Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...о, что когда ты входишь в комнату, где нахожусь я, то
всегла есть что-то, что мне надо сдалать в д р у г о й. Ты
только посмотри, как я кручусь!"
Какое-то время он еще играл с ней в эту детскую игру.
Когда она была на кухню, он приходил туда и говорил: "Мне
нужен стакан воды". И когда он стоял, пил воду, а она
занималась пирогом, пускающим на плите карамельные пузыри,
словно доисторический гейзер, она говорила: - О, мне надо
зажечь свечи в тыквах! - и мчалась в комнату зажигать свечи.
Он входил туда вслед за нею и говорил, улыбаясь: "Мне нужна
трубка". "Сидр! - восклицала она, убегая в столовую, - мне
надо проверить сидр". "Я проверю", - говорил он. Но когда он
попытался последовать за ней, она закрылась в ванной.
Он стоял рядом с дверью ванной, смеялся странным и
холодным смехом, держа во рту холодную остывшую трубку, а
затем, устав от всего этого, упрямо простоял еще пять минут.
Из ванной не доносилось ни звука. И плюнув на то, что она
будет наслаждаться знанием того, что он поджидает ее снаружи,
он резко повернулся и стал подниматься по лестнице наверх,
весело насвистывая.
Поднявшись на второй этаж, он стал ждать. Наконец он
услышал, как щелкнула задвижка на двери и жизнь на первом
этаже пошла своим чередом, совсем так, как она возобновляется
в ждунглях, когда тигр уходит и антилопы снова начинают
пастись.
И теперь, когда он поправил галстук и надел темный пиджак,
в прихожей прошелестели легуие шаги. В дверях появилась
Марион, вся разрисованная под скелет.
- Как я смотрюсь, папа?
- Отлично.
Из-под маски выглядывали белокурые волосы. Из глазниц
маски-черепа смеялись голубые глаза. Он вздохнул. Марион и
Луиза, два молчаливых свидетеля его вредоносности, его мрачной
власти. Какой алхимией должна была владеть Луиза, чтобы взять
его черные волосы брюнета и отбеливать, отбеливать их вместе с
его карими глазами, отбеливать еще не родившегося ребенка все
то время, пока он не родился - Марион, блондинка,
голубоглазая? Иногда он подозревал, что Луиза поспринимала
ребенка как идею, полностью бесполую концепцию. И из
отвращения к нему произвела на свет ребенка в виде е е образа,
да кроме того каким-то образом в н у ш и л а доктору нечто, и
он покачал головой и сказал: - Мне очень жаль, мистер Уайлдер,
но у вашей жены больше не будет детей. Это п о с л е д н и й.
- А я хотел мальчика, - сказал Майк восемь лет спустя.
Он едва не подался вперед, чтобы обнять Марион, одетую в
маскарадный костюм. Его охватила жалость к ней, потому что она
никогда не знала отцовской любви, лишь цепкую, сокрушающую
ласку обделенной любовью матери. Но более всего он жалел себя,
жалел, что не смог как-то повлиять на нее, пока она еще не
родилась, что не смог общаться с дочерью для себя, пусть даже
она и не темноволосая и не сын, как ему хотелось. Где-то он
совершил ошибку. Если не принимать во внимание все остальное,
он любил бы своего ребенка. Но главное заключалось в том, что
Луиза сразу не захотела детей вообще. Ее ужасала сама мысль о
детях. Он заставил ее, и с этой ночи, весь год до родовых мук,
Луиза жила в другой части дома. Она ожидала, что умрет, рожая
ненавистного ребенка. Ей было очень легко ненавидеть мужа,
который так хотел сына, что обрек на пытку единственную жену.
Но - Луиза выжила. И с триумфом! Ее глаза в тот день,
когда она вернулась из больницы, были холодны. Я жива,
говорили они. И у меня есть дочь - б л о н д и н к а! Ты
только посмотри. И когда он протянул руку, чтобы коснуться ее,
мать отвернулась, чтобы уберечь свою розовую дочь от этого
мрачного убийцы. Во всем этом была такая великолепная ирония.
