Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...само собой. Но только ли это? Некогда человек
беспокоился лишь о себе и своих близких. С появлением народов в круг его
забот и волнений вошли тысячи и миллионы людей, а позже, на краю атомной
погибели, - все человечество. Тем и выжили: нет блага для человека, если
народ в беде, и нет безопасности для народа, если человечество под
угрозой.
Но недаром еще Аристотель говорил, что мышление есть страдание: оно не
останавливается на полпути. Достигнув звезд, мы сыскали там жизнь, но не
разум. Не означает ли это, что цивилизации скоротечны, что природа,
порождая разум, программирует его самоистребление и нас ждет общая участь?
Конечно, еще в конце двадцатого века нашелся другой, вполне
оптимистичный ответ. Если Вселенная пуста и нема, то это значит, что мы
самые первые, пока единственные, может быть, уникальные... Прекрасно и
даже логично, только все существует во множестве - галактики, звезды,
планеты, минералы, растения и животные. Обнаружил один образец, значит,
обязательно будет второй, третий, десятый...
Лишь человечество выпадало из этого правила.
И вот теперь отыскался аналог-антагонист - космический щитень! Тоже
единственный в своем мире и потому тоже выпадающий из общего правила.
Тягостным было наше возвращение на Землю, хотя внешне все выглядело
триумфом. Как же, еще одно открытие, еще одна победа науки...
Но какая! Искали братьев по разуму, а нашли собрата по одиночеству.
Все-таки в прошлых веках жилось полегче, не надо было беспокоиться о
человечестве, тем более - о Вселенной. Однако вывод "чем далее, тем
грустнее" неверен. Во-первых, тот, кто впервые сказал, что во многознании
много печали, а мышление есть страдание, умолчал, что оно же еще и
удовольствие. Иначе кто и каким кнутом того же Аристотеля заставил бы
мыслить! А во-вторых, мы слишком привыкли к компьютерной, все от того же
Аристотеля идущей логике с ее неизменным "да - нет", "ноль-единица", "или
- или, а третьего не дано".
Еще как дано! И как странно, нелепо, дико порой дано!
Вот я и подошел к тому, что не попало в анналы.
Вскоре после возвращения на Землю, неизбежных докладов, встреч и
прочего шума мы трое - капитан, Василенко и я - вырвались порыбачить, о
чем давно мечтали в полете. Наконец сбылось - берег скромного озера,
березы да ели вокруг, плотоядное чмоканье леща в камышах, молодой месяц в
вечернем небе, ясные огни звезд, проворные спутников и немигающие
геостационаров - все было для нас с Василенко родным и милым. Спали мы,
натурально, в палатке, и - я позже запрашивал обсерватории - в данную
ночь, на данном озере (как, впрочем, и на всей планете) не происходило
ничего особенного, в географическом отношении исключительно. Все было, как
всегда, как в добропорядочном мире и положено, все, кроме единственного.
Утром обнаружилось, что у каждого из нас часы отстали на тринадцать минут.
Сначала, услышав по радио сигнал времени и обнаружив упомянутый факт,
мы легкомысленно пожали плечами. Отстали часы, пусть даже
высокосовершенные, ну и что? С барахлящей техникой, которая считалась
надежной, мы, что ли, не сталкивались, совпадений не видывали?
Увы, долго пробыть в беспечном настроении нам не позволила та самая
наука, которую считают гонительницей чудес. Вероятность одинакового, ни с
того ни с сего, отставания стольких часов сразу было нетрудно прикинуть, и
едва мы это сделали, как нам стало нехорошо. Реализовалось-то нечто
близкое к пресловутому самозакипанию воды в графине! То, что
среднестатистически могло сбыться в объеме Вселенной хорошо, если раз в
миллиард лет!
А тут взяло, да и стряслось с нами. Это в какую же серию необычностей
мы угодили?!
Вид у нас был тогда ошарашенный и, надо думать, преглупый. Разумеется,
кому не лестно стать избранником необычайного и свидетелем доподлинного,
настоящего, несомненного чуда? С другой стороны, не слишком ли много
необыкновенного? И, главное, где это слыхано, чтобы чудо представало в
столь скучном виде? Скучном, невыразительном и потому предельно нелепом.
"Слышали? Чудо с ними, понимаете ли, случилось, часики у них поотстали...
И, заметьте, ровно на тринадцать минут, природа чертову дюжину соблюла и
уважила! Ну, юмористы, ну, шутники..."
