат.
- Вы позволите, Ваше Величество? - голос у Майзеля был таким вкрадчивым, что
Кондрашов испугался еще больше, хотя и думал, что это уже невозможно.
- Позволю.
- Михаил Аркадьевич... Прежде чем вы уедете... Вы слышите меня?
- Да...
- Скажите мне, голубчик. Что там есть такое у Лукашенко на вашего президента?
Какой-то компромат? Триппер после бани с девочками? Гешефт? Что? Просто скажите мне. И
этого не станет. Если вы правильно себя поведете.
- Послушайте, что вы себе...
- Перестаньте, - Майзель поморщился, как от зубной боли. - Вы же понимаете, что
все кончилось. Игры, дипломатия, уступки, реверансы... Все. За тех, кого держит сейчас этот
подонок, мы вас всех уничтожим. Вам рано или поздно всем придется бежать от своего народа.
Но если вы с нами не договоритесь, то в Шанхае, где вам придется прятаться, у вас не будет
денег даже на проституток. А если договоритесь... Если договоритесь, то мы вас тоже
вытащим. Хотя, видит Б-г, немного еще на свете людей, заслуживающих этого меньше, чем
вы... Может быть, увидев пропасть у ног, вы что-нибудь, наконец, поймете... Слышите,
Михаил Аркадьевич?
- Я ничего не знаю об этом. Ничего, - Кондрашов проглотил комок кислой слюны и
глухо добавил: - Клянусь...
- Откуда ему знать, Данек. Он не может ничего знать, - Вацлав посмотрел на
Кондрашова. - Тебя сейчас отвезут к самолету.
- Я могу...
- Не можешь. Твоя семья останется здесь, чтобы ты не наделал глупостей со страху. Даю
слово, что с ними все будет хорошо. Но помни: ты функция, - усмехнулся Вацлав. - И если
ты не впишешься в мое уравнение, я тебя сотру.
Кондрашов съежился под его взглядом:
- Зачем вы делаете это со мной, Ваше Величество? Наверняка у вас есть свои люди возле
президента...
- Мои люди нужны мне, - Вацлав сделал ударение на "мне". - Я не собираюсь
отдавать их вам. Мои люди - мои сокровища. Это у вас офицеры с семьями и детьми живут
годами в палатках, продуваемых всеми ветрами насквозь. Это вы годами воюете с собственным
народом. Это вы вечно устилаете трупами лучших солдат дороги своих трескучих побед. Это у
вас - с той самой войны - лежат по полям и лесам не укрытые землей кости тысяч мальчиков
и девочек. Это вы не понимаете, для чего нужны держава и сильная власть. Это вы всегда
бросали людей в преисподнюю, не задумавшись ни на мгновение. А я берегу своих людей.
Потому что самое главное - это люди. И пока вы все не осознаете это, все и каждый, вы не
сдвинетесь с места. Потому что вы никому не нужны, кроме вас самих. Как и мы. Как и все
остальные. Понимаешь меня, Кондрашов? Если твой президент умен... - Вацлав
усмехнулся. - А если дурак, то это навечно. Смотри, не перепутай ничего. А теперь иди вон.
- Чего ты хочешь от русских? - спросил Майзель, когда Кондрашова вывели.
- Я хочу, чтобы они притворились глухими, немыми, слепыми и неграмотными, пока мы
не достанем всех наших. А потом, - король усмехнулся, - бой покажет.
- Он не контролирует даже своих ближайших помощников. Такой аппарат невозможно
контролировать, тебе это прекрасно известно. И обязательно найдется мразь, которая будет
стучать Лукашенке... И не одна.
- Ему придется научиться их контролировать. Если он хочет жить. И научиться быстро.
- Ты думаешь, эта идея с деньгами сработает?
- Сработает.
- Почему ты так уверен?
- Потому что сработала с Милошевичем. И сработает с ними. Потому что они - быдло,
Данек, - мягко сказал Вацлав. И в его устах это прозвучало не ругательством, а
приговором. - Это мы с тобой можем в любой миг оставить все и уйти в десант, чтобы
драться, чтобы победить или умереть. А они - не могут. Им не понять, за что мы воюем. Они
думают - за деньги, за власть... Пусть думают. Мы притворимся, что говорим на их языке. Я
буду говорить с ними на их языке, и видит Бог...
- Почему не сработало с Лукашенко?
- Потому что если зайца загнать в угол, даже он будет рычать и лягаться. И мы не
оставили ему ни одного шанса.
- Он сам не оставил нам другого варианта. Мы можем только давить... Он убил
Мирославу. Ты знаешь, как я к ней относился. И Андрея с Татьяной. И скольких еще...
- И мы не оставили ему шанса.
- Это было ошибкой, ты хочешь сказать?
- Я не знаю, что происходит в его мозгу, Данек. Я знаю, что он негодяй и плебей. Но
убить его - не доблесть... Может, для Квамбинги... Но не для меня. Не для нас. И твоя Елена,
которая помчалась туда, чтобы дать ему шанс, возможно, совершила вовсе не глупость и не
безрассудство...
- Ты сам говорил, что она лучшая... Если с ней...
- Молчи. Не надо. Не кличь беду, Данек, - Вацлав взял Майзеля за плечо, сжал, сильно
встряхнул. - Мы их вытащим. Клянусь моими детьми. Мы их достанем...
Они стояли, молча глядя друг на друга. В этот момент звякнул телефон Майзеля.
- Человечка тебе послал с экранчиком, - проворчал Богушек. - Будешь смотреть на
свою пеночку-Еленочку, пока не повылазит.
- Гонта.
- Чего?!
- Я тебя люблю.
- Па-а-аш-шел в жопу!...
Майзель закрыл телефон:
- Огромная страна. Огромный аппарат, на редкость неэффективный. Он ничего не
сможет сделать, величество, тем более - так быстро.
- Ну, пусть хотя бы попытается.
- Я не понимаю их, - пожаловался Майзель. - Мы же за них, на самом деле. И в
Чечне...
- И разбомбили иранский реактор.
- Они должны понимать, почему и зачем.
- Слишком много всего, друг мой. Слишком много. Ты сам говоришь...
- Они никогда не простят нам того, что мы вышибли их отсюда. И чем больше у нас
получается, тем больше они нас ненавидят. За то, что мы больше никогда не допустим ни
Будапешта пятьдесят шестого, ни Берлина шестьдесят первого, ни Праги шестьдесят
восьмого...
- Это не русские, Данек. Это пена.
- Я знаю, знаю, величество. Сначала Ленин. Потом
...Закладка в соц.сетях