Его самолюбие выдержало и это.
Но теперь снова был октябрь. Были и другие октябри, и
когда он думал о долгой зиме, его душу год за годом наполнял
ужас при мысли о бесконечных месяцах, загоняющих его в дом
безумными снегопадами, в ловушку с женщиной и ребенком, никто
из которых не любил его, на целые месяцы. Были и отдушины за
эти восемь лет. Летом и весной он уходил на прогулки или
уезжал за город; это были отчаянные попытки решить отчаянную
проблему для человека, которого ненавидели.
Но к зиме эти прогулки или поездки опадали вместе с
осенними листьями. Жизнь, подобно дереву, становилась пустой и
голой, плоды сорваны, листья опали на землю. Да, они
приглашали гостей, но их трудно было заманить в дом из-за
холодов и метелей. Однажды у него хватило сообразительности
накопить денег на поездку в Флориду. Они уехали на юг. Он
снова смог гулять.
Но сейчас, с приближением восьмой зимы, он знал, что все
подходит к концу. Он просто не сможет ее пережить. Внутри него
была кислота, которая годами медленно растворяла его кости и
ткани, и вот сегодня она дойдет до скрытой в нем взрывчатки, и
все кончится!
Внизу бешено зазвонил звонок. Луиза подошла к дверям.
Марион, не сказав ему ни слова, ринулась вниз встречать своих
первых гостей. Раздались возгласы и приветствия.
Он подошел к лестнице и глянул вниз.
Луиза принимала у гостей пальто. Она был высока, стройна и
до белизны блондинка, и смеялась вместе с пришедшими детьми.
Он помедлил. Что же все это было? Эти годы? Эта тоска от
того, что живешь? Когда все пошло под уклон? Конечно, не с
рождением их единственного ребенка. Но он понял, что это было
причиной их трений. Его ревности, неудач в делах, всей этой
фальши. Почему бы ему не повернуться, не собрать чемодан и
просто-напрсто не уехать? Нет. Он не может этого сделать, пока
не причинит Луизе столько же боли, сколько она принесла ему.
Это не подлежало сомнению. Развод не тронет ее совершенно. Он
просто окажется концом их глухой вражды. Если бы он понял, что
развод принесет ей хоть каплю удовлетоворения, он назло не
порвал бы с ней до конца жизни. Нет, он должен причинить ей
боль. Может быть, отобрать у нее дочь через суд? Да. Вот
решение. Это ранит ее больнее всего. Отнять у нее дочь.
- Привет всем! - Он перегнулся через перила и улыбнулся.
Луиза даже не подняла глаз.
- Привет, мистер Уайлдер!
Дети закричали, замахали руками, и он спустился вниз.
К десяти часам звонок перестал звонить, яблоки перед
дверями сорваны, с губ детей стерты крошки яблочного пирога,
салфетки пропитались лимонадом и пуншем, и он, муж, всал из-за
стола с галантной деловитостью. Он выхватил вечеринку прямо из
рук Луизы. Он болтал с двадцатью детьми и двенадцатью
родителями, которые пришли с ними и были в восторге от сидра
со специями, которым он их угощал. Он организовал для детей
дюжину игр, и смех и вопли не прекращались ни на минуту.
Затем, освещенный светом свечей, зажженных внутри висящих
треугольниками тыкв, он погасил свет и крикнул: - Тихо! Все за
мной! - и стал на цыпочках красться к погребу.
Родители, стоявшие вдоль стен комнаты, кавали и указывали
на него, разговаривали со счастливой женой. Как же
з д о р о в о он умеет ладить с детьми, говорили они.
Дети с визгом столпились вкруг него.
- Погреб! - крикнул он. - Гробница колдуньи!
Новый визг. Все задрожали.
- Оставь надежду всякий, сюда входящий!
Родители усмехнулись.
Один за другим дети скатывались в погреб по наклонной
плоскости, которую Майк сделал из крышек стола. Он шипел и
бормотал им вслед заклинания. Дом, освещенный лишь светом
свечей в тыквах, заполнился завываниями. Все заговорили сразу.
