Жанр: Научная фантастика
Атомная крепость 2
...в Ландышева до конца. Грин передернул плечами. "Довести до конца!" -
легко сказать, но трудно сделать, крайне трудно, - это ему было ясно уже
сейчас. Питать иллюзии значило подвергать себя огромной опасности, это Грин
отлично усвоил уже много лет тому назад, как только пришел в разведку. Он
долго изучал документы, запоминал указания шефа, запоминал фамилии,
адреса...
Его тянуло немедленно взглянуть на амфибию, которой вскоре придется
доверить свою жизнь, но он опасался помешать пилоту - парень, наверное,
возится возле своего самолета, тоже беспокоится, переживает. Грин
почувствовал страшную усталость и завалился спать. За перегородкой, в
коридоре, шли последние приготовления, время от времени по переговорной
трубе слышались отрывистые команды Каррайта или вахтенного офицера.
Когда Грин проснулся, на лодке стояла полная тишина. Он прошел в
центральный пост - штурман молча показал ему разостланную на столе карту:
подлодка шла на северо-восток, к полюсу.
Глава семнадцатая
Прошло несколько дней. И вот настала минута, когда Грину пришлось
вслед за молчаливым пилотом пролезть через кормовой люк, забраться в тесную
кабину самолета и ждать, что произойдет дальше. Ожидать - ничего другого
ему и не оставалось. Снаряжение было заботливо, уложено в самолет. Лодка
шла под ледяным полем, растянувшимся на добрую сотню миль, но, как показали
приборы, впереди была обширная промоина, в которой можно будет всплыть.
Каррайт нервничал. Грин понимал причины его волнения: во-первых, он боялся
быть обнаруженным советскими патрульными самолетами, что грозило бы срывом
рейса; во-вторых, он вообще боялся высунуть нос из-под покрова паковых
льдов, ему, должно быть, мерещились всякие ужасы; в-третьих, следовало бы
подойти поближе к советскому побережью, поскольку радиус действия
самолета-амфибии Дулиттла невелик, но Каррайт на такое продвижение не
решался, колебался, явно трусил.
И вот настала наконец минута прощания с подводной лодкой. Грин сидит в
кромешной темноте и дышит в затылок чернявому парню, занявшему место
спереди. Некоторое время пилот поддерживал связь с командиром лодки по
телефону, но потом и эта связь была отключена - до старта оставались
считанные минуты.
- Всплываем, - почему-то вполголоса сказал летчик.
Действительно, подводная лодка поднималась, льды остались позади.
Лодка выровнялась и опять двинулась - в южном направлении.
Пилот включил зажигание, привел в действие какие-то механизмы, и в
следующую минуту случилось то, чего Грин так давно ожидал и что все-таки
показалось ему полнейшей неожиданностью: задняя стенка контейнера упала
вниз и по ней скользнул самолет, - лодка ушла немного вперед и тотчас
отвернула в сторону. Пилот запустил двигатель, огненные хвосты заплясали по
воде, амфибия рванулась и с непостижимой скоростью помчалась на юг,
рассекая килем темную полярную воду.
Они мчались к земле, к советскому берегу, буквально прильнув к воде,
потом амфибия резко снизила скорость, погрузилась, правда, на весьма
незначительную глубину и медленно направилась в устье реки, впадавшей тут в
океан. Пилот то и дело на одну-две секунды поднимал перископ, пристально
всматривался в окуляры. Грин и не заметил, как очутился посередине реки.
- Теперь смотрите вы, - сказал летчик хриплым от волнения голосом.
Светлые, еле заметные переливы волн плескались над самой головой, на
реке, как и предвидел Грин, было безлюдно. По обоим берегам расстилалась
зеленовато-серая, бескрайняя тундра, пустынная, поросшая оленьим мохом.
Все шло как нельзя лучше. Придуманный Грином трюк, по-видимому,
оказался удачным: приблизившись к берегу на ничтожной высоте на летательном
аппарате чрезвычайно малых размеров, развившем к тому же огромную скорость,
кажется, удалось проскочить советскую границу незамеченными ни пограничной
охраной, ни постами радиолокационного наблюдения.
Грин был почти спокоен, он знал конечный пункт путешествия в этой
скорлупке - вот сейчас покажется озеро, обширное и глубокое... Но озера
почему-то не было! Неужели он ошибся? Нет, нет, вот оно возникло на близком
горизонте.
