Жанр: Научная фантастика
Осиная фабрика
...за другом и застревали в
кустах, были настолько же результатом
работы поколений фермеров, насколько и результатом размножения поколений овец;
мы сотворили их, мы вылепили их из
диких и умных животных, которые были их предками, чтобы они стали покорными,
глупыми, вкусными производителями
шерсти. Мы не хотели, чтобы он были сообразительными, а до некоторой степени
интеллект и агрессивность
взаимосвязаны. Естественно, бараны умнее, но даже они деградированы идиотками, с
которыми они вынуждены общаться
и которых они вынуждены осеменять.
Тот же принцип применим и к курам, и к коровам, и почти ко всему, к чему
смогли надолго дотянуться наши
жадные, голодные руки. Иногда я думаю: подобное могло случиться и с женщинами,
но хотя эта теория и привлекательна, я
подозреваю - она неправильна.
5
Я пришел домой к ужину, проглотил яичницу, мясо, жареную картошку с
бобами и остаток вечера смотрел
телевизор, доставая изо рта с помощью спички кусочки мертвой коровы.
10: Бегущая собака
Меня всегда раздражало, что Эрик вдруг сошел с ума. Хотя тут и нет
переключателя - нормальный в одну минуту и
душевнобольной в другую - нет сомнений, именно случай с улыбающимся младенцем
запустил нечто в Эрике, неизбежно
закончившееся его разрушением. Часть его не могла принять случившееся, не могла
совместить увиденное с тем, как ему
думалось, должны были обстоять дела. Может какая-то глубоко спрятанная часть
Эрика, погребенная под слоями времени и
роста как римские развалины под современным городом, верила в Бога и не
выдержала осознание того, что если подобное
маловероятное существо есть, оно страдает из-за происходящего с любой из тварей,
которых предположительно оно
сотворило по своему образу и подобию.
Что бы ни сломалось в Эрике, это была слабость, дефект, которого не
должно было быть в настоящем мужчине.
Женщины, как я знаю из сотен, наверное, тысяч фильмов и телепередач, не могут
перенести по-настоящему важных
перемен, которые происходят с ними, например, если их изнасилуют или их
возлюбленный умирает, женщины сходят с ума
и убивают себя, или просто болеют, пока не умрут. Конечно, я понимаю, не все они
так реагируют, но это очевидное
правило, и не следующие ему женщины в меньшинстве.
Должны быть и сильные женщины, женщины с большей частью мужского в
характере, чем у большинства, и я
подозреваю - Эрик был личностью со слишком большой частью женщины в ней.
Чувствительность, желание не обидеть,
тонкий, живой ум были в нем оттого, что он был слишком похож на женщину. До того
отвратительного случая его женская
часть никогда его не тревожила, но в момент чрезвычайных обстоятельств она
оказалась достаточно выраженной и сломала
Эрика. Это вина моего отца, не говоря уже о глупой сучке, которая бросила моего
брата ради другого мужчины. Отец хотя
бы немного виноват из-за первых нескольких лет жизни Эрика, когда он разрешал
своему сыну одеваться, как тому
хотелось и выбирать между платьями и штанами, Хамсворс и Мораг Стоувы правильно
волновались по поводу методов
воспитания племянника и предложили его забрать. Все могло бы быть по-другому,
если бы не странные идеи моего отца,
если бы моя мать не презирала Эрика, если бы Стоувы забрали его раньше, но все
случилось как случилось, и я надеюсь:
отец винит себя в той же степени, как виню его я. Я хочу, чтобы он постоянно
ощущал груз своей вины, ночей бы не спал
из-за нее, а когда все же уснет, видел бы кошмары, от которых бы просыпался
покрытый потом в прохладные ночи. Он это
заслужил.
Вечером после моего похода по холмам Эрик не звонил, Я пошел спать
довольно рано, но я бы услышал звонок
телефона, а я спал после своего долгого путешествия без помех. На следующее утро
я встал как обычно, прогулялся по песку
в прохладе утра и вернулся вовремя к хорошему, большому завтраку.
В доме стало очень жарко, душно даже с открытыми окнами, я не находил
себе места, а отец был спокойней, чем
обычно. Я бродил по комнатам, выглядывая в окна, ложась на подоконники,
осматривая прищуренными глазами землю.
