Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...кухня в
июле будет эскимосским иглу, и в ней можно будет досыта наедаться
мороженым из шампанского и вина "Шато лафит Ротшильд". А наша кладовая? В
ней - свежие абрикосы, все равно февраль сейчас или август. Свежий
апельсиновый сок каждое утро, холодное молоко на завтрак, веющие прохладой
поцелуи в четыре часа дня, а у моего рта всегда вкус замороженных
персиков, у тела - вкус покрытых инеем слив. Вкусное всегда под боком, как
говорит Эдит Уортон... В любой невыносимый день, когда вам захочется
вернуться со службы домой раньше времени, я буду звонить вашему боссу, и
он всегда будет вас отпускать. Скоро вы сами станете боссом и, ни у кого
не спрашивая разрешения, будете уходить домой ради холодного цыпленка,
вина с фруктами и меня. Лето в райских ложбинах. Осени столь
многообещающие, что вы буквально потеряете разум - как раз настолько,
насколько нужно. Зимой, конечно, все будет наоборот. Я буду вашим очагом.
Мой милый пес, приляг у очага. Я стану для вас снежной шубой... В общем,
вам будет дано все. Взамен я прошу немного. Всего лишь вашу душу.
Он замер и чуть было не отпустил ее руку.
- А разве не _э_т_о_г_о_ вы ожидали? - Она рассмеялась. - Но душу
нельзя продать. Ее можно только потерять и никогда больше не найти.
Сказать вам, чего я на самом деле от вас хочу?
- Скажите.
- Женитесь на мне, - сказала она.
"То есть продайте мне вашу душу", - подумал он, но промолчал.
Однако она прочитала ответ у него в глазах.
- Господи, - сказала она. - Неужели я прошу слишком много? За все,
что даю?
- Я должен это обдумать!
Сам того не заметив, он отступил на шаг к двери.
Теперь ее голос звучал очень грустно:
- Если вам обязательно нужно обдумать дело заранее, оно никогда не
будет сделано. Когда вы кончаете читать книгу, вы ведь знаете, понравилась
она вам или нет? И в конце спектакля вы либо спите, либо нет? Ну, и
красивая женщина - это красивая женщина, не так ли, а хорошая жизнь - это
хорошая жизнь?
- Почему вы не хотите выйти на свет? Как мне узнать, что вы на самом
деле красивая?
- Вы узнаете, только если шагнете в темноту. Неужели вы не можете
судить по голосу? Не можете? Бедный! Если вы не поверите мне сейчас, я не
буду вашей никогда.
- Я должен подумать! Вернусь завтра вечером! Что значат двадцать
четыре часа?
- Для человека в вашем возрасте - все.
- Мне только сорок!
- Я говорю о вашей душе, а для нее может быть слишком поздно.
- Дайте мне еще ночь!
- Вы ее возьмете так или иначе, на свой страх и риск.
- О боже, боже, - сказал он, закрывая глаза.
- Увы, именно сейчас он помочь вам не в силах. Вам лучше уйти. Вы
состарившийся мальчик. Жаль. Жаль. Ваша мать жива?
- Умерла десять лет назад.
- Нет, жива, - сказала она.
Отступая к двери, он остановился и попытался успокоить свое
взволнованное сердце.
- Как давно вы здесь? - Спросил он, с трудом ворочая языком.
Она засмеялась, но смех ее был тронут горечью.
- Уже третье лето. И за три года в мою лавку зашли только шесть
мужчин. Двое сразу убежали. Двое немного побыли, но ушли. Один пришел еще
раз, а потом исчез. Шестой, побывав три раза, признался, что он н_е
в_е_р_и_т. Дело в том, что никто, видя при дневном свете безграничную и
ограждающую от всех забот и тревог любовь, в нее _н_е_ в_е_р_и_т_. Душевно
чистый, простой, как дождь, ветер и семя, какой-нибудь юноша с фермы, быть
может, остался бы со мной навсегда. Но житель Нью-Йорка? Этот не верит ни
во что... Кто бы ты ни был, какой бы ты ни был, о добрый господин,
останься и подои корову, и поставь парное молоко охладиться под навес в
тени дуба, который растет у меня на чердаке. Останься и нарви водяного
кресса, чтобы очистить им свои зубы. Останься в северной кладовой, где
пахнет хурмой, виноградом и мандаринами. Останься и останови мой язык,
чтобы я больше об этом не говорила. Останься и закрой мне рот так, чтобы я
не могла вздохнуть. Останься, ибо я устала от разговоров и нуждаюсь в
любви. Останься. Останься.
