Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...а шарахнулась ближняя чайка.
- Сюда... Скорее сюда!
Гриднев недоуменно взглянул на Шорохова, тот - на Гриднева, и, опережая
друг друга, оба скатились с откоса. Их ноги тут же лизнул пенный прибой,
но им было уже не до этого. Предынфарктное выражение лица Этапина так
напугало поэта, что он и не посмотрел на находку. Гриднев же выхватил
янтарь, вгляделся и, как безумный, затряс головой. Ничего не понимая,
Шорохов заглянул через плечо.
Часть поверхности красноватого, размером со спичечный коробок янтаря
была матовой, что обычно для скатанных морем камней. Однако потертости не
могли скрыть очертаний просвечивающего изнутри диковинного, с двумя
саблевидными выступами по бокам челюсти, шипастого существа. Изображение
казалось небрежно сотканным из светлых и темных прожилок, и эта
своеобразная игра природы, из ничего создавшая грубоватый, но
выразительный образ, поразила Шорохова. Однако не дала ответа, чем так
потрясены ученые.
- Страгопитус... - рот Гриднева, казалось, свела судорога.
- Он, - свистящим шепотом отозвался Этапин. - Никаких сомнений...
- Но это невероятно!..
- И все же... Видите?
- Да, да...
С усилием приподняв руку, Гриднев подставил янтарь лучам закатного
солнца. Тот налился красным, чудовище в нем, казалось, сверкнуло глазами.
- Какой красавец... - Этапин хотел улыбнуться, но вышла гримаса. -
Поздравляю...
- Да объясните же, наконец! - взмолился Шорохов. - Что случилось?
- Многое, - все с той же, похожей на гримасу улыбкой Этапин обернулся к
поэту. - Помните рассуждения о подводной цивилизации? Смело, безумно и...
Доказательство в руках у Гриднева. Нет, каково? - Пьяно блестя глазами,
Этапин хихикнул, но, пересилив себя, закончил строгим, даже торжественным
голосом: - Короче, в "Нейчур" была фотография недавно открытого
глубоководного существа, портрет которого мы сейчас видим в янтаре. Отсюда
следует, что это изображение скорее всего создано не человеком.
- Не человеком... - рука Гриднева с зажатым в ней янтарем упала. Он
ошалело уставился на море. - Я сплю или... Цивилизация, которую я
придумал, словно сама подкинула мне этот янтарь!
Шорохов отступил на шаг. Этапин зашелся в лающем смехе.
- Я искал, а вы нашли!.. Какая ирония, нет, какая ирония! Теперь это
факт, а я-то, скептик, я-то!..
Его скорчило, он закашлялся и побагровел.
- Хватит! - вскричал Гриднев. - Что за истерика! Вы ученый или кто?
Ничто не доказано, янтарь надо всесторонне исследовать.
- Извините, - будто стирая что-то, Этапин провел по лицу ладонью. -
Нервы... Завидую вам. Мне организовать анализы или вы сами займетесь?
Казалось, Гриднев заколебался. Обдав ноги пеной и брызгами, с шорохом
прокатилась волна. Никто не шевельнулся.
- Никаких "или", - с внезапным ожесточением проговорил Гриднев. -
Во-первых, вы специалист, во-вторых, если бы не ваш поиск... Что же это
такое, я уже сам себе не верю! Так материализоваться фантазия не могла, и
все же это случилось...
- В жизни случается все, - тихо сказал Шорохов. - Тем более вероятное.
- Да, конечно... Берите эту чертовщину. Берите и расколдуйте.
Гриднев протянул янтарь, словно отстраняя его от себя. У Этапина
задергалось веко.
- Так просто... - едва различимо прошептал он.
- Что? - не понял Гриднев. - Берите же, черт возьми!
Пальцы Этапина дрожали, точно готовились принять раскаленный уголь,
взгляд рыскнул в сторону.
- Сейчас, сейчас, сердце...