Самолет-амфибия всплыл и уже через минуту мчался по водной глади, но
теперь это уже не был Северный Ледовитый океан, - Грин и его спутник
находились на советской территории, на полуострове Ямал. На берегах озера
не было заметно ни одной живой души.
- Давай, - произнес Грин, и пилот резко повернул к низкому озерному
прибрежью.
Они пробирались еще, пока было возможно, когда же глубина уменьшилась
до совершенно незначительной - амфибия остановилась. Разведчик взял свое
тщательно увязанное снаряжение и прямо с борта шагнул в воду. Он пожал
пилоту руку и стал осторожно выбираться на сушу. Он шел и чувствовал на
себе безразличный взгляд летчика, который вот сейчас удерет отсюда и
которому, собственно, наплевать на дальнейшую судьбу оставленного им тут
разведчика. Грин выкарабкался на берег и оглянулся... Снова что-то замерло
в груди, непривычно защемило, что это - трусость или предчувствие беды?
Крошечный самолет-амфибия с почти незнакомым чернявым парнем на борту был
сейчас единственным, что еще связывало его, Грина, с родиной, с Штатами...
Летчик развернул машину, и через несколько секунд самолет поднялся в воздух
и, распластавшись, почти задевая крыльями тихие волны озера, скрылся
вдали, - он возвращался к подводной лодке Каррайта. Грин остался один.
Топор и пила-ножовка в парусиновых чехлах, ружье-двустволка тульского
производства, потрепанная палатка, охотничьи боеприпасы, нож, соль,
спички - вот, пожалуй, и все его снаряжение. При нем не было ничего
американского, не имелось также кодов, шифров, средств тайнописи, ядов.
Кроме паспорта на имя Иванова и нескольких справок, из которых следовало,
что означенный Иванов является зоотехником и находится на полуострове Ямал
в командировке, не имелось при нем и никаких других документов. Немного,
именно столько, сколько, по его соображению, могло ему потребоваться, взял
с собой Грин и денег в советской валюте. Ведь перед ним стояла пока что
лишь одна-единственная задача - незаметно и в то же время как можно быстрей
добраться до Москвы. Оружие, деньги, материалы - он получит после через
своего заместителя и давнишнюю помощницу по работе в России Ирэн Грант,
получит, когда уже очутится в Москве.
Грин осмотрелся. Вспугнутые появлением самолета птицы постепенно
успокоились. Вдалеке он заметил небольшое стадо оленей, должно быть, где-то
там находилось кочевье. Встреча с советскими людьми почти тотчас после
проникновения на советскую территорию не устраивала разведчика, - он
повернулся и, тяжело ступая, направился вдоль берега в южном направлении.
Предварительно, еще в Штатах, он прекрасно изучил местность.
Надо миновать это обширное озеро и затем довольно изрядное расстояние
пройти тундрой. Он заранее знал, что что будет нелегко, но прежде ему
представлялось возможным проделать весь этот путь не спеша и не напрягаясь,
однако на деле получилось не так - он оказался вынужденным без отдыха идти
и идти вперед.
Почва пружинила, и часа через два Грин уже с трудом отрывал ноги от
смешанной с мхом и кореньями хлюпающей земли. Грин все задавал себе вопрос,
на который боялся ответить: почему он так старается обойти стороной
замеченное им оленье стадо, действительно ли для него так уж опасно
встретиться с одиноким пастухом-ненцем? Может быть, он просто боится, хочет
во что бы то ни стало оттянуть первую встречу с советскими людьми после
своего появления тут с рискованным заданием? Грин почувствовал, что
окончательно выбился из сил. В небольшой ложбине, скрывшись от возможного
наблюдения, он с наслаждением растянулся. Ходьба по тундре оказалась
занятием мало привлекательным. Грин не позволил себе долго нежиться, -
минут через сорок он был уже на ногах и продолжал свой путь. Какое-то
подсознательное чувство, возможно, инстинкт хорошо натасканного хищника
говорил ему, что следует как можно скорее оторваться от места проникновения
на советскую землю. И он шел час за часом. Поздно ночью он свалился без сил
и мгновенно уснул. Было холодно, пронзительная сырость пробирала до костей.