Так пылко звучал ее голос, так трепетно, так чарующе, так нежно, что
он понял: если он сейчас не убежит, он пропал.
- Завтра вечером! - крикнул он.
Он обо что-то споткнулся. Это была отломившаяся от бруска острая
сосулька.
Он наклонился, схватил сосульку и побежал.
Дверь за ним громко хлопнула. Свет в лавке мигнул и погас.
Теперь уже нельзя было разглядеть снова на вывеске: М_е_л_и_с_с_а
Ж_а_б_б, _в_е_д_ь_м_а.
"Уродина, - думал он на бегу. - Страшилище, наверняка страшилище и
уродина. Конечно, так! Ложь! Все ложь, от начала до конца! Она..."
Он на кого-то налетел.
Посреди улицы они вцепились друг в друга, замерли, вытаращив от
удивления глаза.
Опять Нед Эмминджер! О боже, снова старик Нед Эмминджер! Четыре часа
утра, воздух по-прежнему раскаленный, а Нед бредет, как лунатик, в поисках
прохлады, потная одежда, присохнув к горячему телу, свернулась розетками,
пот стекает с лица, глаза мертвые, ноги скрипят в запекшихся от жары
кожаных полуботинках.
Налетев друг на друга, они чуть не упали.
Судорога злобы сотрясла Уилла Моргана. Он схватил старика Неда
Эмминджера и подтолкнул в глубину темного переулка. Не загорелся ли снова
свет там, в конце переулка, в витрине лавки? Да, горит.
- Нед! Иди! Вон туда!
Почти ослепший от зноя, смертельно усталый, старик Нед Эмминджер
заковылял по переулку.
- Подожди! - крикнул ему вслед Уилл Морган, жалея о своей злой шутке.
Но Эмминджер его не услышал.
Уже в подземке Уилл Морган попробовал сосульку на вкус. Это была
любовь. Это был восторг. Это была женщина.
Когда, ревя, к платформе подлетел поезд, руки Уилла Моргана были
пусты, тело покрывала ржавчина пота. А сладость во рту? Ее уже не было.
Семь утра, а он так и не сомкнул глаз.
Где-то огромная доменная печь открыла свою заслонку, и Нью-Йорк
сгорал, превращаясь в руины.
"Вставай! - подумал Уилл Морган. - Быстро! Беги в Гринвич-Виллидж!"
Ибо он вспомнил вывеску:
П_р_а_ч_е_ч_н_а_я
сдавайте свои проблемы до 9 утра
вечером вы получите их разрешенными
Он не отправился в Гринвич-Виллидж. Он встал, принял душ и бросился в
доменную печь города - только для того, чтобы навсегда потерять свою
работу.
Поднимаясь в немыслимо душном лифте вместе с мистером Биннсом,
коричневым от загара, разъяренным заведующим кадрами, он знал уже, что ее
потеряет. Брови у Биннса прыгали, рот шевелился, изрыгая безмолвные
проклятия. Ошпаренные волосы иглами дикобраза топорщились, прокалывая
изнутри его пиджак. Ко времени, когда они с Биннсом достигли сорокового
этажа, Биннс уже перестал быть человеком и стал антропоидом.
Вокруг, как итальянские солдаты, прибывшие на уже проигранную войну,
бродили служащие.
- Где старик Эмминджер? - спросил, пристально глядя на пустой
письменный стол, Уилл Морган.
- Позвонил, что болен. Из-за жары плохо себя чувствует. Будет в
двенадцать, - ответил кто-то.
Вода в холодильнике кончилась задолго до двенадцати... А кондиционер?
Кондиционер покончил с собой в одиннадцать тридцать две. Двести человек
превратились в диких зверей, цепями прикованных к письменным столам возле
окон, специально устроенных так, чтобы их не открывали.