Все, но не Марион. За весь вечер она не произнесла ни звукои и
не словом больше, чем ей требовалось; все было запрятано
внутрь, вся радость и возбуждение. Вот дьяволоенок, подумал
он. Она наблюдала за своей вечеринкой со сжатым ртом и
сияющими глазами.
Теперь родители. С веселой неуклюжестью они соскальзывали
вниз по наклонному спуску, а Марион стояла рядом, желая
увидеть все, что только можно, и быть последней. Он двинулся
было к ней, но она отодвинулась прежде, чем он подошел.
Весь дом был пуст, тишину освещал свет свечей.
Марион стояла возле спуска в погреб.
- А теперь мы, - сказал он и взял ее на руки.
Они расселись в погребе по кругу. От задней стены доходило
тепло печи. Вдоль каждой стены стояли длинные ряды стульев;
двадцать кричащих детей, двенадцать родителей на другой
стороне, Луиза на одном конце их ряда, Майк на другом, возле
спуска в погреб. Он вгляделся в темноту, но ничего не увидел.
Все расселись по стульям, застигнутые мраком. С этого момента
все должно было происходить в темноте. Дети перешептывались,
пахло влажным цементом, под октябрьскими звездами завывал
ветер.
- А ну! - крикнул он в темноту. - Тихо!
Все замерли.
Был кромешный мрак. Ни огонька, ни искры.
Визг точильного камня, металлический лязг.
- Колдунья мертва! - провозгласил муж.
- И-и-и-и-и-и-и-и! - заверещали дети.
- Колдунья мертва, она была убита, а вот нож, которым она
была убита.
Он подал кому-то нож. Он переходил по кругу из рук в руки,
сопровождаемый покашливанием, смешками и замечаниями взрослых.
- Кодунья мертва, вот ее голова, - прошептал муж,
передавая предмет ближайшему соседу.
- А я знаю, как это делается, - радостно воскликнул в
темноте кто-то из детей. - Он взял их холодильника куриные
потроха, пусти по кругу и говорит "вот ее внктренности". И еще
он сделал глиняную голову и выдает ее за настоящую, а вместо
руки дал кость из супа. Берет кусочек мрамора и говорил "это
ее глаз". Берет кукурузные зерна и говорит, что это ее зубы. А
потом берет мешок со сливовым пудингом и говорит "это ее
желудок". Знаю я, как он это делает!
- Замолчи, ты все испортишь, - сказала какая-то девочка.
- А вот рука этой колдуньи, - сказал Майк.
- И-и-и-и-и-и!
Все новые предметы поступали и передавались по кругу как
горячие картофелины. Некотороые с криком отказывались к ним
прикасаться. Другие вскакивали со стульев и выбегали на
середину, пока остальные передавали скользкие предметы.
- Да это всего лишь куриные потроха, - выпалил один из
мальчиков. - Садись на место, Элен!
Передаваемые из рук в руки предметы появлялись один за
другим, и их путь можно было проследить по писку и
вскрикиваниям.
- Колдунья разрезана на куски, и вот ее сердце, - сказал
Майк.
Теперь одновременно передавалось шесть или семь предметов,
и в дрожащей темноте слышались смешки.
- Марион, не бойся, это всего лишь игра, - произнесла
Луиза.
Марион ничего не ответила.
- Марион? спросила Лумза. - Тебе не страшно?
Марион промолчала.
- С ней все в порядке, - сказал муж. - Ей не страшно.
И снова передаются предметы, снова вскрикивания.
Осенний ветер вздохнул над домом. А он все стоял в темном
погребе, произносил слова, передавал предметы.
- Марион? - снова позвала Луиза из дальнего конца погреба.
Все разговаривали между собой.
- Марион? - сказала Луиза.
Все смолкли.
- Марион, отзовись, тебе не страшно?
Марион не отвечала.
Муж стоял на своем месте, возле спуска в погреб.
- Марион, ты здесь? - позвала Луиза.
Никто не ответил. В погребе воцарилась тишина.
