Жанр: Научная фантастика
Пленных не брать
...нагруженный
съестными припасами. Комиссар хотел было предложить финну подменить его, но
передумал - недолгое пребывание в
теплом доме придало Воскобойникову сил, однако он по-прежнему чувствовал себя
больным и уставшим. Так они и
ковыляли по снегу гуськом, только немец что-то бодро насвистывал, однако и он
начал сдавать - комиссар видел
смертельную усталость в глазах Айнцигера.
По пути их обстреляли - то ли небольшой отряд финской армии, то ли
дезертиры, то ли, чем черт не шутит, кто-то из
заплутавших красноармейцев. На всякий случай постреляли в ответ, залегши в
буреломе; нападавших, видимо, было
немного, поэтому они не стали втягиваться в долгий бой и ушли. На месте
перестрелки Воскобойников нашел потом гильзы
от винтовки Мосина - такими были вооружены и финны, и советские части.
А потом ушедший немного вперед Керьялайнен вернулся, бормоча:
- Мертвый человек! Там мертвый человек!
- Вот ведь невидаль, - буркнул эсэсовец. Станислав Федорович тоже удивился,
что страшного даже для мирного
Керьялайнена в мертвеце - вроде бы успел уже насмотреться. Но мертвец оказался
непростой. В сидевшем спиной к
древесному стволу человеке Воскобойников узнал лейтенанта Буренина, командира
"слабосильной команды".
- Лейтенант! Лейтенант! Живой?! - Комиссар потряс безвольное тело, хотя
понимал, что Буренин мертв.
Лицо лейтенанта выражало высшую степень удивления, а толстая
"антарктическая" куртка была изодрана и покрыта
темными пятнами, сизо-красные внутренности из распоротого живота свернулись в
паху жутким месивом. Но самым
страшным было не это. Воскобойников набрал горсть снега и стер со лба лейтенанта
кровяную корку.
- Что за черт? - сказал Айнцигер.
На лбу ножом был вырезан значок - разветвленные оленьи рога. Глубоко
вырезан, так, что в ране проглядывала белая
черепная кость.
- Вы знаете этого человека? - беспокойно спросил немец, наблюдая за
Воскобойниковым. - Что за знак?
- Знал, - коротко ответил комиссар. - Про знак... Помните историю с ночным
хохотуном?
- Конечно, такое трудно забыть.
- Она, похоже, продолжается...
- Надеюсь, вы не собираетесь его хоронить? - осведомился Айнцигер.
- Нет... - Воскобойников замялся, потом более уверенно повторил: - Нет. Но
хотя бы в снег нужно закопать.
- Погодите, - сказал немец, наклонился, снял варежку и сунул руку внутрь
распоротого живота. - Теплый... Его убили
совсем недавно.
Керьялайнена вырвало, финн едва успел отбежать в сторону и упасть на
колени.
- Помогите мне его зарыть, - попросил комиссар.
Немец пожал плечами, но помог забросать Буренина снегом. Рядом с телом
валялся длинноствольный артиллерийский
"люгер", таких Воскобойников не видывал лет пятнадцать. Где лейтенант мог его
раздобыть? Патронов не было, и он без
сожаления положил бесполезную громоздкую цацку возле трупа.
Почему убили Буренина? Уж он-то не имел ровным счетом никакого отношения к
смерти финна, которого Воскобойников
застрелил у ручья... Или тело бросили здесь, на пути, с намеком?
Я очень давно не вел дневник, вспомнил Воскобойников. Почему-то эта мысль
грызла его весь долгий переход до самого
вечера, пока Айнцигер не выругался и не бросил автомат и мешок на снег.
- Похоже, мы заблудились, - сказал он.
- А карта?
- Карту можно выбросить к чертовой матери. Карта больше не нужна. Нас чтото
не выпускает.
- Почему? - тупо уставившись себе под ноги, пробормотал Воскобойников. Он
хотел лишь одного - проглотить что-нибудь
горячее и уснуть. Лечь. Уснуть. Лечь. Уснуть...
- Почему?! - крикнул немец. - Почему?! Да вот почему!
Он сделал пару шагов в сторону, сунул руки в снег и принялся там шарить.
Керьялайнен стоял, прислонившись к сосне, и
смотрел в сторону.