Так шли дни. Посмотрели бы теперь на Грина Уильям Прайс и Аллен
Харвуд! Нелегко узнать холеного джентльмена в этом, гонимом страхом
субъекте в высоких охотничьих сапогах, в потрепанном костюме,
рубашке-косоворотке, с видавшей виды замызганной кепкой на голове, с густо
обросшей физиономией.
Продвигался Грин, тщательно маскируясь на местности, всем существом
своим боясь встречи с людьми, тайную войну против которых он вел. Порой им
овладевал почти безотчетный ужас, заставлявший его с бессмысленным взором
бежать по тундре, но все же инстинкт разведчика не изменял, Грин шел по
маршруту, усвоенному наизусть. Иногда, боясь сойти с ума, он анализировал
свои переживания, искал причины панического страха, - и тогда не мог не
признать, что ему не хватает смелости, необходимой любому гангстеру и что в
нем сказывается отсутствие привычки к опасности, которой ежедневно
подвергается каждый его рядовой агент. На Ближнем Востоке он вел работу
всегда в окружении сослуживцев, в Западной Германии - на положении
победителя-оккупанта и в то же время благожелательного союзника. На этот
раз все обстояло иначе, и от одной мысли Грина пробирала дрожь. Он уже не
сидел в своем кабинете, а тайком крался по советской земле, под чужой
фамилией, крался для того, чтобы выполнить приказ Прайса. Он не знал, как
именно его выполнит, какими средствами и в каких условиях, но готов был на
все, готов, если этого потребуют обстоятельства, не только обворовать, но и
своими руками задушить или зарезать любого из перечисленных к списке Прайса
советских ученых и в первую очередь, конечно, инженера Ландышева... Срыв
выполнения задания на сей раз в представлении Грина означал для него не
просто крушение шпионской карьеры, но и конец в физическом смысле - неважно
от чьих рук, советских чекистов или подосланных Харвудом убийц. Как понимал
Грин, выход ему оставался лишь один - идти напролом и таким образом
добиться своего: денег, наград, возможности сбежать затем из этой страны за
океан и зажить там в свое удовольствие. Однако принимать решения оказалось
делом неизмеримо более легким, чем находиться в шкуре непосредственного
исполнителя приказов Прайса и Харвуда. Теперь Грин отчетливо осознал это.
Следовало во что бы то ни стало преодолеть страх, и Грин благодарил
судьбу за то, что она дает ему возможность до поры до времени побыть
одному, привыкнуть к тому новому положению, в котором он очутился.
Овладевавший им временами животный страх от мысли, что его могут
разоблачить и схватить, он загонял глубоко внутрь и, наверное, оттого все
более проникался злобой к тем, из-за кого по воле Прайса мог погибнуть,
хотя ни одного из них он никогда в глаза не видел. Затаившись в очередной
лощинке и наскоро глотая холодные мясные консервы, он с упоением
предвкушал, как наконец доберется до них и заставит дорого заплатить за все
пережитое им. Грин проклинал как в воду канувшего инженера Можайцева и с
ненавистью думал о Годдарте, успевшем благополучно легализоваться в
Москве, - он не мог ему простить того, что тот не сумел помешать побегу
русского с завода в Брайт-ривер, после чего и начались все передряги.
Наконец настал час, когда Грин преодолел водораздел: река, на берег
которой он вышел, текла уже не на запад и впадала не в Карское море, а
несла свои воды на восток, в Обскую губу. По этому случаю посланец Харвуда
достал из неприкосновенного запаса бутылку "Столичной". Отдохнув, он сменил
изорвавшиеся охотничьи сапоги на запасные и не спеша побрел берегом дальше.
Он давно знал, что этот час наступит, еще в Штатах размышлял над тем,
как однажды появится вот тут и будет с тоской и отчаянием осматриваться по
сторонам, пытаясь отыскать какие-нибудь бревна, доски или деревья, срубив
которые мог бы соорудить плот. Плот абсолютно необходим, сил для
дальнейшего продвижения пешком не было. К тому же до Обской губы далеко и
на то, чтобы добраться до нее пешком, ушло бы слишком много времени,
которого в распоряжении Грина было в обрез. Ко всему прочему разведчику
казалось, что путешествие на плоту избавит его от назойливого и опасного
любопытства встречных людей - оно не будет выглядеть чем-то исключительным
или даже подозрительным. Наоборот, стоит только ему появиться в первом же
поселке вот так, пешим, оборванным и изможденным, как после
кораблекрушения, - и он обязательно обратит на себя нежелательное внимание.