- Где Марион? - спросила Луиза.
- Она была здесь, - ответил мальчик.
- Может быть, она наверху.
- Марион!
Молчание. Тишина.
- Марион, Марион! - закричала Луиза.
- Включите свет, - сказал кто-то из взрослых.
Предметы больше никто не передавал. Дети и взрослые
сидели, держа части тела колдуньи.
- Нет, - выдохнула Луиза. Ее стул резко затрещал в
темноте. - Нет. Ради бога, невключайте свет, не включайте,
пожалуйста, н е в к л ю ч а й т е свет, н е т! - Она уже
кричала. От ее крика все оцепенели.
Никто не шелохнулся.
Все сидели в темном погребе, замерев от неожиданного
поворота этой Октябрьской игры; снаружи завывал ветер,
сотрясая стены дома, погреб заполняли запахи тыкв и яблок,
перемешанные с запахом предметов, которые они держали в руках,
и тут один из мальчиков крикнул: - Я посмотрю наверху! - и с
надеждой выбрался из погреба и пробежал по всему дому, и еще
четыре раза обежал дом, выкрикивая "Марион, Марион, Марион!"
снова и снова, и в конце концов медленно спустился в
наполненный тяжелым дыханием и ожиданием погреб и сказал в
темноту: - Я не смог ее найти.
А потом... какой-то идиот включил свет.
(с) 1989 перевод с английского А.Новикова Ray Bradbury.
October Game.
Рей Бредбери
Желание
Шорох снега коснулся холодного окна. Огромный пустой дом
заскрипел под порывом ветра.
- Что? - спросил я.
- Я ничего не говорил. - Чарли Симмонс, сидевший передо
мной возле камина, встряхивал жареную кукурузу в большой
металлической миске. - Ни слова.
- Черт возьми, Чарди, я же слышал...
Замерев, я смотрел, как снег засыпал улицы и далекие поля.
Самая подходящая ночь для привидений, чтобы подкрадываться к
окнам и заглядывать внутрь.
- Тебе померещилось, - сказал Чарли.
Неужели, подумал я. Есть ли голоса у природы? Существует
ли язык ночи, времени и снега? Что происходит, что связывает
мрак снаружи и мою душу здесь?
И снег ли шушршал на улице, или это прошлое, накопленное
за долгие времена, и желания и отчаяния переговариваются на
своем языке?
- боже мой, Чарли, могу поклясться, что только что слышал,
как ты сказал...
- Что сказал?
- Ты сказал: "загадай желание".
- Я так сказал?
Его смех не заставил меня обернуться; я продолжал смотреть
на падающий снег, и я сказал то, что должен был произнести...
- Ты сказал: - Это особенная, прекрасня, странная ночь.
Так загадай лучшее, самое дорогое и странное желание, идущее
от самого сердца. И оно исполнится. - Вот что я слышал, а ты
сказал.
- Нет. - Я увидел, как его отражение в зеркале покачало
головой, - Но, Том, ты уже полчаса стоишь, загипнотизированный
снегопадом. Огонь гудит в камине. Желания не сбываются, Том.
Но... - тут он замолк, но с удивлением добавил, - черт возьми,
ты ведь с л ы ш а л что-то? Ладно. Выпей.
В миске над огнем продолжала потрескивать кукуруза. Он
налил мне вина, к которому я не притронулся. Снего продолжал
равномерно падать за темным окном, невесомый, как дыхание.
- Почему? - спросил я. - Почему такое ж е л а н и е
возникло в моей голове? Если не ты сказал эти слова, то кто?
И в самом деле, подумал я, кто мы такие? Двое писателей,
поздно вечером, одни, мой друг, приглашенный на ночь, два
старых приятеля, привыкшие много разговаривать и болтать о
духах, испробовавшие интереса ради весь этот хлам вроде
вертящихся столиков и телепатии, связанные многолетней
дружбой, но всегда полные насмешек, шуток и ленивого
дурачества.
Но то, что сегодня вечером происходит за окном, подумал я,
прекращает наши шутки, гасит улыбки. Снег - ты только
посмотри! - хоронит наш смех...