Его рука все же продолжила движение, пальцы коснулись янтаря. И тут по
ногам всех троих ударила волна, вскипела водоворотом, потащила ставший
зыбким песок. Этапин находился ближе всех к морю, он покачнулся, рука с
зажатым в ней янтарем нелепо вскинулась, и прежде чем кто-то успел
опомниться, он рухнул в воду.
- Янтарь!.. Держите!..
Волна схлынула, но янтаря уже не было ни в подогнувшейся при падении
руке Этапина, ни возле него на песке. Гриднев как был в одежде ринулся в
море, Этапин по-крабьи пополз туда же, и несколько минут оба лихорадочно
шарили по дну, словно потерю еще можно было вернуть.
Наконец, пошатываясь, оба выбрались на берег. Этапин кулем осел на
песок.
- Я, я упустил!.. - повторил он, закрыв руками лицо.
- Что ж, море дало, море взяло, - только и сказал Гриднев.
Ни на кого не глядя, он двинулся прочь от моря. Шорохов долгим взглядом
проводил его ссутулившуюся фигуру, над которой с криком реяли чайки, и
подсел к Этапину.
- А теперь давайте сюда янтарь, - сказал он негромко.
Отпрянув, Этапин тупо уставился на поэта.
- Что?..
- Хватит вам, - устало поморщился Шорохов. - Все было ловко разыграно,
но я видел ваше лицо и слышал ваш голос. Они лгали, об остальном было
нетрудно догадаться. Янтарь должен быть у вас в правом кармане. Сами
дадите или вам помочь?
Рыхлые щеки Этапина обвисли, он, не мигая, смотрел на море. Внезапно
его рука шмыгнула в карман, вскинулась, и над серой водой сверкнул
красноватый камешек. Набежавший вал принял его без следа и всплеска.
- Ничего нет, - без выражения сказал Этапин. - Нет и не было.
Шорохов пожал плечами.
- Вы ошиблись. Я не судья, просто мне хочется понять, что вас толкнуло.
Зависть?
Этапин едва заметно покачал головой. В нем не осталось ничего от
педантичного работника науки, в нем не осталось ничего от азартного
охотника за камнями: на берегу сидел очень одинокий, очень немолодой и
очень усталый человек.
- Сначала я хотел пошутить, да... Гриднев занесся тогда, страшно
занесся! Кинуть несколько ослепительных идей, из ничего сотворить целый
мир ему забава... Ну и ладно бы, ну и пусть. Нет, ты еще будь для него
боксерской грушей, спорь, отражай, а он тебя с ног, с ног! Так всегда с
другими, со мной, публично... Я же не мальчик. Как оглянешься назад - боже
мой, ничего-то своего нет, весь растворился, потратился на дела, о которых
завтра никто не вспомнит. Для этого ли в науку шел? А тут Гриднев... Что
ты на него работаешь, его идеи обслуживаешь, ему дела нет, так и должно
быть, раз судьба тебя обделила. Все ему, все! Вот и сорвался... А уж когда
он заглотнул...
- Достаточно! - Шорохов снял с себя, куртку. - Накиньте, а то
замерзнете... И хватит об этом. Остальное лучше вас своим "Моцартом"
сказал Пушкин. Иная сцена, иные костюмы, а страсти те же... Подделать
"доказательство", дать Гридневу выступить, исподтишка разоблачить,
доконать не ядом - позором. Так? Гриднев "нашел" янтарь, не вы - хитро!
- Нет, - Этапин слабо усмехнулся. - Вы ничего не поняли. Трудно было
сделать такой янтарь, еще труднее было бы доказать, что он подделка. Та
самая проблема неразличимости, о которой говорил Гриднев! Что выдало бы
мою руку? Рисунок сделан электронным лучом. Термография, след нагрева, и
все. Так обработать янтарь мог и не человек... Датировка изображения? Нет
зацепки. Мое свидетельство? Не говорите глупостей...