Наконец отец задремал в шезлонге, я пошел в мою комнату, переоделся в майку и
тонкий жилет с карманами, заполнил их
полезными вещами, перебросил через плечо рюкзак и пошел осмотреть подступы к
острову и, может быть, свалку, если там
не будет слишком много мух.
Я надел темные очки и коричневые "Поляроиды" сделали цвета ярче. Я начал
потеть как только вышел из дверей.
Теплый, почти не охлаждающий ветерок нерешительно пытался дуть со всех сторон и
приносил запах травы и цветов. Я
размеренно шел тропинке, по мосту, по берегу залива и вдоль течению ручья,
перепрыгивая через небольшие его
ответвления и притоки, направляясь к участку, где можно строить дамбы. Потом я
повернул на север, поднялся на цепочку
смотрящих на море дюн и шел по их песчаным верхушкам, не обращая внимание на
жару и усилие, которое потребовалось
для карабканья по их южным склонам, я хотел смотреть на юг.
Воздух дрожал на жаре, все стало неопределенным и колеблющимся. Когда я
дотронулся до песка, он оказался
раскаленным, насекомые всех форм и размеров жужжали и толклись вокруг меня. Я
отмахивался от них.
Вытирая пот, время от времени я смотрел в бинокль, поднимал его к лицу и
смотрел на округу сквозь
колеблющийся от тепла воздух. Кожа головы чесалась от пота, промежность тоже
чесалась. Я чаще, чем обычно, проверял
вещи, которые принес с собой, рассеянно взвешивая на руке мешочек с железками,
трогая нож Боуи и катапульту на
брючном ремне, проверяя, не потерял ли я зажигалку, бумажник, зеркальце, ручку и
бумагу. Я выпил воды из фляжки, хотя
вода была уже теплая и затхлая.
Когда я посмотрел на песок и лениво плещущее море, я увидел интересные
штуки, выброшенные прибоем, но я
остался в дюнах; когда было нужно, я поднимался на высокие дюны, двигаясь на
север через ручьи и болотца, за Воронку и
место, которое я никак не назвал, откуда улетела Эсмерельда.
Я думал об обоих только после того как прошел мимо.
Примерно через час я повернул от моря, потом на юг, шел вдоль последних
дюн, смотрел на неровные пастбища,
где овцы медленно, как опарыши, двигались и ели. Один раз я остановился и
наблюдал за огромной птицей, которая
кружилась высоко в чисто голубом небе, поднимаясь по спирали на восходящих
воздушных потоках, она поворачивала туда
и обратно. Ниже ее летали несколько чаек, их крылья были расправлены, белые шеи
указывали в разные стороны, чайки чтото
искали. Высоко на склоне дюны я нашел мертвую лягушку, высохшую, на спине ее
запеклась кровь, лягушка была вся в
песке, и я удивился, как она туда попала. Вероятно, ее уронила птица.
Наконец я одел зеленую кепку, защитив глаза от блеска солнца. Я прошел по
дорожке, которая была на одном
уровне с островом и домом. Я шел, останавливаясь посмотреть в бинокль.
Легковушки и грузовики блестели сквозь
деревья, дорога была примерно в миле от меня. Пролетел вертолет, скорее всего он
направлялся к буровым или
нефтепроводу.
Сквозь ряды молодых деревьев я дошел до свалки вскоре после полудня. Я
сел в тени дерева и внимательно
проинспектировал свалку, используя бинокль. Зарегистрировал несколько чаек, но
людей не было. Небольшой дымок
поднимался от костра в центре свалки, вокруг него был разбросан мусор из города
и его окрестностей: картон и черные
пластиковые мешки, блестящая, местами побитая, белая поверхность старых
стиральных машин, газовых плит и
холодильников. Бумажки поднимались и с минуту кружились в начинающихся
смерчиках, но падали обратно. Я прошел по
свалке, смакуя ее гнилой, сладковатый запах. Я ударил по нескольким обломкам,
перевернул пару интересных кусков
ботинком, но не смог рассмотреть ничего стоящего. Одна из причин, по которой в
прошлые годы мне начала нравиться
свалка, была та, что она никогда не остается прежней, она движется как нечто
огромное и живое, расползаясь как громадная
амеба, поглощая землю и мусор. Но сегодня она выглядела усталой и скучной. Из-за
этого я был нетерпелив, почти сердит.