- Почему? - спросил за моей спиной Чарли, потягивая вино и
глядя на красно-зелоно-голубое пламя, а теперь устремив взгляд
на мой затылок. - Почему ж е л а н и е именно в такую ночь?
Ведь это рождественская ночь, верно? Через пять минут родится
Христос. Он и зима будут властвовать всю неделю. Эта неделя,
эта ночь утверждают, что Земля не погибнет. Зима дошла до
вершины своей власти, и теперь мир движется к свету и весне.
это что-то особенное. Это невероятно.
- Да, - пробормотал я и подумал о тех древних временах,
когда сердца пещерных лбдей умирали вместе с приходом осени и
уходом солнца, и они плакали, пока мир замирал в белом
оцепенении, а потом в одно прекрасное утро солнце вставало
раньше, и мир был спасен снова, еще ненадолго. - Да.
- Итак, - Чарли прочел мои мысли и отпил немного вина. -
Христос был обещанием весны, не так ли? В середине самой
длинной ночи года содрогалось Время, а Земля вздрагивала и
рождала миф. И что провозгласил этот миф? С Новым годом! Боже
мой, ведь первое января - не первый жень нового года. Это день
рождения Христа. Его дыхание касается наших ноздрей, обещает
весну, с первой же секунды после полуночи. Вдохни поглубже,
Томас!
- Заткнись!
- Почему? Ты снова слышишь голоса? Да!
Я повернулся к окну. Через шестьдесят секунд наступит утро
Его рождения. Какое еще время, пронеслась у меня безумная
мысль, может лучше подойти для того, чтобы загадать желание?
- Том... - Чарли тронул мой локоть. Но я уже от всего
отключился. Неужели это время особое, - подумал я. Неужели
святые духи проносятся в такие снежные ночи, чтобы одаривать
нас в эти странные минуты? Если я тайно загадаю желание, то
вдруг эта ночь, странные сны, старые метели исполнят его?
Я закрыл глаза. Мое горло сжал спазм.
- Не надо, - сказал Чарли.
Но оно уже трепетало на моих губах. Я не мог больше ждать.
Сейчас, сейчас, подумал я, странная звезда горит над
Вифлеемом.
- Том, - выдохнул Чарли, - ради всего святого!
Да, подумал я, ради всего святого, и произнес:
- Мое желание в том, чтобы сегодня ночью, на один час...
- Нет! - Чарли ударил меня, чтобы я замолчал.
- ...пожалуйста, пусть мой отец будет жив.
Стенные часы пробили двенадцать раз.
- О, Томас, - простонал Чарли. Его рука упала с моего
плеча. - О, Том.
Снежный заряд ударил в окно, проскрежетал и умчался. _
.Входная дверь распахнулась настежь.
На нас хлынул поток снега.
- Какое печальное желание. И... сейчас оно исполнится.
- Исполнится? - Я резко обернулся и уставился на открытую
дверь, зияющую, как могила.
- Не ходи, Том, - сказал Чарли. _
Хлопнула дверь. Я уже бежал по улице; боже мой, как я
бежал!
- Том, вернись! - Голос заглох за моей спиной в крутящейся
метели. - Н е н а д о!
Но в эту первую минуту после полуночи я уже бежал, ничего
не соображая, задыхаясь, приказывая сердцу биться, крови
мчаться, ногам бежать и бежать, и я думал: "ОН! ОН! Я знаю,
где он! Если желание сбылось! Я знаю, где он!"
И во всем засыпанном снегом городе начали бить, бить и
звенеть рождественские колокола. Они окружали меня и мчались
за мной, пока я что-то выкрикивал, спотыкался в снегу и лелеял
свое безумное желание.
Дурак, думал я. Он же мертв! Вернись! _
Но что, если он будет жив, один лишь час этой ночью, и я
не п р и д у, чтобы отыскать его?
Я был уже за городом, без пальто и шляпы, но разгоряченный
бегом; соленая маска замерзала на моем лице и хлопьями
отлепала прочь при каждом прыжке по середине пустой дороги, по
которой я бежал под веселые переливающиеся звуки колоколов.