Без одной минуты двенадцать мистер Биннс приказал им по селектору
подняться и стать около своих столов. Они стали. Их покачивало.
Температура была девяносто семь градусов по Фаренгейту. Биннс не спеша
двинулся вдоль длинного ряда. Казалось, что в воздухе вокруг него висит,
шипя, как на раскаленной сковороде, рой невидимых мух.
- Прекрасно, леди и джентльмены, - заговорил он. - Все вы знаете, что
сейчас спад, в каких бы радостных выражениях ни говорил об этом президент
соединенных штатов. А мне, чем вонзать нож в спину, приятнее пырнуть вас в
живот. Сейчас я пойду вдоль ряда и буду кивать и шепотом говорить: "вы".
Те, кому это словечко будет сказано, очищайте свои столы и уходите. У
дверей вас ждет выходное пособие, равное четырехнедельному окладу.
Постойте: кого-то нет!
- Старика Неда Эмминджера, - подал голос Уилл Морган и прикусил язык.
- С_т_а_р_и_к_а_ Неда? - переспросил мистер Биннс свирепо. - Старика?
Вы сказали, _с_т_а_р_и_к_а?
Мистер Биннс и Нед Эмминджер были ровесники.
Мистер Биннс, тикая как бомба замедленного действия, ждал.
- Нед, - сказал Уилл Морган, давясь обращенными к себе проклятиями, -
должен быть...
- ...Уже здесь.
Все обернулись.
В дверях, в конце ряда, стоял старик Нед, он же Нед Эмминджер. Он
оглядел собрание гибнущих душ, прочитал погибель на лице у Биннса,
попятился было назад, но потом тихонько стал в ряд около Уилла Моргана.
- Ну, ладно, - сказал Биннс. - Начинаем.
Шаг - шепот, шаг - шепот. Двое, четверо, а вот уже шестеро
повернулись и стали вынимать все из своих столов.
Уилл Морган вдохнул и, не выдыхая, замер.
Биннс дошел до него и остановился.
"Ты ведь не скажешь этого? - думал Морган. - Не говори!"
- Вы, - прошептал Биннс.
Морган резко повернулся и успел ухватиться за вздыбившийся почему-то
стол. "Вы, - щелкало хлыстом у него в голове, - вы!"
Биннс сделал еще шаг и теперь стоял перед Недом Эмминджером.
- Ну, _с_т_а_р_и_к_ Нед, - сказал он.
Морган, закрыв глаза, молил мысленно: "Скажи это, скажи это ему: ты
уволен, Нед, _у_в_о_л_е_н_!"
- Старик Нед, - сказал нежно Биннс.
Морган сжался от его голоса, такого необычно дружелюбного, мягкого.
Повеяло ленивым ветром южных морей. Морган замигал и, втягивая носом
воздух, поднялся из-за стола. В выжженной солнцем комнате запахло прибоем
и прохладным белым песком.
- Нед, дорогой старик Нед, - сказал мистер Биннс ласково.
Ошеломленный, Уилл Морган ждал. "Я сошел с ума", - подумал он.
- Нед, - сказал мистер Биннс ласково. - Оставайся с нами. Оставайся.
А потом остальным, скороговоркой:
- Это все. Обед!
И Биннс исчез, а раненые и умирающие побрели с поля битвы.
Уилл Морган повернулся, наконец, и пристально посмотрел на старика
Неда Эмминджера, спрашивая себя: "Почему, о боже, _п_о_ч_е_м_у?.."
И получил ответ...
Нед Эмминджер стоял перед ним, и был он не старый и не молодой, а
где-то посередине. Но это был не тот Нед Эмминджер, который в прошлую
полночь высовывался как полоумный из окошка душного поезда или плелся по
Вашингтон-сквер в четыре часа утра.
Э_т_о_т_ Нед Эмминджер стоял спокойно, как будто прислушиваясь к
далекому зеленому эху, к шуму листвы и ветра, прогуливающегося по
просторам озера, откуда тянет прохладой.