- Но тогда зачем все?
Ответом был хриплый смех.
- Если Гриднев сфантазировал подводную цивилизацию, то я сделал куда
большее: я ее материализовал! Никто, нигде, никогда не поднимался до
такого...
- Точнее, не опускался, - быстро сказал Шорохов.
- Нет, нет, нет! - Этапин выпрямился. - Достижение со знаком минус все
равно достижение. Тут абсолютная высота! Когда я это понял, когда понял...
Я перестал быть собой.
- Кажется, я начинаю понимать, - медленно проговорил Шорохов. - И
все-таки вас что-то удержало от последнего шага. Вы "потеряли" янтарь...
- Да... - голос Этапина осел. - Не смешно ли? Какой-то плюгавый грек в
каком-то незапамятном веке сжег какой-то ничтожный храм и тем запомнился
навсегда. А я, создатель целой цивилизации, остался бы прежним... Конечно,
можно было приладиться к "открытию" Гриднева... Приладиться! Можно было и
посмеяться...
- Гриднев и так получил сверх меры, - сухо сказал Шорохов.
- Но не так, как я хотел! Еще можно было, промолчав, обдурить все
человечество... Такой соблазн, такие возможности!.. И не смог. За час я
прожил целую жизнь, это как пережог... А, теперь все равно.
- Нет, - мягко возразил Шорохов. - Никому не все равно, что о нем
подумают люди, иначе и вы не сказали бы мне ни слова. Вы смогли отбросить
научную этику и переступили через мораль, но оказались в выжженной
пустоте. Зря вы кинули янтарь в море: он был подлинным произведением
искусства. Вот ваше истинное достижение! Быть может, оно-то в конечном
счете и удержало вас. Ведь подлое искусство так же противоестественно и
невозможно, как голубой янтарь.
Этапин тяжело, с усилием встал. Сгорбившись, он долго смотрел на море,
словно в извечном движении волн был ответ на все вопросы, в том числе и на
вопрос, как жить дальше.
- Возможно, все так и есть, - сказал он с внезапным смешком. - Только
вы плохо разбираетесь в камнях... Голубой янтарь, к вашему сведению,
существует.
Дмитрий Биленкин.
Город и волк
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Сила сильных". М., "Детская литература", 1986.
OCR spellcheck by HarryFan, 19 October 2000
-----------------------------------------------------------------------
С бархатным протяжным гудением трансвей причалил к платформе. Длинное
тело многосекционного вагона замерло. Волк перемахнул через борт
ограждения. Когти чиркнули по сибролитовому покрытию, и Волка развернуло,
чего он никак не ожидал.
- Надо сходить, как все люди! - укоризненно сказал прохожий, которому
он ткнулся в ноги.
В три прыжка Волк пересек платформу и стремительной серой молнией
скатился по лестнице.
Солнце клонилось к вечеру и светило сквозь ванты верхнего яруса, точно
в бамбуковом лесу. Нахлынуло столько запахов, что Волк остановился.
Потом, наклонив голову, он размашисто побежал по дорожке, неприятно
гладкой и до отвращения прямой.
Город был справа и слева, впереди и сзади, вверху и внизу. Взгляд Волка
скользил по массивным, как скалы, или, наоборот, ажурным, точно деревья,
конструкциям, путанице пролетов, галерей, арок; без внимания не осталась
игла Космической башни, которая возвышалась над скопищем аэрокрыш,
виадуков, висячих садов и движущихся лент тротуара. Этот город был
незнаком Волку, но ничего особенно нового он в нем не находил. Да, по
правде сказать, зрение в его жизни не играло исключительной роли. Подобно
всем волкам, а он был им не только по имени, он в равной мере полагался на
слух и обоняние. То было заповедное царство, в котором человек чувствовал
себя беспомощным. Сель иногда чуть не плакала, пытаясь понять, каким
образом, например, Волк отыскивает ее в незнакомом и многолюдном городе, а
он ничего не мог объяснить, потому что и сам не знал. Когда он искал Сель,
его просто влекло куда-то, один район был явно предпочтительней других, но
почему? Секрет был не только в тонкости обоняния, но и в чем-то еще
близком, но не тождественном, о чем среди людей давно уже шли споры. Вот и
сейчас Волк держался избранного направления, уверенный, что правильно идет
к тому месту, где сейчас находится Сель. Само это место, положим, имело
весьма расплывчатые очертания, но это не беспокоило Волка - Сель не ждала
его раньше заката.