Нужны деревья! Однако дерева не было, и снова пришлось тащиться, еле
передвигая ноги по опротивевшей тундре.
На следующий день он наткнулся на крошечный домик, построенный, по
всей вероятности, для охотников. Первый раз за последние дни Грин
переночевал у очага, грелся у огня, нежился, ел горячую пищу, ночевал в
тепле. А на рассвете он уже разбирал этот домик по бревнышку - все равно
другого выхода не имелось, без плота о дальнейшем пути нечего было и
думать. Весь день Грин лихорадочно работал, к вечеру плот удалось
сколотить. Грин перебрался на него, разбил палатку. Волны подхватили
суденышко и повлекли вниз по течению, туда, куда так страстно стремился
Грин.
В Обской губе Грина подобрала рыбачья шхуна. Документы оказались в
порядке: ударник коммунистического труда зоотехник Иванов командирован сюда
с Камчатки с заданием: "изучить на Ямале опыт перегона оленей на далекие
расстояния как в зимний, так и в летний период". Зоотехнику Иванову
сочувствовали, его расспрашивали о Камчатке. Он отвечал не очень охотно,
боясь попасть впросак. Неразговорчивость Грина рыбаки объяснили усталостью
и оставили его в покое.
В Салехарде "зоотехник Иванов" приобрел билет на самолет и вскоре
вылетел на юг. Он спешил. В Свердловске Иванов зашел в комиссионный магазин
и купил себе отличный костюм, вместе с которым оказался обладателем и новых
документов: зоотехник с Камчатки исчез, теперь появился гвардии полковник
запаса Матвей Иванович Сырцов. Все это заранее подготовили остававшиеся в
Москве его помощники, во всем этом чувствовалась пунктуальность Ирэн Грант.
Казань, Горький, - отдохнувший, раздобревший, чисто выбритый "полковник
запаса" проделал этот путь в самолете: зорко глядел на расстилавшуюся внизу
необъятную советскую землю, сосал предложенные бортпроводницей конфеты и,
настороженно озираясь, подкрадывался к Москве... Так добрался до Тулы.
Здесь он отправился на автобусную станцию и оттуда уехал в Москву.
Воспользоваться поездом поостерегся, показываться на столичных вокзалах,
как и на аэродромах, считал весьма рискованным - можно было напороться на
нежелательную встречу с кем-либо из знакомых, дипломатом или
корреспондентом какой-нибудь иностранной газеты...
Автобус прибыл в столицу в конце дня. Грин попросил водителя высадить
его, не доезжая до центра. Из первого же автомата он позвонил по телефону.
Слышно было, как сняли с рычажка телефонную трубку, женский голос ответил.
Грин тихо сказал:
- Ирэн?
Он отлично знал, что на другом конце провода Ирэн Грант, ему было
нужно лишь, чтобы она услышала его голос, только и всего.
Она поспешно ответила:
- Да, да, все в порядке.
Он взял такси и отправился на Большую Тулинскую улицу.
Час "пик", народу не хватало места на тротуаре. Низко надвинув шляпу,
Грин шел не спеша. Он видел, как у огромного серого дома остановилось
такси, из которого вышла его помощница. Она заметила шефа и с наигранной
поспешностью, расталкивая толпу, быстро пошла по тротуару. Грин двигался за
ней на некотором расстоянии. Все спешили, у каждого свои дела, никто не
обратил внимания на то, как хорошо одетая женщина незаметным движением
обронила катушку, обыкновенную катушку, старую, неопрятную и уже почти без
ниток. Никто на это не обратил внимания, за исключением "гвардии полковника
запаса Матвея Сырцова". Грин-Сырцов остановился, сделав вид, что поправляет
шнурки ботинок, и через полминуты свернул в переулок - записку, спрятанную
в имевшемся в катушке тайничке, следовало прочесть немедленно. Грин
проделал эту операцию с ловкостью фокусника и тихо, зло выругался: он
чувствовал себя страшно уставшим, однако приходилось снова тащиться на
противоположный конец гигантского города. Предстояла встреча с "почтовым
ящиком", и это пугало, - а вдруг того засекли чекисты!