А если бы нам и поверили, то какая, между прочим, всему цена? Выпало
редчайшее совпадение, подтвердилась теория вероятностей, так в ее
справедливости и раньше как-то не сомневались...
Не объяснять же всем встречным и поперечным, что психологически мы за
короткий срок повторно столкнулись с чудом, и это второе выглядело
карикатурой на первое!
Мы чувствовали себя так, будто неведомое то ли хихикнуло, то ли плюнуло
нам в лицо. Молча смотали удочки и поспешно, не встречаясь взглядами,
покинули озеро.
Вот, собственно, и вся история... Нелепая, как само чудо, конца не
имевшая. Я вижу на ваших лицах разочарование и вполне вас понимаю, ибо сам
не люблю рассказов, где все вяло обрывается на полуслове, хотя, должен
заметить, именно так чаще всего завершаются житейские истории, а
эффективные, в духе О'Генри, концовки, наоборот, редки в жизни, ибо она -
протяженность, а не завершенность.
Правда, чем больше я к старости задумываюсь над тогдашним... Видите ли,
мы уже который век прилежно изучаем физические, химические и тому подобные
свойства мира. А как насчет свойств поведенческих? Да, именно
поведенческих! Мироздание, конечно, не существо, оно нечто гораздо
большее, чем существо, и в активности с ним ничто не сравнится. Хотя
последнее время мы тоже развили кое-какую активность... И что же тогда
получается по закону обратной связи? Действуя все шире, напористей,
проникая все глубже, мы будим в мироздании гулкое, многоголосое, все
умножающееся эхо, вызываем ответ, подчас столь энергичный, что все
начинает колебаться между расцветом и гибелью, как ясно показал
экологический кризис, и не он один.
Так обстоят дела. А знаем ли мы, с чем, собственно, имеем дело, чью
лапу мы теребим еще так по-щенячьи? Ведет ли себя мироздание как машина
или вселенский канцелярист, для которого все - лишь регламент, мерное
кругодвижение и всеобщая неуклонность? Или, наоборот, перед нами генератор
случайных комбинаций, и мы взаимодействуем со слепым игроком в кости? С
эклектиком, который сочетает в себе черты канцеляриста и анархиста?
Но в абсолютной канцелярии сдох бы самый выносливый щитень. И в хаосе
случайностей он тоже не выжил бы. Не возник бы даже! Как и все остальное,
он мог возникнуть лишь в творящем мире. В творящем, а значит, творческом!
Как странно: говоря о природе, мы прилагаем к ней такие понятия, как
"движение" и "развитие". И лишь обращаясь к себе, мы добавляем слово
"творчество". А ведь мы лишь ее подражатели и пока еще неумелые
последователи! Мы сами существуем лишь потому, что кроме случайностей и
закономерностей, синтеза и распадов, всяких геометрий и физик мирозданию
присуще творческое поведение. Да-да, созидание нового, небывалого, столь
же краеугольного в природе, как температура и время, тяготение и
пространство, энергия и размерность. Иначе как бы из простенькой
первоплазмы Большого Взрыва возникло все необозримое великолепие мира -
звезды и алмазы, ветры и океаны, березы и ландыши, люди и щитни?
Мы не видим вокруг себя чудес, потому что мир полнится ими.
Кстати! Где машиноподобие и канцеляризм, там мерность и скука, а где
творчество, там, кроме серьеза, - озорство и игра. От творящего мироздания
можно и щелчок по носу получить, как мы его получили.
Важно не это. Будучи учениками и продолжателями творческих сил природы,
мы оказываемся на острие копья, которое пронизывает все миллиардолетия
Вселенной! И по этой причине будущее, я так полагаю, принадлежит все-таки
нам, а не щитню.
Хотя, с другой стороны, именно творящий мир многовариантен, и в нем
легко сделать ошибочный шаг.
--------------------------------------------------------------------
Дмитрий Биленкин
ВЕЧНЫЙ СВЕТ
г=========================================================================¬
¦ Сб. Фантастика-81. - Москва, Молодая гвардия, 1981, 352 с. ¦
¦ OCR and spellcheck by Andy Kay, 01 October 2001 ¦
L=========================================================================-
Сначала возникла точка. Система корабельного зрения напряглась, как
человеческий взгляд при попытке разглядеть далекий и смутный предмет. В ту
же миллисекунду Киб зажег над пультом стандартный сигнал.