Порыв ветра остановил меня за углом, где меня ждала темная
стена.
Кладбище.
Я стоял возле массивных железных ворот, глядя сквозь них
невидящими глазами.
Кладбище напоминало руины древнего форта, взорванного
столетия назал, с монументами, глубоко похороненными под
снегом нового ледникового периода.
Внезапно я осознал, что чудеса невозможны.
Неожиданно ночь превратилась лишь в вино, разговоры и
глупое упрямство, и в мой бег без причины, если не считать
моей веры, глубокой веры в то, что что-то с л у ч и л о с ь
здесь, в этом снежно-мертвом мире...
И я был настолько переполнен зрелищем нетронутых могил и
снега, на котором не было ни единого отпечатка ноги, что с
радостью утонул бы в нем и умер сам. Я не мог вернуться в
город и увидеть Чарли. Мне стало казаться, что все это
какая-то злая шутка или же результат его дикой способности
угадывать чужие сокровенные желания и играть ими.
Н е у ж е л и он шептал у меня за спиной, давал обещания,
подталкивал меня на это? Боже!
Я прикоснулся к воротам.
Что было здесь? Лишь плоский камень с именем и надписью
"Родился в 1888, умер в 1957", надписью, которую было трудно
разыскать даже в летний день, потому что она заросла густой
травой и присыпана опавшими листьями.
Я отнял руку от железной калитки и повернулся. И в это же
мгновение судорожно вздохнул. Из горла вырвался крик.
Потому что я почувствовал что-то за оградой, возле будки
привратника.
Почудилось ли мне там слабое дыхание? Сдавленный крик?
Или дувший оттуда ветер был чуть теплее?
Я судорожно ухватился за калитку и уставился в темноту
перед собой.
Да, вон там! Очень слабый след, словно села птица и
пробежала между врытыми в землю камнями. Еще миг, и я потерял
бы его навсегда!
Я завопил, побежал, подпрыгнул.
Никогда за всю свою жизнь я не прыгал так высоко. Я
пермахнул через ограду и упал на другой стороне с криком,
вырвавшимся изо рта. Помчался к будке привратника.
Там в тени, спрятавшись от ветра и прислонившись к стене,
стоял человек с закрытыми глазами и сцепленными на груди
руками.
Я посмотрел на него дикими глазами. Рванулся вперед, чтобы
рассмотреть.
Я не знал этого человека.
Он был стар. Очень, очень стар.
Должно быть, от отчаяния, я застонал.
Потому что старик поднял дрожащие веки.
И его глаза, смотрящие на меня, заставили меня крикнуть:
- Отец!
Я потащил его туда, куда падал слабый свет фонаря и
ложился пополуночный снег.
А голос Чарли, далеко в заснеженном городе, все умолял:
"Нет, не надо, уходи, беги. Это сон, кошмар. Остановись".
Стоявший передо мной человек не знал меня.
Как птицы, застигнутые порывом ветра, его странные, но
знакомые глаза метались по мне. "Кто это?" - читалось в них.
Затем изо рта его вырвался ответ:
- ...ом! ...ом!
Он не мог выговорить "т".
Но он произнес мое имя.
Словно человек, стоящий на краю обрыва в страхе, что земля
может снова обрушиться и поглотить его, он вздрогнул и
ухватился за меня.
- ...ом!
Я крепко сжал его. Он не упадет.
Сцепившись в объятиях и неспособные сделать ни шагу, мы
стояли и медленно раскачивались, двое, ставшие одним, среди
бущующей метели.
"Том, о, Том" - снова и снова со стоном произносил он.
Отец, дорогой, думал я, и произносил вслух.
Старик напрягся, потому чтто за моим плечом он, должно
быть, впервые как следует разглядел могилы, безмолвные поля
смерти. Он резко вдохнул, словно крикнув: "Где мы?"
И хотя лицо его было очень старо, в момент, когда он понял
и вспомнил, его глаза, щеки, рот дрогнули и стали еще старше,
говоря "Нет".