Грин оставил машину за несколько кварталов до нужного ему дома и
пешком отправился дальше. Было уже темно, и его это устраивало как нельзя
лучше. Он несколько раз прошелся по обеим сторонам улицы, но ничего
подозрительного не обнаружил. Лишь после этого зашел во двор и постучал.
Послышались шаркающие шаги, дверь отворилась, на пороге появился сухонький
тщедушный старик, одетый в домашнюю пижаму. Включив в прихожей свет, старик
ворчливо осведомился:
- Вам, гражданин, кого?
- Вас, - зло произнес Грин и быстро выключил свет. - У меня для вас
посылка от Ирины Петровны.
- Давайте.
Разведчик молча подал старику ту самую катушку, которую недавно на
Тулинской улице так удачно "обронила" Ирэн Грант.
- Подождите здесь, - с заметным испугом шепнул старик и исчез. Скоро
он возвратился и вручил Грину небольшой ключ и шифрованную записку.
- Это все, - прошептал старик, открывая перед Грином дверь на улицу,
он, должно быть, страшно боялся и спешил выпроводить опасного посетителя.
Грин ушел. Пройдя значительное расстояние, он рискнул остановиться,
чтобы ознакомиться с содержанием адресованного ему послания, - оно было
кратким, не отвечало на возникшие у Грина вопросы, и это ему не
понравилось. Но он так устал, что даже не мог рассердиться на своих
помощников, главное - у него есть пристанище: хозяева квартиры уехали на
Крайний Север, а он будет проживать в ней на правах близкого родственника.
По надежным, как ему казалось, документам. Поистине Ирэн Грант умеет
находить нужных людей, хотя вряд ли польстившийся на деньги отсутствующий
квартиросъемщик догадается, что за человек поселится в его квартире.
Автомобиль доставил Грина на одну из улиц неподалеку от станции метро
"Сокол". Было уже поздно. Никого не встретив на лестнице, Грин тихо
поднялся на третий этаж, без труда открыл ключом дверь квартиры номер семь.
С помощью карманного электрического фонарика осмотрелся. Ничего
подозрительного не заметил. По некоторым, одному ему бросившимся в глаза
деталям, понял, что тут "наводила порядок" Ирэн Грант. Разделся и в
тревожном раздумье сел у стола. Он чувствовал себя опустошенным в
результате невероятного нервного напряжения последнего месяца и в то же
время отчетливо понимал, что главное впереди...
Работа в редакции журнала "Космос" давала возможность Годдарту-Егорову
познакомиться с рядом советских ученых, но среди них не было пока тех, чьи
имена сообщил ему Грин. Проклятая секретность русских и на этот раз встала
перед лазутчиком преградой, преодолеть которую оказалось нелегко. Имена
Ландышева и некоторых других намертво врезались в память агента Харвуда, но
нащупать подходы к этим людям ему не удавалось. Больше того, он при всем
его старании не смог даже получить каких-либо конкретных данных о работе
интересовавших Прайса и Харвуда советских ученых.
Годдарт всем нутром чувствовал шаткость своего положения: время
подгоняло его, однако проявить заметный интерес к занятым космическими
проблемами выдающимся ученым, таким, как Ландышев, - он опасался. К тому же
сказывалась явная недостаточность его специфической подготовки: в разведке
Харвуда, естественно, сделать из него большого специалиста в вопросах
астронавтики, астрономии, ядерной физики - не сумели, и теперь это
обстоятельство могло подвести его, познания вновь испеченного
эксперта-консультанта Егорова на деле оказались куда меньше знаний инженера
Егорова, по документам которого Годдарт устроился на работу. На это могли
обратить внимание. Лже-Егоров не сомневался, что рано ли поздно такой
роковой для него казус может произойти, и мечтал о том, чтобы как можно
скорее расстаться с "Космосом". Однако сбросить опасную маску инженера
Егорова без разрешения свыше Годдарт не имел права. Он отлично понимал, что
до тех пор, пока не будет завершена операция "Шедоу", об исчезновении из
редакции нечего и думать. Сложилось крайне опасное положение, при котором
вынужденное бездействие представлялось Годдарту рискованнее самого сложного
агентурного дела.