- Вот почему, - прохрипел немец и сунул в лицо комиссара облепленный снегом
артиллерийский "люгер" Буренина. - Вот
почему. Мы полдня шли зря и вернулись туда же, откуда пришли, - к могиле вашего
знакомца... И теперь, судя по всему, нам
придется здесь заночевать - в месте, где я меньше всего хотел бы оставаться на
ночь.
ВОЗВРАЩЕНИЕ К БУДУЩЕМУ-6
Утром Юлька ела нехотя. Я уже несколько раз произвел набег на тарелки
шведского стола, традиционного для таких
гостиниц, а она с сосредоточенным выражением лица ковыряла ложкой кашу и с
подозрением смотрела на свой любимый
апельсиновый сок. Обычно за ней такого не наблюдалось.
- Что-то не так? - спросил я, наливая горячий кофе, сладко пахнущий уютом.
- Ты себя хорошо чувствуешь?
Юлька пожала плечами.
- Как это расценивать? Как "фиг его знает" или как "не хочу говорить"?
- Как "не знаю, что сказать". - Она почему-то избегала смотреть мне в
глаза.
- Тогда лучше всего говори как есть. Сначала.
Я подавил желание разбавить кофе сливками. Чувствовал, что разговор будет
горчить.
- Собственно, я же про тебя ничего не знаю.
- Вот те раз! - попытался я пошутить
- Не смейся. - Она опустила голову. - Просто мне кажется, что всё, что было
до сегодняшнего дня, оно как будто не
настоящее. Будто всё, что у нас с тобой было, эти годы... Они были не с нами. То
есть я была я. А ты...
- А я - это не я? По-моему, любовь к триллерам тебя подводит.
- Да ну тебя...
- Нет, в самом деле. Сюжет довольно расхожий. У него есть страшная тайна.
Она раскрывает ее. Он убивает ее особо
извращенным способом.
Юлька молчала.
- Хорошо, хорошо. Извини. Но это ты сама виновата. Изъясняйся законченными
формулировками. Это большая беда всех
деликатных людей. Они, из боязни обидеть собеседника, начинают разговаривать
намеками, общими фразами, стараясь
сгладить углы. От этого углы никуда не деваются, а от намеков становится еще
хуже. По крайней мере, противоречия никуда
не уходят, а остаются на месте.
- Я не могу тебе всё правильно сформулировать. У меня слов не хватает.
- Да, но что-то же тебя натолкнуло на такие мысли.
- Ты ночью разговаривал...
- Ах вот оно что. И что же я говорил?
- Ты беседовал с кем-то.
- С кем? - Я равнодушно дотянулся до сахарницы и накидал в кофе несколько
ложек. Размешал. Снова кинул.
Остановился, только когда сообразил, что пауза уже слишком затянулась. Подняв
глаза, я обнаружил, что Юлька смотрит на
меня едва ли не испуганно, а в глазах у нее дрожат слезы. - В чем дело?
- Ты никогда кофе с сахаром не пил...
Попал так попал. Я отодвинул чашку с окончательно изгаженным напитком.
- Да, действительно. Всё получается как в твоих триллерах... Так с кем я
разговаривал?
- Ты говорил по-фински.
- А какие имена я называл?
- Откуда мне знать! Я даже не знала, что ты можешь на этом языке говорить.
Я о тебе ничего не знаю! - В ее голосе опасно
прорезались истерические нотки. Так под ногами трескается лед. Трещины бегут в
разные стороны, змеятся, пересекаются.
- Тихо, тихо. Кое-чего действительно не знаешь. Но ничего криминального тут
нет. То, что я говорю во сне, ничего не
доказывает.
- Да, но это значит, что у тебя есть от меня какие-то секреты. А так
нечестно. - Юлькин подбородок задрожал. - Так
нельзя...
- Ну, ну... - Я ласково потрепал ее по щечке. - Пойдем в номер, там
разберемся.
Она шмыгнула носом, кинула скомканную салфетку в недоеденную кашу и пошла к
лифту. Я немного задержался,
плеснул в кружку на пару глотков кофе.
- Так что же я говорил?
Как и следовало ожидать, по дороге Юлька несколько успокоилась и теперь
выглядела просто насупленной, но истерики
не было.
- Не знаю я.