Он повернулся ко сне, словно ожидая ответа, какой-то
охраны его прав, защитника, который мог бы сказать "нет"
вместе с ним. Но в моих глазах была холодная правда.
Теперь мы оба посмотрели на неясную дорожку следов,
петлявшую среди могил от того места, где он был похоронен
много лет назад.
Нет, нет, нет, нет, н е т!
Слова вылетали из его рта.
Но он не мог произнести "н".
И получилось извержение: "...ет ...ет ...ет ...ет!"
Отчаянный, надломленный крик.
И затем еще один вопрос отразился на его лице.
Я знал это место. Но п о ч е м у я здесь?
Он сжал меня руками. Посмотрел на свою впалую грудь.
Бог наградил нас жестокими дарами. Самый жестокий из них -
память.
Он вспомнил.
И начал расслабляться. Вспомнил, как трепетало его тело,
замерло его сердце, захлопнулась дверь в вечную ночь.
Он стоял в моих руках очень прямо. В его глазах отражались
мелькавшие в голове мысли. Должно быть, он задал себе самый
страшный вопрос:
- К т о сделал это со мной?
Он поднял глаза. Его взглдя уперся в меня.
- Ты? - спрашивал он.
Да, подумал я. Я захотел, чтобы ты был жив сегодня ночью. 2
"Ты!" - закричали его лицо и тело.
И затем, вполголоса, последний вопрос.
- Зачем?
Теперь настала моя очередь замереть в раздумьи.
В самом деле, зачем я это сделал?
Как только могло прийти в мою голову желание этой ужасной,
душераздирающей встречи?
Что следовало бы мне сейчас сделать для этого человека,
незнакомца, этого старого, потрясенного, напуганного ребенка?
Зачем я обнадежил его лишь для того, чтобы послать его обратно
в землю, в могилу, к беспробудным снам?
Приходила ли мне в голову мысль о последствиях? Нет. Голый
порыв вырвал меня из дома и забросил на это поле мертвецов как
камень на поляну. Зачем? Зачем?
Мой отец, этот старик, стоял теперь, дрожа, в снегу, и
ждал моего безжалостного ответа.
Снова став ребенком, я не мог выдавить из себя ни слова.
Часть меня знала ту правду, которую я не мог сказать.
Неразговорчивый с ним при жизни, я стал еще более нем рядом с
этой проснувшейся смертью.
Правда металась в моей голове, кричала каждой частицей
моей души и тела, но не могла прорваться к языку и сорваться с
него. Мои крики застыли внутри меня.
Время шло. Этот час скоро пройдет. Я теряю возможность
сказать то, что должно быть сказано, что следовало сказать
тогда, когда он был теплый и ходил по земле много лет назад.
Где-то на другом конце страны колокола пробили половину
первого этого рождественского утра. Снег падал хлопьями на мое
лицо вместе со временем и холодом, холодом и временем.
"Зачем?" - спрашивали глаза моего отца, зачем ты привел
меня сюда?
- Я... - и тут я остановился.
Потому что его рука сжала мою. Его лицо нашло свою
собственную причину.
Это был и его шанс, е г о последний час, чтобы сказать то,
что он хотел сказать мне, когда мне было двадцать или
четырнадцать, или двадцать шесть. Неважно, если я онемел.
Здесь, среди падающего снега, он мог найти покой и уйти своим
путем.
Его рот приоткрылся. Ему было трудно, мучительно трудно
произнести старые слова. Лишь дух его внутри истлевшей плоти
мог агонизировать и задыхаться. Он прошептал три слова,
которые тут же унес ветер.
- Что? - выдавил я.
Он крепко ухватился за меня и попытался удержать свои
глаза открытыми. ему хотелось спать, но сначала его рот
открылся и прошептал снова и снова:
- ...я...лю...яяяя!
Он замолк, задрожал, напрягся и попытался крикнуть снова:
- ...я...блю...тебя!
- Отец! - крикнул я.
...Закладка в соц.сетях