Я бросил пару флаконов из-под аэрозолей в слабый костер, горящий в центре
свалки, но даже это мало меня развлекло, они
тихо хлопнули в бледных языках пламени. Я ушел со свалки и снова двинулся на юг.
В километре от свалки, около ручейка, было большое бунгало с окнами на
море. Оно было заперто, на неровной
дороге, ведущей к дому и в дюнах за ним не было свежих следов. По этой дороге
Вилли, один из друзей Джеми, однажды
прокатил нас на микроавтобусе, мы ездили по песку и скользили вниз со склонов.
Сквозь окна я заглянул в пустые комнаты, там была старая разнокалиберная
мебель, выглядевшая пыльной и
заброшенной. Старый журнал лежал на столе, один угол его пожелтел от солнца. Я
сел и допил воду в тени дома, снял кепку
и вытер лоб носовым платком. Я услышал приглушенные взрывы вдали, где-то на
берегу моря, самолет прогремел над
спокойной водой и улетел на запад.
Недалеко от дома начинались низкие холмы, покрытые дроком и согнутыми
ветром деревьями. Я навел на них
бинокль, отмахиваясь от мух, и моя голова начала побаливать, а язык высох, хотя
я только что выпил теплой воды. Когда я
опустил бинокль и одел очки, я услышал это.
Кто-то завыл. Какое-то животное - Боже мой, надеюсь, подобные звуки
издавал не человек - кричало, его пытали.
Это был тонкий, агонизирующий вопль, нота, которую животное могло издавать
только in extremis, звук, который не
должно издавать ни одно живое существо.
Я сидел, и с меня капал пот, высыхал, я был болен от испепеляющей жары,
но я задрожал. Я затрясся от холода с
головы до ног как пес, отряхивающий воду. Волоски на тыльной стороне шеи
отлепились от пленки пота и встали дыбом. Я
быстро встал, зацепившись руками за теплую деревянную стену дома, бинокль
колотился о грудь. Крик прилетел с холмов.
Я поднял очки на лоб, взялся за бинокль, задевая им кости глазниц, когда боролся
с колесиком, которое наводит резкость.
Мои руки дрожали.
Черный силуэт, за которым тянулся дым, выстрелил из кустов. Он сбежал по
склону, по желтеющей траве, под
изгородью. Мои руки скачками двигали бинокль, я пытался следовать за силуэтом. В
воздухе висел вой, тонкий и ужасный.
Я потерял беглеца за кустом, затем снова увидел его, горящего, бегущего и
прыгающего через траву и осоку. Рот у меня
совсем пересох, я не мог глотать, я кашлял, но бежал за животным, оно
соскальзывало и поворачивало, взвизгивало и
подпрыгивало в воздух, падая и вскакивая. В нескольких сотнях метров от меня и
на таком же расстоянии от подножия
холма оно исчезло из вида.
Я быстро перевел бинокль обратно, посмотреть на вершину холма, тщательно
проверил всю цепочку холмов, вдоль,
вниз, обратно, вверх, опять вдоль, остановился пристально осмотреть куст,
помотал головой, опять осмотрел все холмы.
Какая-то безответственная часть меня подумала, что в фильмах, когда кто-то
смотрит в бинокль, и зрители видят картинку,
которую предположительно видит герой, это всегда восьмерка, лежащая на боку, но
когда я смотрю в бинокль, я вижу
более-менее правильный круг. Я опустил бинокль, быстро оглянулся вокруг, никого
не увидел, тогда я выбежал из тени
дома, перескочил через невысокий проволочный забор, обозначавший сад и побежал к
холмам.