Возле лифта на нижний ярус никого не оказалось. Волка это не смутило. С
лифтом он и сам мог справиться. Вскочив в кабину, он встал на задние лапы,
дотянулся до пульта и когтями придавил третью снизу кнопку. Дверцы
бесшумно сомкнулись, и лифт заскользил. Древний страх западни, как всегда
в таких случаях, на мгновение охватил Волка, но тотчас исчез. В конце
концов Волк был сыном третьего поколения очеловеченных хищников, а это
кое-что значило.
На нижнем ярусе было так же светло и тихо, как и на верхних, но лапы
Волка ощущали легкое дрожание почвы, когда в подземном горизонте
проносились вагоны метро, сцепки контейнеров или пневмогрузы. Люди не
считали, что на нижнем ярусе беспокойно, но Волк был иного мнения. Месяц в
тундре не прошел даром, и Волку не понравились гул и вибрация. Поэтому он
не вскочил на тротуарную ленту, а, лавируя среди прохожих, углубился в
парк. Бежать здесь было приятней еще и потому, что отсутствовали все эти
гладкие, пружинящие, зеркальные покрытия, которые великолепно служат
людям, но не слишком удобны для лап. Песок куда лучше.
Лань выглянула из-за куста и проводила его долгим взглядом. Волк даже
не обернулся. Он уважал законы города, и лань это знала, поэтому не
двинулась с места.
- Эй! - услышал он, когда пробегал берегом озера.
Волк замер. С гребня невысокой дюны ему махала девочка лет пяти. Едва
Волк остановился, она ринулась по крутизне, оступилась и, взрывая песок, в
восторге съехала на попке.
- Здравствуй, ты почему не отвечаешь? - выпалила она, вставая и
отряхивая штанишки.
Ошейник, который был на Волке, ничего общего с настоящим ошейником не
имел. То был транслятор, который даже беззвучные колебания гортани
переводил в человеческую речь. Его надо было лишь включить. Волк дважды
поднял лапу. Девочка радостно закивала, ее пальцы скользнули по ошейнику.
- Теперь здравствуй, - сказал Волк.
- Здравствуй. - Девочка слегка картавила. Ее зеленые с рыжими
крапинками глаза горели нетерпением.
- Мы будем играть в Красную Шапочку, - тотчас заявила она.
- Во что?
Говорил транслятор, и, если бы не клокочущее в горле ворчание, которым
сопровождались слова, можно было бы поверить, что зверь владеет
человеческой речью.
- Какой же ты непонятливый! - Девочка топнула босой ногой. - Мы будем
играть в сказку! Красная Шапочка - это такая девочка, она идет в гости к
бабушке, а бабушка...
Теперь ворчание исходило из транслятора, который переводил слова
ребенка в доступные волку звукосочетания.
- ...И когда девочка спросила, отчего у бабушки такие зубы, волк,
который притворился бабушкой, говорит: "Чтобы съесть тебя!"
- Он съел?
- Не-ет... Появились охотники и...
Волк впервые слышал эту сказку. Он плохо улавливал ее смысл, но она
всколыхнула в нем что-то забытое, угрожающее, что, замирая, тем не менее
передавалось от поколения к поколению, как некая наследственная память о
давнем кошмаре, который преследовал волчьи стаи в образе человека с
громоносным ружьем. И Волк решительно замотал головой.