- А имена? Ну, например, Ильмаринен, Укко...
- Не помню, кажется, говорил. Я не разобрала. Ты был такой холодный и
мокрый. И страшный. - Она смотрела на меня
как побитая собака. Исподлобья, через челку.
- А, ну, тогда всё в порядке. - Я плюхнулся на кровать и похлопал ладонью
по покрывалу рядом с собой. - Садись.
Юлька что-то проворчала, но не сдвинулась с места.
- Мне кошмар снился. Ну, может быть, я просто дневников перечитал дедовых.
Всё это путешествие...
- Что?
- Всё это путешествие, оно отдает какой-то мистикой. Вокруг всякие сказки,
легенды. Всё на крови замешано.
- А почему ты эти дневники мне не показывал никогда? И откуда ты финский
знаешь?
- А я и не знаю. Ну, подумай, откуда ж я могу его знать, тем более во сне?
К тому же ты сама его не знаешь. Откуда тебе
знать, что это финский? Бормотал я что-то. Ночь. Темно. Ты и напугалась. А
дневник... Хочешь посмотреть?
- Хочу...
- Хорошо. - Я согласился легко. Дневники у меня были с собой. Все наиболее
сложные места были удалены, а вырванные
страницы хранились у меня на самом дне сумки. - Вот смотри.
Я вытянул из сумки потрепанную папку с желтой, грязной бумагой. Где-то на
листах штрихами виднелись полустертые
рисунки к тексту. Строчки прыгали - иногда вдоль, иногда поперек листа. Левое
выравнивание сменялось на правое. Русские
буквы замещались финскими, а иногда просто руническим письмом.
От некоторых рисунков кидало в дрожь.
- Безумие какое-то, - прошептала Юлька.
- Нет. - Я смотрел, как она осторожно трогает листы, как щурится,
присматриваясь к изломанным линиям. - В этом есть
система. Сумасшествие бессистемно. Я прочитал всё. Теперь я хочу сделать из
этого историю. Неизвестную историю жизни
множества людей.
- А зачем ты взял сюда меня?
Я поежился. Умение задавать правильные вопросы - не самое приятное с точки
зрения общения.
- Мне нужен свидетель. А ты самый лучший свидетель из всех, кого я мог себе
представить.
Юлька плюхнулась на кровать и нахохлилась. Она долго молчала, а я думал.
Мне вспоминался снег. Как он наваливается
на ветки елей своим белым, пушистым существом. Прижимает их к земле, и вот
вокруг тебя уже не лес, а что-то странное,
даже страшное. Изогнутое, перекрученное. Деревья становятся живыми, они
приседают под тяжестью снега, тянутся к
человеку, к теплу. Еще чуть-чуть, и ветви схватят тебя, пронзят, высосут кровь,
тепло, жизнь. Я думал, что путешествие будет
труднее. Я взял с собой Юльку для того, чтобы иметь свидетеля, чтобы за мной
стоял кто-то, не позволяющий малодушию
взять верх. Кто-то, кто заставил бы меня одним своим существованием двигаться
вперед. Она - мой обоз, мой тыл, то, дальше
которого нельзя, невозможно бежать. Как бы ни было жутко. Как тогда, страшной
зимой. О чем я? Это был не я. Это был мой
дед...
- Я дура. Извини, - пробормотала Юлька.
- Ерунда. - Я обнял ее за плечи, она прижалась ко мне. - Всё это ерунда. Со
всяким бывает. Просто ты нужна мне. Я тебе
не говорил. Но ты нужна мне, я должен сделать это. Должен пройти.
- А что будет там? В этой...
- Кемиярве?
- Ага.
- Там мы найдем маленькую избушку. И посмотрим, что там...
- Страшно.
- Нет, совсем нет. На свете нет вообще ничего страшного. Совсем, совсем.
24
Огромная горелая ель, в которую, наверное, попала когда-то молния, стояла у
тропы, чуть накренившись. Пройдя мимо
нее, Воскобойников почувствовал запах старого мокрого кострища, неприятный,
мертвый.
- Однажды в Альпах я видел, как в человека попала молния, - негромко
произнес немец, тоже, видать, учуявший гарь.
- А у нас обычно в землю закапывают, если молнией ударит, - сказал
Воскобойников.