Около холма я постоял несколько секунд нагнувшись, так, что голова была
на уровне колен, я тяжело дышал, пот
капал с волос на траву у ног. Майка приклеилась к телу. Я уперся руками в колени
и поднял голову, напрягая глаза, я
рассматривал дрок и деревья на вершине. Я глянул вниз, на поля, на следующую
линию кустов дрока, отмечавшую просеку
железной дороги. Я побежал трусцой вдоль холмов, поворачивая голову туда-сюда,
пока не нашел пятно горящей травы. Я
его затоптал, поискал следы и нашел их. Я побежал быстрее, не обращая внимания
на протестующие горло и легкие, снова
нашел горящую траву и занимающийся куст дрока. Я их потушил и двинулся дальше.
В небольшой долине на другой стороне холмов деревья росли почти
нормально, только их вершины, которые
поднимались над гребнем, были искривлены ветром и наклонены от моря. Я сбежал в
травянистую долину, в движущийся
узор теней от медленно колышущихся листьев и веток. Там был камни, окружавшие
почерневший центр. Я посмотрел
вокруг и увидел пятно примятой травы. Остановился, успокоился и опять посмотрел
вокруг, но больше ничего не заметил.
Я подошел к камням, потрогал их и пепел в центре. Все было горячее, слишком
горячее, я мгновенно отдергивал пальцы,
хотя все было в тени. Пахло бензином.
Я выбрался из долинки, залез на дерево, успокоил себя и медленно осмотрел
местность вокруг, применяя, когда
было нужно, бинокль. Ничего.
Я спустился с дерева, секунду постоял, глубоко вдохнул и сбежал по
смотрящему на море склону холма,
направляясь по диагонали к месту, где было животное. Один раз я изменил
направление движения, чтобы затоптать
небольшой огонь. Я испугал пасущуюся овцу, перепрыгнул через нее, овца
остолбенела и поскакала прочь, мекая.
Пес лежал в ручье, вытекающем из болота. Он был еще жив, но большая часть
его черного меха сгорела и кожа под
ним была красной и сочилась жидкостью. Собака дрожала в воде и я дрожал вместе с
ней. Подняв голову из воды, она
увидела меня единственным целым глазом. В луже вокруг собаки плавали кусочки
свалявшейся, полусгоревшей шерсти. Я
почувствовал запах сожженного мяса и в горле, чуть пониже кадыка, появился
комок.
Я достал мешочек с железками, положил одну из них в катапульту, отцепив
ее от ремня, вытянул руки, ладонь
оказалась около лица, где она намокла от пота, потом отпустил катапульту.
Голова пса дернулась, упала вниз, животное отнесло от меня течением и
перевернуло. Тело проплыло немного,
натолкнулось на берег. Из дырки, где раньше был единственный целый глаз,
просочилось немного крови. "Придет Франк", -
прошептал я.
Я вытащил пса из ручья, вырыл яму в торфянистой земле, давясь время от
времени рвотой из-за запаха трупа.
Похоронив животное, я опять посмотрел вокруг, учел слегка усилившийся ветер,
отошел в сторону и зажег траву. Огонь
побежал по последним следам огненного пути собаки и по ее могиле. Я остановился
у ручья, куда, как мне казалось, должна
была прибежать собака, и затоптал несколько костерков на дальнем берегу, куда
ветром перенесло угольки.
Когда все было сделано, я повернул в сторону дома и побежал.
Домой я добрался без происшествий, выхлебал две пинты воды, попробовал
расслабиться лежа в прохладной ванне,
около которой стоял пакет апельсинового сока. Я еще долго дрожал и смывал запах
гари с волос. Запах жарящихся овощей
приплыл с кухни, где отец готовил обед.
Я был уверен: я почти встретился с братом. Это было не место его ночевки,
решил я, но он был там, и я чуть-чуть
разминулся с ним. С одной стороны, я был рад, что не увидел его, в этом было
трудно признаться, но это так. Я опустился в
ванне, вода сомкнулась надо мной.
Я спустился на кухню в халате, отец сидел за столом в шортах и тенниске,
локти на столе, уставившись в
"Инвернесский Курьер". Я поставил пакет с апельсиновым соком в холодильник и
поднял крышку кастрюли, в которой
охлаждалось кэрри. Миска с салатом стояла на столе. Отец переворачивал страницы
газеты, игнорируя меня.
- Горячее? - спросил я за неимением лучшего вопроса.