Но обсервационная была пуста. Киб это знал. Собственно, он существовал
еще и затем, чтобы людям не надо было круглосуточно следить за Пространством
и беспокоиться при появлении вдали обычных, достойных лишь автоматической
регистрации объектов. Похоже, сейчас был тот самый случай. Неизвестный
объект шел по касательной к курсу, расходился с ним и явно ничем не грозил
звездолету. В общем-то, Киб сразу понял, что это такое, и продолжал
вглядываться лишь потому, что человек наделил его острой любознательностью.
Текли минуты, каждая из которых перемещала корабль на миллионы километров
в Пространстве.
Все шло своим чередом.
Не совсем. Конкин, что с ним редко бывало, проснулся раньше времени.
Впрочем, не это его удивило, а ясное, четкое и недвусмысленное, как звонок,
ощущение, что он обязан проснуться.
Откуда оно взялось? С минуту Конкин неподвижно лежал с открытыми глазами.
В каюте было темно, тихо, уютно - Киб берег сон так же надежно, как и
корабль. Быть может, что-то скрывалось в сновидении? Снилась какая-то
авантюрная чепуха, будто он должен проникнуть в некий замок, что-то
разведать в нем, и все шло прекрасно, только уже при выходе из замка
охранник вдруг изумленно уставился на карманы его штанов.
Конкин тоже невольно опустил взгляд и удивился не менее: из его брючных
карманов нагло торчали столовые ложки!
- Что это у вас? - подозрительно вопросил крепколицый страж.
- А это, видите ли, хобби у меня такое... - ответствовал Конкин.
Столь нелепый ответ почему-то развеселил обоих. Тугое лицо охранника
расплылось в понимающей улыбке, а Конкин почувствовал себя беззаботным
зрителем приключенческой, с самим собой в главной роли, комедии. Он весело
шагнул к воротам, но вместо охранника там уже стоял худой, темнолицый и
грустный Дон Кихот в латах.
Это обычное во сне превращение лишь смутно удивило Конкина: однако ему
стало неловко за торчащие из кармана ложки. Но Дон Кихот смотрел дружелюбно,
печальный взгляд карих глаз идальго словно был освещен изнутри мягким
закатным светом, и у Конкина сразу потеплело в груди.
- Хорошо, что вы здесь, - сказал он удовлетворенно.
- Где мне еще быть, как не в памяти? - спокойно проговорил Дон Кихот, и
Конкина поразила понятная лишь в сновидении мудрость такого ответа.
И тут что-то заставило его проснуться. Что? Было время, когда человек
придавал снам слишком большое значение, ибо был уверен, что они полны
очевидного смысла; и было время, когда он вовсе перестал обращать на них
внимание, ибо решил, что в снах нет никакого смысла. Но Конкин, как и любой
человек двадцать первого века, знал, что не следует пренебрегать сигналами
подсознания. Ведь то, что наяву охватывает мысль, не более чем освещенная
поверхность бездонного океана психики.
Не составило труда сообразить, откуда в сновидении взялся Дон Кихот и в
чем смысл его ответа. То была всего лишь фантастическая проекция недавних
слов Зеленина, который любил парадоксы. "Знаешь, что странно? - сказал он
тогда Конкину. - В старину так много писали о "чудесах техники" и не
замечали куда больших "чудес искусства". - "Каких именно?" -
полюбопытствовал Конкин. - "Да самых обычных. Кого ты, например, лучше
знаешь - Гамлета или Шекспира, Дон Кихота или Сервантеса, Робинзона Крузо
или Дефо? Кого мы лучше представляем, кто для нас в этом смысле реальней -
образ или его создатель?" - "Не вижу в этом парадокса". - "А я вижу. Что мы
знаем о тысячах и тысячах современников того же Гамлета, которые
действительно жили, любили, страдали, боролись? Ничего! Будто их не было
вовсе. А вот Гамлет для нас существует. Есть в этом какая-то
несправедливость..."
Выходит, эти слова затронули что-то глубокое, раз они всплыли во сне. Но
при чем здесь четкий, нетерпеливый сигнал "проснись!"?
Разгадка, сколько Конкин ни думал, ускользала. Он знал, что в таких
случаях надо сделать. Забыть, переключиться! Тогда ответ будет искать само
подсознание и, возможно, найдет. Или не найдет, так тоже бывает: человек для
себя все еще самая большая загадка.
А начать следует с обычной разминки, сегодня она особенно кстати.
Сообразив, кто именно сейчас бодрствует, Конкин ткнул кнопку вызова.