Блестя золотыми очками, небрежно поглаживая длинную бороду,
Годдарт-Егоров восседал за письменным столом, дружески улыбался,
снисходительно похлопывал по плечу заходящих в редакцию молодых ученых и
старался как можно меньше говорить на специальные темы.
Занятия в редакции оставляли много свободного времени,
эксперт-консультант вовсе не был обязан сидеть в редакции с девяти утра до
шести вечера и имел возможность по своему усмотрению распоряжаться рабочими
часами.
Жил Годдарт по-прежнему в квартире Рахитова. Хозяин с семьей на лето
поселился на даче, и потому лазутчик чувствовал себя в его квартире
вольготно. Однако нервное напряжение последних месяцев сказывалось -
оставаясь в четырех стенах, Годдарт часто хандрил, порой впадал в отчаяние
и все чаще заглушал тревогу коньяком. Каждые вторник и пятницу он звонил по
условленному номеру телефона, но каждый раз получал ответ, что для него
"ничего нет". Все же настала минута, когда Годдарт получил приглашение
приехать за "посылкой" для него "от Марьи Ивановны". Вот оно, начиналось!
Годдарт доехал в метро до центра, там взял такси и отправился на Юго-Запад,
туда, где далеко за город убегает к Внуковскому аэродрому чудесное шоссе,
туда, где вдоль красавца проспекта выстроились прекрасные новые дома. От
Ирэн Грант он кое-что знал о той, к которой сейчас направлялся и, говоря по
совести, не был в восторге от предстоящей встречи... Это была женщина по
профессии культурник-массовик, суматошно шумная, не очень умная, но очень
жадная. Именно жадность и привела ее к моральному падению. В свое время
Грин долго и внимательно изучал ее. Женщина проводила массовые занятия в
клубах, парках. Она принадлежала к той категории работников-массовиков,
которых русские не без основания называют "в два притопа, в три прихлопа",
от работника-культурника в ней ничего не было. Деньги и вещи были тем
богом, которому она поклонялась. Как уверяла Грант, эта женщина за
соответствующую сумму, наверное, могла бы зарезать родного отца. Она
прекрасно обеспечена - муж получает высокий оклад, и все же гонялась за
любым заработком по всей Москве. Но и этого ей было мало - она стала
спекулянткой, установила контакт с жульем в некоторых магазинах и с людьми,
регулярно привозившими с Запада барахло с иностранными фирменными знаками,
покупала и продавала оптом и в розницу. Это обстоятельство как раз и пугало
Годдарта - за женщиной могла иметься слежка ОБХСС. Завербовал ее Грин. Он
явился к ней домой в качестве покупателя, потом разыграл роль общественного
инспектора-контролера, составил акт, пригрозил судом. В качестве
"свидетеля" присутствовала при этом Ирэн Грант, предъявившая перетрусившей
спекулянтке фальшивые документы. Понимая, что она "засыпалась", женщина
согласилась выполнять поручения Грина, вряд ли даже отдавая себе отчет в
характере этих поручений. Когда же она разобралась, что к чему, было
поздно: Грин убедительно разъяснил ей, что она уже успела оказать
значительные услуги разведке, и в случае отказа от дальнейшего
сотрудничества пригрозил выдать ее органам государственной безопасности.
Грин действовал наверняка - он хорошо изучил характер своей жертвы: она
была слишком труслива и жадна, и когда он пообещал систематически
выплачивать "вознаграждение", разговор завершился тем, что она дала
подписку работать на разведку Харвуда.
Солнце нещадно жгло. У бочек с квасом стояли длинные очереди, Годдарт
завернул во двор большого дома, быстро разыскал нужный ему подъезд.
Квартира была расположена на первом этаже, а дверь в нее - в двух шагах от
лифта. Это имело и свои преимущества - в случае чего можно было сделать
вид, что пришел к кому-нибудь, проживающему повыше, по и свою отрицательную
сторону - слишком часто у лифта торчали люди, особенно ребята-подростки,
которым разведчик инстинктивно не доверял.
На этот раз в подъезде было безлюдно. Годдарт позвонил.
- За посылкой от Марьи Ивановны? - переспросила женщина, не проявляя
желания вручить ему эту самую посылку. Она пригласила его занять место на
стуле, у стола, продолжая пристально рассматривать.
...Закладка в соц.сетях