- Х-н-н-х.
Я сел на противоположном конце стола. Отец перевернул еще страницу. Я
кашлянул.
- Около нового дома был огонь. Я его увидел. Я пошел и погасил его, -
сказал я, оправдываясь.
- Погода такая, - сказал отец, не посмотрев вверх. Я кивнул, почесал
лобок сквозь халат.
- Я слышал прогноз погоды, все должно измениться завтра вечером, - я
пожал плечами. - Так передали.
- Ну, поживем - увидим, - сказал отец, возвращаясь к первой странице,
потом поднялся и проверил кэрри. Я еще
раз кивнул, играя с концами завязки халата и небрежно посмотрел на газету. Отец
нагнулся над плитой и понюхал смесь в
кастрюле. Я не отрывал глаз от газеты.
Я посмотрел на отца, поднялся, подошел к стулу, на котором он сидел
раньше, стал как будто я смотрел в дверной
проем, но на самом деле мои глаза были скошены в газету. Внизу страницы, слева,
был заголовок "ЗАГАДОЧНЫЙ ПОЖАР
В КОТТЕДЖЕ". Незадолго до выхода номера в печать дом к югу от Инвернесса
внезапно сгорел. Полиция проводит
расследование.
Я вернулся на свое место за столом и сел на стул.
Мы съели кэрри и салат, я снова начал потеть. Я думал, что я
ненормальный, когда однажды заметил, что после
кэрри на следующее утро мои подмышки пахли специями, но с Джеми случилась такая
же история, и теперь я чувствую
себя получше. Кэрри я заедал бананом и йогуртом, но оно все равно было слишком
острое, а отец, у которого к кэрри
мазохистский подход, не доел почти половину своей порции.
Я продолжал сидеть в халате и смотрел в холле телевизор, когда зазвонил
телефон. Я пошел было к двери, но
услышал, как отец вышел из кабинета ответить на звонок, поэтому я остался у
двери - слушать. Я мало что услышал, но
затем застучали шаги по лестнице, и я бросился обратно к креслу, плюхнулся в
него, положил голову на спинку, закрыл
глаза и открыл рот. Отец открыл дверь.
- Франк, тебя.
- Хм? - медленно сказал я, приоткрывая глаза, посмотрел на телевизор,
затем поднялся, слегка пошатываясь. Отец
оставил дверь открытой и ушел в кабинет. Я подошел к телефону.
- Мм? Алло?
- Аллоу, это Френк? - сказал очень английский голос.
- Да, алло? - Озадаченно сказал я.
- Хе-хе, Франки, - закричал Эрик. - Я тут, в гуще лесов и по-прежнему ем
горячих собак! Хо-хо! Как ты там, мой
юный друг? Звезды пророчат удачу? Ты под каким знаком родился? Я забыл.
- Пса.
- Ого! Точно?
- Да. А ты? - спросил я, покорно следуя одному из старых ритуалов Эрика.
- Я - Рак! - крикнул он в ответ.
- Доброкачественный или злокачественный? - устало спросил я.
- Злокачественный! - крикнул Эрик. - У меня вши! - я отодвинул трубку от
уха, а Эрик бушевал.
- Слушай, Эрик... - начал я.
- Как ты? Как дела? Какдела? Ты в порядке? Чтоподелываешь? Аты? Где
сейчас твоя голова? Откуда ты родом?
Боже, Франк, знаешь ли ты, почему "Вольво" свистят? Ну, я тоже не знаю, но какая
разница? Что сказал Троцкий? "Мне
нужен Сталин так же, как мне нужна дырка в голове" Ха-ха-ха-ха! Вообще-то мне не
нравятся немецкие машины, у них
фары расположены слишком близко друг к другу. Ты в порядке, Франки?
- Эрик...
- В постель, спать, возможно, мастурбировать. А, не гладь меня против
шерсти! Хо-хо-хо!
- Эрик, - сказал я, посмотрев вокруг и вверх по лестнице, убедившись, что
отца не было видно. - Ты заткнешься?
- Что? - обиженно спросил Эрик.
- Собака, - зашипел я. - Видел сегодня ту собаку. Около нового дома. Я
был там. Я ее видел.