- Приятного пробуждения, брат-моллюск! - тотчас плеснулся из динамика
веселый голос Зеленина.
- Старо, - ответил Конкин, одеваясь. - Было.
- Где? Когда? - встрепенулся голос, и Конкин живо представил, как над
изумленным глазом приятеля косо взметнулась бровь, как дрогнула рука с
неизменно зажатым в ней компьютером.
- Впервые образ корабля-скорлупы и, следовательно, людей-моллюсков возник
в одном фантастическом рассказе двадцатого века, - отчеканил Конкин. - Было, старо, лежит на поверхности, как всякая явная ассоциация.
- Эрудит несчастный... - сокрушенно вздохнул голос. - Ладно, твой ход.
- Слово "Конкин". Неявные ассоциации, пожалуйста.
- Двугорбый верблюд! - мгновенно выпалил голос.
- Кон-кин, - медленно повторил Конкин. - Пауза посередине, перегиб,
верблюд. Лежит на поверхности.
- Да, пожалуй, - нехотя согласился Зеленин. - Тогда - утюг!
- Как?
- А-а! Не видишь ассоциации?
- Нет...
- Конкин - конка... Улавливаешь?
- Не припомню такого слова...
- Значит, есть эрудиты получше тебя. Кроме Киба, само собой... Конка -
это такой древний, на лошадях, влекомый по рельсам транспорт. Нечто
архаичное, движимое мускульными усилиями, неповоротливое. Как утюг.
- Здорово! - восхитился Конкин. - Второе ассоциативное производное, это
не банально...
- Тем и живем, - с гордостью сказал Зеленин и отключился.
Конкин покачал головой. Подобная, вроде бы несерьезная гимнастика ума
была для него, как и для всех, развлечением и жесткой, привычной, как
дыхание, необходимостью, ибо давно прошли те времена, когда избавление
кораблей от ракушек почиталось проблемой, но мало кто задумывался, сколь
опасна в быстроизменчивом мире прогресса короста въевшихся стереотипов.
Однако тайная надежда, что эта зарядка, раскачав подсознание, заставит
всплыть причину внезапного пробуждения, не оправдалась.
"Забыть, забыть!" - напомнил себе Конкин.
Мысли Конкина, когда он переступил порог обсервационной, были - так ему,
во всяком случае, казалось - обращены исключительно на дело,
Сигнал о появлении в зоне видимости неизвестного тела он заметил тотчас.
Быстро вгляделся в роспись цифр на табло. Из-за колоссальной удаленности
объекта их точность оставляла желать лучшего, и все же сомневаться не
приходилось: обыкновенный метеорит! Правда, крупный и, очевидно, железный, -
так отражать радарные импульсы мог бы, предположим, чугунный утюг.
"Почему - утюг? - удивился шальному сравнению Конкин. - Ах, да!
Зеленинская ассоциация застряла...".
Он улыбнулся. В Пространстве можно было, чего доброго, наткнуться на
выход в иное измерение, на причинно-следственную флуктуацию, но только не на
утюг. Зато метеорит был в нем такой же банальностью, как змея в лесу. Конкин
слегка скосил взгляд. Ну конечно! Как ни далеко находилось тело от корабля,
как ни расходились их траектории, Киб держал его в прицеле аннигилятора. На
всякий случай... Такие вопросы безопасности Киб решал сам. И мигом занимал
оборонительную позицию.
"Как питекантроп при малейшем шорохе. Еще бы! Мы тоже находимся в
довольно враждебной среде..."
- Что за объект? - на всякий случай спросил Конкин.
- Метеорит класса z-2, достоверность определения 95%, - голос Киба, как
всегда, зазвучал так, словно невидимый собеседник находился рядом. -
Параметры...
- А вдруг это змея? - неожиданно для себя пошутил Конкин и тут же
отметил, что это, скорее всего, дань тому, утреннему...
- Со змеей объект не коррелируется ни по одному параметру, - прозвучал бесстрастный ответ.
Нет, юмором Киб не обладал. Зато он знал, что такое "змея". И что такое
"конка", он тоже наверняка знал. Чего только не знала, не могла, не умела
эта новая модель искусственного интеллекта! Пожалуй, ее способности не были
до конца ясны самим создателям, поскольку эта машина обладала чем-то вроде
подсознания.
Вздохнув, Конкин, вместо того чтобы забыть о метеорите и заняться текущей
работой, спросил:
- Через какое время ты потеряешь метеорит из вида?
- Через семнадцать минут сорок девять секунд, - ответил Киб.