- Не хочу. Будем просто играть.
Девочка нахмурилась, но не прошло и секунды, как она уже очутилась на
спине Волка, он помчал ее, а потом бережно сбросил и, когда она с хохотом
уцепилась за хвост, обернулся и грозно оскалил зубы. Они долго и
самозабвенно возились, боролись, свивались в клубок, барахтались,
тормошили друг друга, потому что оба умели наслаждаться игрой.
Гулявший неподалеку старик, замедлив шаг, приставил ладонь козырьком.
- Семьдесят лет назад... - он покачал головой. - В дни моей молодости,
да, в дни моей молодости кто бы подумал, кто бы мог подумать...
Юноша, его спутник, ничего не ответил. Он считал само собой
разумеющимся, а потому неинтересным и то, что в центре большого города
волк играет с ребенком, и то, что этот волк свободно общается с людьми.
Идею, которая так поразила современников старика, он находил столь же
банальной, как утверждение, что дважды два - четыре. Если мозг пещерного
человека биологически равен мозгу человека двадцать первого века, а
интеллект, несмотря на это, ушел далеко вперед, то кому же не ясно, что и
мозг животных может обладать внушительными резервами! Просто никто не
занимался развитием их интеллекта, да и не умел, а как только сумели...
Доказанное и примелькавшееся всегда банально.
Расставшись с девочкой, Волк почувствовал себя взбодренным. Крутой
подъем вскоре вывел его на вершину холма. Космическая башня была видна
отсюда как на ладони. Крохотная ракета взмывала более чем на километровую
высоту, увлекая за собой клокочущий огненный столб.
Вокруг Башни мошкарой вились реалеты. Волк на мгновение поднял голову.
Огнепад пламенел в лучах заходящего солнца. На Волка он не произвел
впечатления. Все чересчур огромное, далекое и неподвижное, будь то здания
или горы, не имело существенного значения, так как ничем не угрожало и не
сулило перемен; оно могло быть или отсутствовать - от этого ничего не
менялось. Серый полог на востоке и перистый веер облаков в зените
интересовали его куда больше, поскольку эти знаки сулили скорый перелом
погоды. Волк привык к безопасности города, впрочем, стихия не пугала его и
на воле, но тем не менее его настроение изменилось. Даже людям знакома
атавистическая тревога, то беспокойство, которое овладевает всеми перед
грозой и бурей. Чувства Волка обострились. Тишина вечера могла обмануть
человека, но Волк читал не только видимые знаки и был уверен, что погода
изменится сразу после захода солнца.
Он припустил бегом. Ветра еще не было, но ток запахов усилился.
Деревья, травы, цветы пахли иначе, чем час назад. Даже сталь, титан,
пластик, спектролит - все те бесчисленные материалы, которые выдумал
человек, вели себя иначе.
Все изменения запахов были знакомы Волку, и его сознание не участвовало
в их анализе. Внезапное отклонение заставило его затормозить бег.
Пахнуло чем-то непривычным. Запах был чрезвычайно слаб, но ничего
похожего Волк не встречал. Совершенно непонятный запах, который не имел
отношения ни к городу, ни к природе.
Волк повел носом и, не колеблясь, двинулся к скамейке, где сидел
мужчина лет сорока с лицом смуглым и твердым, как камень. Человек, не
мигая, смотрел на расстилающийся город, будто готовясь взять его в свои
руки.
- Что уставился, приятель? - Внимание человека переключилось столь
внезапно, что Волк слегка опешил. - Выгляжу чудаком, да? Верно. Отвык я от
этого. - Рука обвела горизонт. - Красиво. А ты как считаешь?
- Красиво.