На его свежем розовом лице не выступал пот. Глаза были не красные,
они были голубые и смотрели спокойно и уверенно. Нед был оазисом, островом
в этом неподвижном, мертвом море столов и пишущих машинок, которые вдруг
оживали и начинали трещать оглушительно, подобно каким-то электрическим
насекомым. Нед стоял и смотрел, как уходят живые мертвецы. И ему было все
равно. Он пребывал в великолепном, прекрасном одиночестве внутри
собственной своей спокойной, прохладной и прекрасной кожи.
- Нет! - крикнул Уилл Морган и бросился вон из комнаты.
Он понял, куда спешил, только когда очутился в мужской уборной и, как
безумный, стал рыться в мусорной корзине.
Он нашел там то, что, знал, наверняка там найдет - пузырек с
наклейкой: "Выпить сразу: против безумия толп".
Дрожа, он откупорил. Внутри оказалась всего лишь холодная голубоватая
капелька. Пошатываясь перед запертым раскаленным окном, он стряхнул ее
себе на язык.
Он будто прыгнул в набегающую волну прохлады. Дыхание его теперь
отдавало ароматом раздавленного клевера.
Уилл Морган так сжал пузырек, что тот треснул и развалился. На руке
выступила кровь, и он громко втянул воздух.
Дверь открылась. За ней, в коридоре, стоял Нед Эмминджер. Он шагнул
внутрь, но пробыл только секунду, потом повернулся и вышел. Дверь
закрылась.
Через минуту Морган уже спускался в лифте, и в портфеле у него
побрякивал хлам из его письменного стола.
Выйдя, он обернулся и поблагодарил лифтера.
Должно быть, лица лифтера коснулось его дыхание.
Лифтер улыбнулся ошалелой, любящей, прекрасной улыбкой!
В маленькой лавке в маленьком переулке в ту полночь было темно. Не
было вывески в витрине: М_е_л_и_с_с_а Ж_а_б_б, в_е_д_ь_м_а. Не было
пузырьков и флаконов.
Он колотил в дверь уже целых пять минут, но никто ему не отвечал.
Тогда он начал бить в дверь ногами и бил минуты две.
И наконец, со вздохом, неохотно, дверь отворилась.
Очень усталый голос сказал:
- Войдите.
В лавке было лишь чуть прохладнее, чем на улице. Огромная глыба льда,
в которой накануне ему примерещилась прекрасная женщина, стала много
меньше, будто сжалась, и вода, непрерывно капая с нее, обрекала ее на
гибель.
Где-то в темноте была вчерашняя женщина. Но теперь он чувствовал, что
она в пальто и собралась уходить. Он открыл было рот, чтобы закричать,
как-то привлечь к себе ее внимание, но его остановил ее голос:
- Я вас предупреждала. Теперь слишком поздно.
- Никогда не бывает слишком поздно! - крикнул он.
- Было бы не поздно вчера. Но за последние двадцать часов внутри вас
оборвалась последняя маленькая ниточка. Я это чувствую. Знаю. Это так. Ее
больше нет, нет, нет.
- Чего больше нет, черт возьми?
- Чего нет? Вашей души, разумеется. Проглочена. Переварена. Исчезла.
Внутри у вас пустота. Ничто.
Из темноты протянулась ее рука. Дотронулась до его груди. Быть может,
ему только почудилось, что ее пальцы прошли между его ребер, проверили его
легкие, свет его разума, биение его несчастного сердца.
- О да, ее больше нет, - сказала она печально. - Как жалко! Город
развернул вас, как леденец на палочке, и съел. Теперь вы как покрытая
пылью бутылка из-под молока, брошенная в парадном большого дома, горлышко
которой затягивает паутиной паук. Шум транспорта превратил в месиво ваш
костный мозг. Подземка высосала из вас дыхание, как высасывает душу из
младенца кошка. С вашим головным мозгом расправились пылесосы. Алкоголь
растворил в себе почти все оставшееся. Пишущие машинки и компьютеры
проглотили мутный осадок и, пропустив через свои внутренности, извергли,
напечатали вас на бумаге, рассеяли в виде конфетти, сбросили в люк
канализации. Телевидение записало вас в нервных тиках призраков на старых
экранах. А последние оставшиеся кости унесет, пережевывая вас пастью своей
двери с резиновыми губами большого злого бульдога, городской
автобус-экспресс.