- Как?! - не понял немец.
- Целиком, чтобы только голова торчала. Говорят, сырая земля электричество
вытягивает...
- Берегись! Назад! - заорали сзади, и Воскобойников, услыхав громкий треск,
инстинктивно отшатнулся и спрыгнул в
небольшой овраг справа от тропинки. В него врезался Айнцигер, поскользнулся,
покатился по склону мимо уцепившегося за
кустарник комиссара.
Наверху кто-то кричал - хрипло, непрерывно. Воскобойников вскарабкался
обратно и увидел, что бойцы собрались возле
упавшей ели, той самой, горелой. Под ней кто-то лежал.
- Политрук... - растерянно произнес Смоленский.
Толстый обломанный сук пробил тело Вершинина насквозь, но политрук еще жил.
Он перестал кричать, только цеплялся
руками за черное обугленное дерево, изо рта текла густая кровь.
- Как же ты... - пробормотал Воскобойников, опускаясь на колени.
- Она сама упала, - суетливо заговорил Борисенко, словно кто-то обвинял его
в нелепой гибели политрука. - Сама,
товарищ полковой комиссар! Непонятно даже...
- Бесполезно что-либо делать, - сказал Айнцигер, выбравшийся из оврага. -
Тяжелые внутренние повреждения.
- Вершинин! Вершинин, слышишь меня?
- Тов... товарищ полк... - пробулькал политрук сквозь кровавые сгустки и
бессильно замолчал.
- Ему нужно помочь, - сказал эсэсовец. - Дайте ему пистолет.
- Вы с ума сошли! - вскинулся было Воскобойников, но понял, что немец прав.
Даже в госпитале Вершинина вряд ли
спасли бы, а здесь, в лесу, в снегах... Он расстегнул кобуру и вложил в
скользкую от крови руку политрука пистолет.
- Давай, брат. Давай... Извини, что так вот... - тихо сказал он. - Пошли,
ребята.
Они отошли на пару десятков шагов, спустившись ниже, так что сосны и
политрука не стало видно. Больше всего
полковой комиссар боялся, что Вершинин не решится или потеряет сознание - тогда
застрелить его придется ему,
Воскобойникову. Но политрук выдержал и решился.
Воскобойников вернулся за пистолетом, постоял, сняв шапку, несколько
мгновений и пошел к своим бойцам.
...Что-то не так.
Что-то было не так. Совсем не так.
Вершинин погиб возле дома старого Ярка, умер вместе со всем отрядом.
Откуда горелая ель? Откуда эта история?
Воскобойников потряс головой, зачерпнул в ладони снега, протер лицо.
С кем всё это было, твою мать?!
- Вы, я вижу, проснулись, - сказал немец, почти невидимый в слабых
отблесках костра. Вокруг стояла глубокая ночь -
вырытый в снегу поясной окопчик они накрыли еловыми лапами и заползли туда.
Вернее, Станислав Федорович не помнил,
как они это делали, но сейчас лежал на боку в окопчике, подле костерка.
- Вы уснули, как только закончили копать, - поведал Айнцигер. - Прошу
прощения, я несколько сорвался сегодня...
- Ерунда, - сипло ответил Воскобойников. - Сколько я спал?
- Минут сорок.
Сорок? Комиссару казалось, что он проспал часа три-четыре, причем не на
холодном снегу возле почти не дающего тепла
утлого костерка, а на нормальной кровати... Но что за идиотский сон -
воспоминание о том, чего не случалось?
- Вам приснился кошмар? - безразлично осведомился немец. - Вы подскочили,
словно увидели во сне демона.
- Что-то вроде того, - кивнул Воскобойников. - Скажите, герр оберлейтенант,
вы знаете, как в России спасают людей, в
которых попала молния?
- Я видел однажды в Альпах, как в человека попала молния... - начал было
эсэсовец, но тут же растерянно замолчал. -
Знаете... Я хотел сказать, что не знаю, но потом понял, что знаю. Их закапывают
в землю, так? Верят, что земля вытянет из
тела небесное электричество... Верно?
- Верно. Верно, герр обер-лейтенант.
- Я, видимо, читал в каком-то журнале, - всё так же растерянно говорил
Айнцигер. - Такое случается: никогда не знаешь,
что и зачем запомнил ваш мозг, а потом необходимая информация словно сама падает
с полочки...