- Какую собаку? - сказал Эрик удивленно. Я услышал, как он глубоко
вздохнул и что-то стукнуло на заднем плане.
- Не пытайся меня запутать, Эрик, я ее видел. Я хочу, чтобы ты прекратил,
понял? Не трогай собак. Ты меня
слышишь? Ты понял? Ну?
- Что? Какие собаки?
- Ты слышал. Ты слишком близко. Не трогай собак. Оставь их в покое. И
детей тоже. И червей. Забудь. Приходи,
увидимся. Если хочешь - это было бы здорово - но горящих собак и червей не
нужно. Я серьезно, Эрик. Поверь мне.
- Поверить чему? О чем ты? - он спросил грустным голосом.
- Ты слышал, - сказал я и положил трубку. Я стоял около телефона и
смотрел на лестницу. Через несколько секунд
опять зазвонил телефон. Я поднял трубку, услышал гудки и положил ее на аппарат.
Постоял там несколько минут, но
больше ничего не произошло.
Когда я возвращался в холл, из кабинета пришел отец, вытирая руки о
тряпку, сопровождаемый странными
запахами, глаза его были расширены.
- Кто это был?
- Джеми, - сказал я "смешным голосом".
- Хххх - с явным облегчением сказал он и ушел.
Если не считать отрыжку, вызванную кэрри, отец вел себя тихо. Вечером
стало прохладней, я вышел погулять и
обошел вокруг острова. С моря набежали облака, закрывая небо как дверь, которая
заперла жару над островом. Гром без
молнии ворчал на другой стороне холмов. Я спал неспокойно, лежал, потея и
дергаясь, поворачиваясь на кровати, пока
кровавый не рассвет поднялся над песками острова.
11: Транжира
Я проснулся после неспокойного сна, одеяло лежало на полу около кровати.
Но я все равно вспотел. Я встал, принял
душ, тщательно побрился и забрался на чердак, пока там не стало слишком жарко.
На чердаке было очень душно. Я открыл
окно и высунул голову наружу, вглядываясь через бинокль в землю позади и море
впереди. Небо было закрыто облаками,
свет казался уставшим, и ветер был затхлый. Я немного повозился с Фабрикой,
накормил муравьев и паука, и венерину
мухоловку, проверил провода и батарейки, стер пыль со стекла над циферблатом,
смазал дверцы и другие механизмы,
большей частью для того, чтобы успокоиться. Я стряхнул пыль с алтаря и аккуратно
все на нем расставил, проверил
линейкой, что баночки и все остальное было расположено строго симметрично.
Я начал потеть еще до того, как спустился, но мне было лень опять
принимать душ. Отец уже встал и приготовил
завтрак, пока я смотрел утреннюю субботнюю передачу, Мы ели молча. Я обошел
остров, заглянув в Бункер и забрав оттуда
мешок с Головами для возможной починки Столбов во время их обхода.
Обойти их заняло больше времени, чем обычно, потому что я много раз
останавливался, поднимался на вершину
ближайшей дюны, чтобы осмотреть округу. Я ничего не заметил. Головы на
Жертвенных столбах были в хорошем
состоянии. Мне пришлось заменить пару мышиных голов, но и только. Остальные
головы и вымпелы были нетронуты. На
обращенном к центру к большой земле склоне дюны, которая была напротив центра
острова, я нашел мертвую чайку.
Я забрал голову и бросил все остальное около Столба. Я положил голову,
которая уже начинала вонять, в
полиэтиленовый пакет, а его положил к уже засушенным в Мешок с Головами.
Я услышал, а потом и увидел как поднялись птицы, кто-то прошел по
тропинке, но я знал, что это просто миссис
Клэмп. Я взобрался на дюну посмотреть и увидел, как она ехала по мосту на своем
старом велосипеде. Когда она исчезла за
дюной около дома, я бросил взгляд на пастбище, но там не было ничего нового,
лишь овцы и чайки. Со свалки поднимался
дым, и я слышал размеренное ворчание старого дизеля на железной дороге. Небо
было в облаках, но яркое, ветер липкий и
неуверенный. На море около горизонта я видел золотые полоски - вода блестела под
разрывами в облаках - но они были
очень, очень далеко.