- Нет! - выкрикнул он. - Я решил! Выходите за меня замуж! Выхо...
От его крика ледяной гроб раскололся. Куски обрушились с козел у него
за спиной. Очертания прекрасной женщины ушли в пол. Он метнулся в темноту
переулка.
Он налетел на стену, и в это самое мгновение дверь громко хлопнула и
ее заперли изнутри.
Кричать было бесполезно. Он остался один.
Июльским вечером, ровно через год, в подземке, он, впервые за триста
шестьдесят пять дней, увидал Неда Эмминджера.
Увозя миллиард душ в преисподнюю, с грохотом проносились поезда, все
вокруг скрежетало, отскакивало от стен, изливалось потоками огненной лавы,
и среди всего этого стоял Нед Эмминджер, наполненный доверху прохладой,
как листья мяты под зеленым летним дождем. Вокруг таяли восковые люди. Нед
же как будто ступал по дну только ему принадлежащего ручья, где сверкала и
переливалась всеми цветами радуги форель.
- Нед! - закричал Уилл Морган, подбежал, схватил его руку и стал
усердно ее трясти. - Нед, Нед! Мой дорогой, мой лучший друг!
- А может, и в правду лучший? - сказал молодой Нед, улыбаясь.
Вправду, о боже, конечно вправду! Милый Нед, прекрасный Нед, друг,
какой встречается только раз в жизни! Дыши на меня, Нед! Одари меня своим
животворящим дыханьем!
- Ты президент компании, Нед! Я слышал!
- Да. Не зайдешь выпить стаканчик?
Дымок холодного, как лед, лимонада поднимался от свежего кремового
костюма Неда Эмминджера, когда они стали искать такси. Среди водоворота
брани, воплей, гудков Нед поднял руку.
Подъехало такси. Они покатили в безмятежность.
У многоэтажного дома, где была квартира Неда, в сумерках, из тени
шагнул навстречу им человек с пистолетом.
- Отдайте мне все, - сказал он.
- Позднее, - сказал Нед, улыбаясь, дыша на человека с пистолетом
ароматом свежих летних яблок.
- Позднее. - Человек отступил назад и дал им пройти. - Позднее.
Когда они уже поднимались в лифте, Нед сказал:
- Ты знаешь, что я женился? Скоро год будет. Прекрасная жена.
- Она... - сказал Уилл Морган и запнулся, - красивая?
- Очень красивая. Уверен, что тебе понравится. И понравится квартира.
"Еще бы, - подумал Морган, - зеленая поляна, хрустальный звон, ковер
прохладной травы вместо обычного. Все знаю, все".
Они вошли в квартиру, она и в самом деле была как тропический остров.
Молодой Нед налил в огромные бокалы ледяное шампанское.
- За что мы выпьем?
- За тебя, Нед. За твою жену. За меня. За сегодняшнюю полночь.
- Но почему за полночь?
- Потому что в полночь я спущусь на лифте к человеку, который ждет
внизу с пистолетом. К человеку, которому ты сказал: "позднее". И он
согласился: "позднее". Я буду там с ним наедине. Смешно, уморительно
смешно. А мое дыхание самое обыкновенное, в нем нет аромата груши или
дыни. И он, злой от жары, ждал все эти долгие часы с мокрым от пота
пистолетом. Какая великолепная шутка! Так... пьем?
- Пьем!
Они выпили.
И тут вошла жена Неда. Она услышала, как они смеются, каждый
по-своему, и засмеялась тоже.
Но глаза ее, едва она увидела Уилла Моргана, наполнились слезами.
И он понял, по ком она плачет.
Попрыгунчик в шкатулке.
Он выглянул в окно, сжимая шкатулку в руках. Нет, попрыгунчику не
вырваться наружу, как бы он не старался. Не будет он размахивать своими
ручками в вельветовых перчатках и раздаривать налево и направо свою
дикую нарисованную улыбку. Он надежно спрятан под крышкой, заперт в
темнице, и толкающая его пружина напрасо сжала свои витки, как змея,
ожидая, пока откроют шкатулку.