Волк согласился не только из вежливости. Люди считали город прекрасным,
и он был того же мнения, хотя его понимание красоты не совпадало с
человеческим, ибо он не отделял ее от целесообразности, но здесь
транслятор очеловечивал речь Волка и по существу. Сель отлично разбиралась
в этих оттенках, но мужчина воспринял все буквально. Внешне он остался
неподвижным, но Волк по незаметным для человеческого глаза сокращениям
мышц подметил жест удивления, который, впрочем, был тотчас оборван.
- Ладно, все это лирика, - сказал человек. - У тебя есть ко мне
какое-то дело. Говори.
Теперь удивлен был Волк: незнакомец проявил редкую в общении с
животными проницательность.
Прямой вопрос требовал столь же прямого ответа.
- У вас спрятано непонятное.
- Что, что?
Волк улыбнулся бы, если бы мог. Подсознание человека опередило работу
ума. Пока ум терялся в догадках о смысле вопроса, пальцы дрогнули
настолько красноречиво, что Волк без труда воссоздал все движение целиком.
- Оно лежит в нагрудном кармане.
- Это? Ты это имеешь в виду?
Человек выхватил прозрачную трубочку, доверху заполненную мелким
песком.
- Да.
- Ну и хватка. Может быть, ты даже знаешь, что это такое?
- Да и нет. Песок, но непонятный.
- Верно, где же тебе знать... Этот песок оттуда, - человек ткнул
пальцем в небо. - Из космоса, с Сириуса, вот откуда. Дошло? Сатана, мы эту
планету назвали Сатаной, такая она мрачная и холодная. Но радужный
песок... Бриллианты по сравнению с ним просто шлак. Верно? Гляди, какие
переливы...
Космонавт откупорил притертую пробку и высыпал немного на ладонь.
Мерцание песка, казалось, заворожило его. Волк чуть не фыркнул - настолько
усилился запах. Кроме запаха, по его мнению, в песке не было ничего
особенного, ибо волки не различают цвета. Обыкновенные, матовые, слабо
переливающиеся песчинки, только и всего. Со слов людей он знал о
существовании какого-то особенного и прекрасного мира красок, но чувств
его это никак не задевало. Люди плохо разбирались в запахах - для него не
существовало цвета, он привык к тому, что здесь нет и не может быть
взаимопонимания.
Наконец человек оторвался от созерцания и, будто вспомнив что-то,
недоуменно пожал плечами.
- Как это ты сумел учуять из-под притертой пробки, однако...
Быстрым движением он ссыпал песок обратно, задумчиво повертел пробирку,
спрятал. Его широкая рука легла на голову Волка.
- Да, приятель, ты не прост. Но мне пора. Скажу тебе по секрету: как ни
прекрасен сатанинский песок, а земной лучше, потому что он земной. Есть
еще вопросы? Тогда прощай.
Человек встал, тряхнул головой, словно отгоняя какую-то мысль, потом
быстро зашагал по тропинке.
Волк не двинулся с места. Запах не исчез с уходом космонавта: очевидно,
какая-то песчинка упала на землю. Волк даже мог сказать, где она, хотя и
не видел ее. Он лег, положив морду на лапы.
В его голове ворочались смутные мысли. Транслятор был, конечно,
величайшим достижением, но он невольно обманывал людей, заставляя их
думать (неспециалистов, разумеется), что коль скоро волк изъясняется
по-человечьи, то и мыслит он примерно так же, но только хуже. Все было,
однако, гораздо сложней. Волку не были свойственны формализованные
логические построения. Отчасти их заменяли сцепления образов, чей ход был
непостижим для человека. Тем не менее Волк имел собственное представление
даже о космосе, ибо люди много говорили о нем, а он жадно впитывал все их
суждения. Образ космоса, сложившийся в его сознании, был весьма далек от
реального, и все же он не был абсурден. И сейчас Волк мысленно обращался к
нему. Никогда еще ни один запах не казался ему столь странным. Верней, не
совсем так. Странным его делало объяснение человека. Человек дал источнику
запаха точное название, смысл которого Волку был ясен: песок. Но запах,
который источала песчинка, противоречил определению. Будь на месте Волка
человек и обладай он нюхом волка, такой человек легко примирил бы
противоречие, связав свойства конкретного со свойством такой абстракции,
как "иная планета". Но подобное примирение - действительное или мнимое -
было для Волка недостижимым, и он не мог избавиться от недоумения.