Я обошел все Жертвенные Столбы, потом в течение получаса радовал себя
стрельбой по мишени около старой
лебедки. Я поставил несколько пустых консервных банок на старое железо барабана,
отошел на тридцать метров и сбил их
все из катапульты, мне понадобилось только три дополнительные железки для шести
банок. Когда я нашел все снаряды,
кроме большого подшипника, я поставил банки на место, вернулся на прежнюю
позицию, и стал бросать по бакам камни,
теперь мне понадобилось четырнадцать камней, чтобы сбить их все. Закончил я
метанием ножа в дерево около старого
загона для овец и был рад убедиться, что правильно определяю нужное число
поворотов ножа, лезвие каждый раз входило
прямо в изрезанную кору.
Дома я помылся, сменил тенниску, пришел на кухню и вовремя: миссис Клэмп
подавала первое, которое почему-то было обжигающим бульоном. Я помахал
над ним ломтиком мягкого, пахучего
белого хлеба, а миссис Клэмп нагнулась над своей тарелкой и шумно прихлебывала,
отец крошил хлеб из отрубей, в
котором, похоже, были стружки, над своей тарелкой.
- Как поживаете, миссис Клэмп? - вежливо спросил я.
- О, у меня все в порядке, - сказала миссис Клэмп, сдвигая вместе брови,
похожие на лохматый конец шерстяной
нити, выбившийся из носка. Она закончила гримасу и посмотрела на ложку, с
которой капало, она держала ложку около рта,
говоря. - О, да, у меня все в порядке.
- Горячее, правда? - сказал я и замычал, продолжая обмахивать хлебом
бульон, а отец посмотрел на меня,
нахмурившись.
- Лето, - объяснила миссис Клэмп.
- О, да, - сказал я, - а я и забыл.
- Франк, - неотчетливо сказал отец, его рот был полон овощей и стружки. -
Я не уверен, что ты помнишь
вместимость наших ложек.
- Одна шестнадцатая пинты? - невинно спросил я.
Он сердито уставился на меня и отпил немного супа. Я продолжать махать,
остановившись только, чтобы
отодвинуть коричневую пленку, которая собиралась на поверхности моего бульона.
Миссис Клэмп опять отхлебнула
бульона.
- И как там в городе, миссис Клэмп? - спросил я.
- Отлично, насколько я знаю, - миссис Клэмп сказала супу. Я кивнул. Отец
дул в свою ложку.
- У Макисов пропала собака, так мне сказали, - добавила миссис Клэмп. Я
слегка поднял брови и озабоченно
улыбнулся. Отец перестал дуть и поднял глаза, суп стекал с ложки, конец которой
стал медленно опускаться после
заявления миссис Клэмп, звук отдавался в комнате как звук мочи, льющийся в
унитаз.
- Неужели? - сказал я, продолжая махать. - Какая жалость. Хорошо, что
моего брата здесь нет, а то бы его тут же
обвинили, - я улыбнулся, посмотрел на моего отца, потом вернулся к миссис Клэмп,
она смотрела на меня сузившимися
глазами сквозь пар от ее супа. В куске хлеба, которым я охлаждал бульон,
образовалась трещина и он разломился. Я ловко
поймал отвалившийся край свободной рукой и положил его на мою тарелку для
второго, взял ложку и нерешительно
попробовал бульон.
- Хм, - сказала миссис Клэмп.
- Сегодня миссис Клэмп не смогла привезти твои котлеты, - сказал отец,
кашлянув на "не", - вместо них она
привезла тебе фарш.
- Профсоюзы, - хмуро пробормотала миссис Клэмп, плюнув в свою тарелку.
Я поставил локоть на стол, оперся щекой о кулак и озадаченно посмотрел на
миссис Клэмп. Безрезультатно. Она не
смотрела вверх, наконец я мысленно пожал плечами и продолжал пить. Отец опустил
ложку, вытер лоб рукавом и
попытался вынуть ногтем что-то застрявшее между двух верхних зубов, я полагаю,
это был кусочек стружки.
- Вчера около нового дома я уви
...Закладка в соц.сетях