Прижав к ней ухо, Эдвин чувствовал давление внутри, ужас и панику
замурованной игрушки. Это было тоже самое, что держать в руках чужое
сердце. Эдвин не мог сказать, пульсировала ли шкатулка или его
собственная кровь стучала по крышке этой игрушки, в которой что-то
сломалось.
Он бросил шкатулку на пол и выглянул в окно. Снаружи деревья
окружали дом, в котором жил Эдвин. Что там, за деревьями, он не знал.
Если он пытался рассмотреть мир, который был за ними, деревья дружно
сплетались на ветру своими ветвями и преграждали путь его любопытному
взгляду.
- Эдвин! - крикнула сзади мать. - Хватит глазеть. Иди завтракать.
Они пили кофе, и Эдвин слышал ее неровное прерывистое дыхание.
- Нет, - еле слышно сказал он.
- Что?! - раздался резкий голос. Наверное, она поперхнулась. - Что
важнее: завтрак или какое-то окно?!
- Окно, - прошептал Эдвин, и взгляд его скользнул вдаль. "А правда,
что деревья тянутся вдаль на десять тысяч миль?" Он не мог ответить, а
взгяд его был слишком беспомощным, чтобы проникнуть в тот далекий Мир. И
Эдвин снова вернул его обратно к газонам, к ступенькам крыльца, к его
пальцам, дрожащим на подоконнике.
Он повернулся и пошел есть свои безвкусные абрикосы, вдвоем с
Матерью, в огромной комнате, где каждому слову вторило эхо. Пять тысяч
раз - утро, это окно, эти деревья и неизвестность за ними.
Ели молча.
Мать была бледной женщиной. Каждый день в определенное время -
утром в шесть, днем в четыре, вечером - в девять, а также спустя минуту
после полуночи - она подходила к узорчатому стеклу окошка в башенке на
четвертом этаже старого загородного дома и замирала там на мгновение,
высокая, бледная и спокойная. Она напоминала дикий белый цветок, забытый
в старой оранжерее, и упрямо протягивающий свою головку навстречу
лунному свету.
А ее ребенок, Эдвин, был чертополохом, которого дыхание осеннего
ветра могло разнести по всему свету. У него были шелковистые волосы и
голубые глаза, горевшие лихорадочным блеском. Он был нервным мальчиком и
резко вздрагивал, когда внезапно хлопала какая-нибудь дверь.
Мать начала говорить с ним сначала медленно и убедительно, затем
все быстрее, и наконец зло, почти брызгая слюной.
- Почему ты не слушаешься каждое утро?
Мне не нравится то, что ты торчишь у окна, слышишь? Чего ты хочешь?
Увидеть их? - кричала она, и пальцы ее подергивались. Она была похожа на
белый ядовитый цветок. - Хочешь увидеть чудовищ, которые бегают по
дорогам и поедают людей, как клубнику?
"Да, - подумал он. - Я хочу увидеть чудовищ так ими страшными, как
они есть."
- Ты хочешь выйти туда? - кричала она. - Как и твой отец до того,
как ты родился, и быть убитым ими, как он. Этого ты хочешь?
- Нет...
- Разве не достаточно, что они убили его? Зачем тебе думать об этих
чудовищах? - она махнула рукой в сторону леса. - Но если ты так уж
хочешь умереть, то ступай!
Она успокоилась, но ее пальцы все еще нервно сжимались и
разжимались на скатерти.
- Эдвин, Эдвин! Твой отец создавал каждую частичку этого Мира. Он
был прекрасен для него, а, значит, должен быть прекрасен и для тебя
тоже. За этими деревьями нет ничего, ничего кроме смерти. Я не хочу,
чтобы ты приближался к ним. Твой Мир - здесь, и ни о чем другом не надо
думать.
Он кивнул с несчастным видом.
- A теперь улыбнись и кончай завтрак, - сказала она.
Он медленно ел, и окно незаметно отражалось в его серебряной
ложечке.
- Мама... - начал он медленно и несмело. - А что такое умереть? Ты
все время об этом говоришь. Это такое чувство?
- Для тех, кто потом остается жить, это плохое чувство. - Она
внезапно поднялась. - Ты опоздаешь на уроки. Беги!