- Не берите в голову, - сказал Воскобойников.
Он порылся в мешке, нашел дневник и химический карандаш и принялся
лихрадочно записывать всё, что случилось за
минувшие дни, всё, что он хотел выплеснуть на бумагу. Писал комиссар вслепую,
при неверных бликах костра, и порой
казалось, что рука сама ведет карандаш, сама рисует знаки, только похожие на
буквы... Под конец Станислав Федорович
попробовал нарисовать в меру умения то, что хотел бы зафиксировать именно в виде
рисунка: разваливающийся дом Ярка,
самого Ярка, трупы своего маленького отряда, труп Буренина с вырезанным на лбу
значком, учителя Вальдена... Рисовать
Воскобойников практически не умел, но рисовал. Поднеся листки к самому огню, он
убедился, что рисунки удались,
несмотря на жирные кляксы от обслюнявленного карандашного грифеля.
- Что вы там пишете? Дневник? - удивленно спросил немец, который, кажется,
задремал.
- А? Что?! - Воскобойников поднял голову, всё вокруг плыло, как в тумане. -
А где финн?
- Не волнуйтесь вы так, комиссар. Он на часах. Что-то мне подсказывает, что
это будет жутковатая ночь, и я распорядился
выставить охранение. А поскольку вы спали, а я в тот момент был старшим по
званию, пошел Керьялайнен.
- Он не сбежит?
- А вы бы сбежали на его месте? С нами уж никак не страшнее, чем одному в
лесу... - невесело усмехнулся Айнцигер. -
Так что вы там пишете?
- Дневник, дневник... - Сомнамбулическое состояние, в котором Станислав
Федорович водил карандашом по листкам
дневника, прошло. - Хотите посмотреть?
- Дневник предполагает нечто личное, - развел руками немец.
- Смотрите. Рисунки, посмотрите рисунки. - Немец взял в руки дневник и
поднес к костру, как недавно сам комиссар.
- Вы знаете финский?! - удивился он.
- Совсем плохо, а что?
- Тут по-фински... правда, не разберу, кажется, это какой-то диалект, очень
много незнакомых слов... А это совсем
непонятно, это и не финский, по-моему... Какой-то мертвый язык... Послушайте,
товарищ комиссар, что это?
- Я не знаю, - признался Воскобойников. - Не знаю... Гиацинт. Посмотрите
рисунки.
- Они омерзительны, - покачал головой немец, присмотревшись. - Но рисуете
вы неплохо, у вас есть задатки хорошего
графика... Но для чего вам это всё?
- Я не знаю, - снова сказал комиссар. - Я только понимаю, что обязан вести
этот дневник.
Немец хотел что-то сказать, но тут в окопчик обрушился финн с
округлившимися от ужаса глазами. В руках он держал
автомат - как только сейчас понял Станислав Федорович, его, Воскобойникова,
автомат.
- Он пришел, - прохрипел Керьялайнен.
Как выяснилось, финн хоть и боялся, но осторожно бродил туда-сюда, не теряя
из виду слабого света из окопчика. К
северу он не ходил вообще - там был похоронен Буренин. Но именно с той стороны
он услышал едва приметный треск
ветвей, а потом - шорох, словно кто-то быстро-быстро роет руками (лапами?!)
снег, сухой от мороза, словно песок. Трясясь
не столько от холода, сколько от ужаса, Керьялайнен всё же подобрался чуть ближе
и увидел склонившуюся над снежной
могилой человеческую фигуру. Затем до него донеслось голодное чавканье, и финн
бросился назад, к спасительному, как ему
казалось, теплу и свету костра.
- Потом вы мне обязаны всё объяснить, - сухо сказал Воскобойникову
эсэсовец.
Комиссар молча кивнул - он и в самом деле не видел ничего особенного в том,
чтобы рассказать Айнцигеру историю о
застреленном у ручья финне. В том, что Воскобойникова преследует именно он,
комиссар уже не сомневался. Он давно
забыл все антирелигиозные лекции, богоборческие демонстрации, забыл, как из
храма на Орловщине вышвыривали иконы,
рубили их топорами и жгли во дворе. Да и что мог тут поделать Иисус, живший в
десятках тысяч километров отсюда, в
теплой и сухой Иудее? Это был не местный, чужой бог, а то, что глодало сейчас
мерзлые кости лейтенанта Буренина, -
местное, здешнее. Свое.