- Ничего нового о нем, конечно, узнать не удастся...
- Только в случае изменения курса. Будет такой приказ?
Еще чего! Изменить курс звездолета ради какого-то метеорита - все равно
что остановить поезд из-за придорожного цветочка. А жаль. Как хорошо сейчас было бы прогуляться по шершавой, в матовых вздутьях, поверхности
космического странника, нарушив однообразие будней, покружиться над изломами темных скал, рукой в перчатке тронуть незнакомую твердь...
У Конкина даже ноги заныли от томительного и сладкого предвкушения
прогулки.
"Сведи к необходимости всю жизнь, И человек сравняется с животным", -
внезапно подумал он словами Шекспира. Что с ним такое сегодня?
- Зеленин...
- Да? - отозвался голос.
- Не хочешь ли ты прогуляться по утюгу? Он в пределах видимости.
- По утю... А, понял! Очередной метеорит, что ли?
- Размерами скорее даже астероид. Я вот что подумал: если можно изменить
место заложения очередного вакуум-полигона, то...
- Исключено, - голос друга сразу обрел жесткость. - Здесь мы не получим
нужных результатов.
- Нет так нет. Жаль.
- Мне тоже, - голос смягчился. - Вот если ты обнаружишь в Пространстве,
допустим, консервную банку...
Конкин с сожалением отключил связь. Железный метеорит. Железный график.
Железные люди. Все кругом из сплошного железа.
- Интересно, можно ли, хотя бы теоретически, натолкнуться в Пространстве
на консервную банку... - пробормотал Конкин, придвигая к себе груду листов с
незаконченными расчетами поведения фридмонов в магнитополяризованном вакууме.
- Докладываю, - внезапно проговорил Киб. - Обнаруженное в Пространстве
тело может оказаться аналогом консервной банки...
- Что-о?!
- ...С вероятностью 0,03.
Спятил!!! Секунду-другую Конкин ошарашенно соображал, кто именно спятил -
он или Киб.
- Что?.. - переспросил он, наконец, слабым шепотом. - Откуда... откуда
такая вероятность?
- Значение реальной, выявленной гравилокатором массы меньше той, которую
при данном объеме мог бы иметь метеорит любого типа, что с вероятностью 0,03
в данный момент наблюдения и указывает на пустотелую природу объекта,
следовательно, на его сходство с любой металлической емкостью.
- Не вижу, - у Конкина пересохло горло, он быстро обежал взглядом хорошо
знакомый ряд цифр. - Не вижу расхождения!..
- Показываю.
Мелькнула серия преобразований; и теперь Конкин понял, в чем дело.
Расхождение масс, того значения, которое ей давал гравилокатор, и
вычисленной по объему тела, предполагаемой плотности его вещества, было
минимальным, на грани погрешности. В сущности, таким расхождением в столь
неопределенных условиях наблюдения можно было и пренебречь.
Киб этого не сделал. Почему?
Да потому что любознательность - тоже страсть, а она осталась
неудовлетворенной! Киб желал сближения с метеоритом не менее Конкина, вот и
все.
Но если объект действительно пустотелый, то...
Нет в Пространстве и быть не может огромной консервной банки. Зато в нем
может оказаться чужой корабль, тело, в физическом смысле весьма схожее с
жестянкой. Правда, нужен человеческий юмор, чтобы прибегнуть к такому
сравнению, а Киб юмором не обладал.
- Вероятность 0,03, - хмурясь от внезапной мысли, проговорил Конкин. - Ты
мог ею пренебречь...
- Мне был задан вопрос.
- Риторический!
- Сожалею, если ошибся. Параметры риторической интонации не всегда
отличимы от параметров прямого вопроса.
Верно, подумал Конкин. И все же странно. Какой-то разгул ассоциаций
сегодня, даже Киб заразился. Может, и ему передалось чужое настроение? Но
выяснять некогда. Надо решать, что делать, - объект вот-вот скроется...
- Какова целесообразность сближения с объектом при столь малой
вероятности, что он окажется инопланетным кораблем? - быстро спросил Конкин.
- Плюс-минус бесконечность, - бесстрастно ответил Киб.
Конкин кивнул. Все правильно. Известен убыток от срыва программы и
совершенно непредсказуема выгода от встречи с чужим звездолетом. Бесконечно
большим может оказаться и ущерб, коль скоро теория неверна и в Галактике
есть высокоразвитые, но агрессивные цивилизации. Никто же о них ничего не
знает, все догадки с большей или меньшей долей вероятности! Достоверен лишь
слабый намек на то, что метеорит способен оказаться искусственным телом.