Он поцеловал ее и схатил учебники.
- Пока!
- Привет учительнице!
Он пулей вылетел из комнаты и побежал по бесконечным лестницам,
холлам, переходам, все вверх и вверх через Миры, лежащие, как листы в
слоеном пироге с прослойками из восточных ковров между ними и яркими
свечами сверху. С самой верхней ступеньки он взглянул вниз, в лестничный
пролет на четыре Мира Вселенной.
Низменность - кухня, столовая, гостинная. Две возвышенности -
музыка, игры, рисование и запертые запретные комнаты. И здесь - он
обернулся - Высокогорье удовольствий, приключений и учебы. Здесь он
любил болтаться, бездельничать или сесть где-нибудь в уголке, напевая
детские песенки.
Итак, это называлось Вселенной. Отец / или Господь, как часто
называла его мать / давно воздвиг эти горы пластика, оклеенные обоями.
Это было создание Творца, в котором Матери отводилась роль солнца.
Вокруг нее должны были вращаться Миры. А Эдвин был маленьким метеором,
кружившимся среди ковров и обоев, обвораживающих Вселенную.
Иногда он и Мать устраивали пикники здесь, на Высокогорье,
расстилали бесконечные скатерти на коричневых плитах. А со старых
портретов незнакомцы с желтыми лицами смотрели на их пир и веселье. Они
пили воду, прозрачную и холодную, из блестящих кранов, упрятанных в
черепичных нишах, а потом со смехом и воплями, в какой-то буйной радости
били стаканы об пол. А еще они играли в прятки, и она находила его то
завернутым, как мумия, в старую штору, то под чехлом какого-нибудь
кресла, как диковенное растение, защищаемое от непогоды. Однажды он
заблудился и долго плутал по каким-то пыльным переходам, пока Мать не
нашла его, испуганного и плачущего, и не вернула в гостиную, где все
такое родное и знакомое.
Эдвин бегом поднялся по лестнице. Два длинных ряда дверей тянулись
вдоль коридора. Все они были закрыты и заперты. С портретов Пикассо и
Дали на Эдвина смотрели жуткие лица чудовищ.
- Эти живут не здесь, - говорила Мать как-то, рассказывая ему про
портреты изображенных на них чудовищ. Сейчас, пробегая мимо, Эдвин
показал им язык. Вдруг он остановился; одна из запретных дверей была
приоткрыта. Солнечный свет, вырывавшийся из нее, взволновал Эдвина. За
дверью виднелась винтовая лестница, уходящая навстречу солнцу и
неизвестности. Эдвин замер в нерешительности. Сколько раз он подходил к
разным дверям, и всегда они были закрыты. А что, если распахнуть дверь и
взобраться по этой лестнице на самый верх? Не ждет ли его там
какое-нибудь чудовище?
- Хэлло! - его крик понесся по винтовой лестнице.
- Хэлло... - лениво ответило эхо - все выше, выше - и пропало.
Он вошел в комнату.
- Пожалуйста, не обижайте меня, - прошептал он глядя вверх.
Эдвин начал подниматься по лестнице, с каждым шагом ожидая
заслуженной кары. Глаза у него были закрыты, как у кающегося грешника.
Он шел все быстрее и быстрее, винтовые перила, казалось, сами вели его.
Неожиданно ступеньки кончились, и он оказался в открытой, залитой
солнцем, башенке. Эдвин открыл глаза и тут же зажмурился. Никогда,
никогда он не видел еще так много солнца! Он ухватился за металлические
перила и несколько мгновений стоял с закрытыми глазами под лучами
утреннего солнца. Наконец он осмелился и осторожно открыл глаза.
В первый раз он находился над лесным барьером, окружавшим дом со
всех сторон. Сверху этот барьер оказался неширокой полоской, а дальше,
насколько хватало глаз, открывалась удивительная картина - зеленая
равнина, перерезанная серыми лентами, по которым ползли какие-то жуки. А
другая половина мира была голубой и бесконечной. Вдали торчали какие-то
предметы, похожие на пальцы. Но чудовищ, как у Пикассо и Дали, нигде не
было видно. Затем Эдвин увид
...Закладка в соц.сетях