- Будем стрелять? - спросил Станислав Федорович.
- Ему это повредит?
- Не знаю... Постойте, у меня есть другое предложение.
- Скорее, - буркнул немец, тревожно вглядываясь в темноту над кромкой
снежного окопчика.
- Керьялайнен, переведите на финский то, что я скажу. Крикните громко,
чтобы он слышал. - Воскобойников махнул
рукой в сторону севера.
Финн послушно закивал.
- Да, господин офицер. Конечно, господин офицер.
- Переводи.
Воскобойников глубоко вздохнул, поднялся на ноги и начал:
- Послушай! С тобой говорит тот, кто тебя убил. Я не знаю финского языка, и
поэтому за меня говорит другой человек. Он
не виновен в твоей смерти, и еще один, который со мной, тоже не виновен. Я хочу
спросить - чего ты хочешь?
Финн послушно перевел сказанное, выкрикивая фразы через сложенные рупором
ладони в варежках. Все прислушались -
над головой шумели, терлись друг о друга верхушки сосен... И внезапно послышался
голос - холодный, какой-то замерзший,
бесстрастный. Говорили по-фински, совсем рядом, в нескольких шагах. Комиссар
опустил глаза, потому что боялся увидеть
что-либо в ночи.
- Что он говорит?! - рявкнул эсэсовец.
- Он говорит, что собирается мстить за свою смерть, - перевел Керьялайнен.
Костер забился, стал угасать, и Воскобойников поспешно сунул туда несколько
мерзлых веток.
- Скажи ему, что идет война, а на войне убивают, - велел комиссар.
Керьялайнен перевели это.
- Я ни с кем не воевал, - сказал мертвец. - Я даже не знал, что идет война,
когда ты меня убил. Но теперь ты еще и враг.
- Почему же ты убиваешь людей рядом со мной и не трогаешь меня самого?!
- Потому что так тебе тяжелее, - ответил мертвец с утробным смешком. - Я
приду, чтобы убить тебя, когда придет срок. А
до этого я буду убивать других.
- Тогда иди сюда, - сказал Воскобойников, поднимая автомат, выпавший из
ватных рук Керьялайнена. - Иди сюда.
- Зачем? Сейчас я уйду. Я приду тогда, когда ты не будешь этого знать, -
сказал мертвец.
Воскобойников крепко выругался по-русски и одним прыжком вымахнул из
окопчика. Немец что-то закричал вслед, но
комиссар не слушал - он бежал сквозь темноту туда, откуда только что доносился
мертвый промерзший голос, стреляя от
живота короткими очередями.
Споткнувшись, Станислав Федорович упал лицом в снег, автомат, замолкший за
мгновение до этого (наверное, заклинило
патрон), отлетел в темноту. Комиссар быстро перевернулся на спину, но вокруг
было тихо.
- Сволочь! - крикнул в черное небо Воскобойников. - Сука! Ну, выйди! Выйди!
"А ведь я убил его подло в спину, исподтишка... Поэтому он не выйдет".
С горящими головнями в руках подошли Айнцигер и Керьялайнен, помогли
комиссару подняться, финн нашел утонувший
в снегу "суоми".
- Я думаю, он ушел, - сказал немец. - Идемте к огню, и расскажите мне, кого
и зачем вы убили.
ВОЗВРАЩЕНИЕ К БУДУЩЕМУ-7
- Скажи, а что такое Похьяла?
Хорошая машина "Форд" может двигаться даже без водителя. Потому что я
несколько секунд тупо пялился в лобовое
стекло, совершенно не участвуя в управлении автомобилем.
- Откуда ты это взяла?
- Ты часто ночью повторял это слово.
- Разве я говорил что-то осмысленное?
- Это я только и разобрала. Просто ты очень часто это повторял. - Юлька
закинула ножки на приборную панель, рискуя
при резком торможении разбудить спящий airbag. Холодный воздух из сопла
кондиционера играл с подолом ее сарафанчика,
то приоткрывая, то снова пряча округлость попки. - Куда ты так смотришь?