Так стоит ли проверки ради менять курс и нарушать программу?
Строго говоря, задача не имела решения. То была лотерея, и лучший из
логиков, Киб, это только что подтвердил.
И все же подобные задачи решались испокон века. Благодаря интуиции. "А
что тебе, Киб, подсказывает твоя интуиция?" - едва не спросил Конкин, но
вовремя удержался. Киб не обладал интуицией, ею люди не могли его вооружить,
ибо сами еще как следует не разобрались в том, что же это такое. Хотя и
сумели немного развить в себе. Конкин стремительно нажал кнопку общего
вызова.
Точка росла, все более обретая на экране сходство с рогатой, старинной
подводной миной. Все уже было ясно, но еще никто не сказал ни слова, точно
восклицание могло повлиять на законы механики и выбросить тело из зоны
видимости. В рубке было так тихо, как будто люди перестали дышать, только
лица бледнели по мере того, как невозможное, невероятное - инопланетный
корабль - прорисовывался на экране. И Конкин не знал, чего в его душе больше
- облегчения, ликования, интереса или самого обыкновенного страха.
Его не могло не быть, ибо точно так же, как они держали на прицеле чужой
корабль, тот, в свою очередь, держал на прицеле их. И это упорное молчание!
Никакого ответа ни на один сигнал, никакого встречного поиска: столь
безучастно мог бы вести себя гроб. Или самая настоящая мина.
Машинально Конкин смахнул с лица пот и с недоумением взглянул на ладонь.
Он видел бледные лица друзей, понимал, что сам выглядит так же: тогда откуда
пот? Вроде бы человек бледнеет, когда сосуды сжимаются, а пот выступает,
когда они расширяются... Или не так?
"О чем вы думали в то историческое мгновение?" - быть может, спросят его
когда-нибудь. М-да...
- Пора, - почти беззвучно сказал Зеленин. Все облегченно задвигались, как
будто изменилось что-то. С едва ощутимым толчком от звездолета отделился
зонд. Мгновение спустя он возник на экране. Серебристая в звездном отблеске
капля раскрылась, словно бутон, обратилась в подобие какого-то треножника.
Лиловым трепетным шнуром вдоль оси "треножника" вытянулось пламя.
Уменьшаясь, зонд устремился к чужому кораблю,
Сейчас все должно было решиться. Ни один конструктор, будь он даже из
другой галактики, не мог допустить тесного сближения корабля с инородным
телом. Безмолвный экипаж или кибер, если корабль был беспилотным, обязаны
остановить зонд. Выстрелом? А может, еще и залпом по людям?
Конкин украдкой взглянул на стену рубки, такую прочную и такую тонкую,
слабую перед буйством аннигиляционного огня. Правда, расстояние было еще
велико. Будь на том корабле аннигилятор земного типа, залп ничем не грозил.
Но там, конечно, стоял неземной аннигилятор. Или вообще не аннигилятор...
Неизвестно, что там могло быть. Неизвестно, почему они молчат.
Неизвестно, о чем думают. Оставалось лишь положиться на теорию, которая
утверждала, что у воинственной цивилизации просто нет шанса выйти к звездам,
ибо прежде ее должны растерзать внутренние конфликты. Впрочем, с той минуты
когда люди разглядели чужой звездолет, выбора уже не существовало, - ведь
точно так же те разглядели их.
Лиловый выхлоп зонда обратился в точку. Эта искорка неуклонно
приближалась к миноподобному телу, но пока не встречала отпора. Конкин, как
и остальные, подался вперед, когда на зонде включился видеопередатчик.
Изображение сразу укрупнилось. Теперь бросалось в глаза, сколь огромен
корабль. Его сходство с колоссальной и будто сошедшей с кинолент прошлого
века подводной миной стало еще более разительным из-за каких-то темных, как
наплыв водорослей, вздутий на броне. Повинуясь команде, зонд огибал это
чудовище по параболе, тем уменьшая риск спровоцированного поспешным
сближением отпора.
Возникло обманчивое впечатление, будто чужой корабль поворачивается,
затмевая звезды. И когда, наконец, открылась невидимая прежде часть, тишину
рубки потряс общий возглас: в центре звездолета зияла пробоина!
Едва возглас смолк, как все вскочили, вытянулись в том же порыве
молчания, в каком люди всегда отдавали поч
...Закладка в соц.сетях