Он даже засопел, забыв, что транслятор немедленно переведет звуки в
возглас "Ну и ну!".
Слова отрезвили его и напомнили, что пора двигаться. Все же он еще
поводил носом вокруг источника проклятого запаха. Если бы его спросили,
что его так волнует, он вряд ли смог бы объяснить. Любопытство и
любознательность свойственны животным не меньше, чем человеку. Загадочное
привлекает, потому что непонятно его значение, неясно, что оно сулит -
хорошее или дурное. А знать это необходимо всякому живому существу. Здесь
инстинкт преодолевает страх, внушаемый неизвестным. Любопытство Волка
также было окрашено беспокойством. Всегда лучше предположить, что
загадочное - враг. Впрочем, у Волка это ощущение умерялось давней
привычкой к безопасности: с тех пор как человек стал другом, волкам
практически уже ничего не грозило ни в лесу, ни в городе.
Внезапно порыв ветра закружил пыль. Крохотный смерч пронесся перед
носом Волка и умчал источник запаха.
Волк мигом, как это умеют делать только животные, отключился от прежних
размышлений. Раз загадка исчезла, то и думать о ней нечего. Это не было
забывчивостью. Волк никогда ничего не забывал: просто бесполезное не
стоило внимания. А что может быть бесполезней унесенной ветром песчинки?!
Но школа мышления, которую он прошел у человека, наложила на него
неизгладимый отпечаток. Волк знал, что он еще вернется к прерванным
раздумьям.
А сейчас надо было отыскать Сель. Он побежал, держа направление к
востоку от Космической башни. Инстинкт вел его словно по пеленгу.
Разыгрывающийся ветер ерошил шерсть. Всюду зажглись огни; вдоль стен
заскользили стереодинамические картины; вспыхнули цветовые фонтаны; здания
сверкали, как драгоценности, город мягко сиял, лучился, улыбаясь
сомкнувшейся темноте. Здесь, в его сердце, даже ворчание непогоды казалось
исполненным благодушия. Где-то тут недавно проходила Сель, и надо было
лишь отыскать неуловимый, может быть, для ищейки, но не для друга след.
Получасовые розыски наконец привели его к искомым дверям.
Волк и Сель расставались часто, потому что Волк не мог долго жить в
городе, вне стаи, но от этого их дружба не слабела. Сель была
зоопсихологом, но Волк для нее существовал не как объект изучения. Не был
он и домашним зверем вроде собаки, чью привязанность можно завоевать
мимолетной лаской. Сель видела в нем личность столь же глубокую, как и она
сама, товарища, которого любят, не задаваясь вопросом почему.
Поэтому встреча была, как всегда, бурной и нежной.
Как только они поужинали, Сель сказала:
- Поговорим об интересном?
То были их любимые вечерние минуты, когда с делами покончено, в комнате
тихо, как на необитаемом острове, и нет ничьих глаз, кроме глаз человека и
зверя.
Сель забралась с ногами на диван. Волк устроился рядом. Сель ослабила
свет лампы. Пальцы девушки тонули в густой шерсти Волка. Ни один звук не
проникал снаружи.
Спешить было некуда. Обычно в такие минуты Волк рассказывал о том, что
привлекло его внимание, удивило или озадачило, потом Сель говорила о своих
делах, потом они просто болтали, и мало что так привлекало Сель, как вот
такое неторопливое погружение в мир чужого сознания.
Так же было и на этот раз. Волк, который не страдал
последовательностью, говорил отрывисто, перебрасыв
...Закладка в соц.сетях