- Ну. - Я пожал плечами. - Собственно, на твою попу.
- Кобель. Ты можешь быть серьезным?
- Настоящий кобель всегда серьезен. Для настоящего кобеля нет ничего важнее
и серьезней кусочка попы,
выглядывающего из-под платья. Почему, ты думаешь, мужчины всегда заглядываются
на женщин в мини-юбках?
- Всё-таки не все.
- Конечно, не все. Я же сказал, мужчины.
Юлька рассмеялась. Мне нужна была эта минутная передышка, чтобы прийти в
себя. Сариола не хотела отпускать меня.
Меня некому было отвести туда, я пришел сам. Во сне. Но пришел. И теперь Сариола
не желала меня отпускать.
Руки неприятно похолодели.
- У тебя чрезмерно раздутое самомнение.
- Конечно. Иначе нельзя. Все мужчины смотрят на женщину и хотят ее. Хотят
видеть ее попу, ножки, грудь. Трогать.
Гладить. Любить. Именно по этой причине дружба между мужчиной и женщиной
невозможна по определению.
- Ты еще и циник. Как так невозможна? Многие же общаются и совсем не
обязательно залезают друг к другу в койку.
- Целиком и полностью с тобой согласен. Залезать в кровать совсем не
обязательно. И многие этого не делают. Но тут есть
особый нюанс. Мужчина обязательно должен хотеть ту женщину, с которой общается.
Хотя бы чуть-чуть. Она должна,
может быть, совсем немного, но укладываться в его сексуальные критерии. У нее
должна быть попа той формы, которая его
волнует, или грудь особенных очертаний. Ну, может быть, глаза. Или милые
веснушки. Вариантов множество, поскольку
сексуальные критерии для каждого мужчины штука абсолютно персональная. Кому-то
подавай ноги от ушей, кому-то попу
побольше, а кто-то совершенно без ума от разреза глаз в стиле принцессы
Покахонтас. Но факт остается фактом, мужчина
хочет женщину, с которой общается. Немного, чуть-чуть. При этом совсем не
обязательно залезать к ней в койку. Тут
главное - желание. Она чувствует это, и именно поэтому и образуется некий стиль
общения между мужчиной и женщиной,
который и называется дружбой. Ничего криминального тут нет. Даже наоборот,
приятно, что люди недалеко ушли от своих
природных корней.
- У тебя на все случаи жизни есть лекции?
- Почти на все. Я очень любопытный. А потому на множество событий имею свое
мнение.
- А у женщины что?
- У нее то же самое. Только сексуальные критерии несколько другие. Часто
бывает так, что женщина сама не в состоянии
объяснить логически, что же ее в этом общении привлекает. Мужчины этим
пользуются.
- Как это?
- Ну, пользуются тем, что женщина существо не логичного склада ума, а
подчиняется в большей степени чувствам. Умный
кобель, играя на ощущениях, запросто может затащить подругу в койку. Женщина
чувствует: тут что-то есть. Но что? Она
понять не может. Механизм познания лежит через кровать.
- А ты не боишься такие секреты выкладывать?
- Нет, конечно.
- Почему? Вдруг женщины перестанут на это всё вестись?
- Ерунда. Я еще и самоуверенный кобель. - Юлька снова засмеялась. На какойто
момент мне показалось, что она уже
забыла про свой вопрос. Но Сариола просто так никого не отпускает. У того, кто
хоть как-то касался ее холода, уже не будет
прежней жизни.
- А что такое Сариола? И про Похьялу ты мне не рассказал...
Вероятно, у меня было очень тоскливое выражение лица. Врать и выкручиваться
противно до чертиков.
- Сариола и Похьяла - одно и то же. Это мир мертвых в мифологии финнов и
карелов. С ней связано большинство легенд.
Все герои, так или иначе, спускались в Сариолу. И обычно оттуда возвращались.
Прихватив по пути какой-нибудь артефакт.
Или невесту. В общем-то все легенды сильно расходятся с реальным положением дел.
Часто герой только выглядит героем.
На самом деле последствия его действий непредсказуемы. И хотя герой по большей
части сам себе не принадлежит, все эти
вещи... артефакты... они не зря лежат там, где... где они лежат. Тащить их на
этот свет совсем не обязательно, более того, не
...Закладка в соц.сетях
